Зависть богов

      Два дня.       Сорок восемь часов.       Две тысячи восемьсот восемьдесят минут.       Гермиона смотрела на часы каждые пятнадцать минут, и время, издеваясь, ползло медленнее, чем улитка по Запретному лесу. Она пыталась читать — буквы расплывались. Пыталась помогать отцу с бумагами — перепутала все папки. Пыталась спать — ворочалась до утра, глядя в потолок и перечитывая письмо Беллатрикс в сотый, тысячный раз.       «Я тоже скучаю. Так, что это физическая боль».       «Но я не простила….»       Эти слова жгли под веками, отпечатались на внутренней стороне век. Она закрывала глаза — и видела её. Открывала — и искала взглядом письмо, чтобы убедиться, что это не сон.       И вот наступил долгожданный день.       Семь утра. Гермиона проснулась за час до будильника — сердце колотилось так, будто она уже опаздывала. Вскочила, подбежала к столу, где лежало письмо. На месте. Никуда не исчезло. Значит, всё правда.       Восемь утра. Она позавтракала, но не запомнила, что ела. Мама что-то говорила — она кивала, не слыша. Мысли были там, в Хогсмиде, в «Трёх мётлах», где ровно в три...       Девять утра. Гермиона открыла шкаф и впала в ступор. — Боже, — выдохнула она, глядя на ряд одежды. — В чем я пойду?       Проблема была не в отсутствии выбора. Проблема была в его избыточности и полном непонимании, что уместно.       Свитер? Слишком повседневно. Она идёт на встречу с женщиной, по которой сходит с ума, а не в библиотеку.       Платье? Слишком официально. Она не на приём к министру.       Джинсы и рубашка? Слишком обычно. Она хочет, чтобы Беллатрикс увидела её... другой. Лучше. Красивее.       Гермиона схватила первое попавшееся — тёмно-синее платье чуть выше колена, простое, элегантное. Приложила к себе. Посмотрела в зеркало. — Глупо, — сказала она своему отражению. — Ты в нём как на выпускной собралась.       Повесила обратно. Достала чёрные брюки и белую блузку. Строго. Сдержанно. По-деловому. — Ты идёшь на встречу с бывшей любовницей, а не на собеседование, — прошипела она. — Сними это.       Сняла. Швырнула на кровать.       Джинсы. Светло-голубые, любимые, разношенные. Сверху — мягкий серый лонгслив, подчеркивающий цвет глаз. Просто. Удобно. По-домашнему. — Может, она хочет видеть настоящую тебя? — спросила Гермиона у зеркала. — А не наряженную куклу?       Зеркало молчало, но взгляд отражения был скептическим.       Она снова открыла шкаф. Вытащила всё, что там было. Разложила на кровати. Кровать исчезла под грудой ткани. — Так, — сказала она вслух, пытаясь дышать ровно. — Систематизируем. Холодно? В Хогсмиде всегда прохладно, там всегда сыро. Значит, нужно что-то тёплое. Но не громоздкое. Она должна видеть... тебя. Фигуру. Силуэт.       Она схватила тёмно-зелёное платье с длинным рукавом. Шерсть, тонкая, мягкая. Облегающее, но не вульгарное. Длина чуть ниже колена. С ним можно надеть сапоги — высокие, на каблуке, те самые, что купила в прошлом году и ни разу не носила.       Гермиона надела платье. Посмотрела в зеркало.       Зелёный подчёркивал глаза. Делал их ярче, глубже. Платье сидело идеально — не слишком обтягивающе, но достаточно, чтобы угадывались формы. Сапоги добавляли роста, делали ноги длиннее. — Годится, — выдохнула она.       Но расслабляться было рано.       Волосы.       Гермиона посмотрела на свою гриву — густую, непокорную, вечно живущую собственной жизнью — и ужаснулась. За эти месяцы дома она почти перестала за ними следить. Просто собирала в пучок и забывала. А сейчас... — Нет, нет, нет, — забормотала она, хватая расчёску. — Только не сегодня. Только не сегодня.       Она расчёсывала, и волосы пушились, вставали дыбом, отказывались укладываться. Она брызгала водой — становилось хуже. Пыталась заплести — выходили кривые, неровные косы, от которых пахло деревенщиной. — Чёрт! — рявкнула она, швыряя расчёску на пол.       В дверь постучали. — Гермиона? — голос матери, осторожный, обеспокоенный. — У тебя всё в порядке? Я слышала... — Всё нормально, мам! — крикнула Гермиона, пытаясь звучать спокойно. — Просто... просто волосы.       Пауза. Потом мамин голос, мягче: — Хочешь, я помогу?       Гермиона закрыла глаза. Ей было двенадцать, когда мама в последний раз помогала ей с волосами. Сейчас ей двадцать два, и она стоит посреди комнаты, окружённая грудой одежды, с расчёской в руке и паникой в глазах. — Да, — выдохнула она. — Помоги, пожалуйста.       Миссис Грейнджер вошла, окинула взглядом погром на кровати, вздохнула, но ничего не сказала. Подошла к дочери, взяла расчёску. Начала аккуратно расчёсывать, распутывая колтуны с терпением, на которое способны только матери. — Рассказывай, — сказала она тихо. — Я иду на встречу, — ответила Гермиона, глядя прямо перед собой. — С ней. — Я поняла. Ты поэтому ночь не спала? Поэтому уже три часа выбираешь одежду? — Я хочу... я должна... — Гермиона запнулась. — Я не знаю, как ей понравиться. Не знаю, что она хочет видеть. Я вообще ничего не знаю, мама. Я только знаю, что сердце выпрыгивает из груди, и я боюсь, что когда увижу её — просто рухну в обморок, как какая-нибудь викторианская барышня.       Миссис Грейнджер улыбнулась в отражении. — Ты никогда не была викторианской барышней, милая. Ты — Гермиона Грейнджер, которая прошло через очень многое, дорогая. Ты справишься и с этим.       «Ты даже не представляешь, мама…я не могу рассказать то, что сделали со мной. Но что более удивительно — я не хочу это мусолить. Я знаю, что его наказали. Его лишили палочки и его магическое ядро нестабильно. Это лучшее наказание. Все, Гермиона. Мы отпускаем с тобой это. Твоя главная задача — сделать все, чтобы Беллатрикс простила тебя». — Это другое, — прошептала Гермиона. — С магами было проще. Там было понятно, кто враг, кто друг, какое заклинание применить. А тут... тут я беззащитна. Одно её слово — и я разобьюсь.       Мать закончила с волосами — они лежали мягкими волнами, обрамляя лицо. Не идеально гладкие, но живые, настоящие. Гермиона смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Глаза блестели, щёки горели румянцем, губы прикушены от волнения. — Ты красивая, — сказала мать. — Ты всегда красивая, но сейчас особенно. Потому что живая. Потому что любишь. — Я боюсь, — призналась Гермиона. — То, что я сделала…то, что предала её… — Бояться — нормально. Это значит, что тебе не всё равно. — Мать обняла её сзади, прижалась щекой к плечу. — Просто будь собой, милая. Если она полюбила тебя однажды — значит, полюбила за то, кто ты есть. Не за одежду и не за причёску.       Гермиона кивнула. Сглотнула комок в горле.       Мать ушла, оставив её заканчивать сборы в одиночестве. Гермиона смотрела на часы. Полдень. Три часа до встречи. Час дороги. Два часа мучительного ожидания.       Она надела платье. Сапоги. Накинула сверху лёгкое пальто — тёплое, но не громоздкое. Взяла сумку — маленькую, только для необходимого: палочка, зеркальце, помада, на всякий случай, хотя она почти не красилась, письмо Беллатрикс, она не могла оставить его дома.       Взглянула на себя в зеркало в последний раз. — Ты справишься, — сказала она отражению. — Ты должна справиться.       Отражение кивнуло, но глаза у него были испуганные.       Она вышла из комнаты, спустилась вниз. Родители ждали в гостиной — делали вид, что читают, но на самом деле следили за ней. — Я пошла, — сказала Гермиона. — Вернусь... не знаю когда. Не ждите. — Будь осторожна, — сказал отец. — Мы любим тебя, — добавила мать.       Гермиона кивнула, боясь, что если откроет рот — разрыдается. Вышла за дверь. Остановилась на пороге. Глубокий вдох. Ещё один.       И аппарировала.       Хогсмид встретил её сырым весенним воздухом, запахом пива из «Трёх мётлов» и оглушительным стуком собственного сердца. Она стояла на окраине деревни и смотрела на знакомые крыши.       Два часа пятнадцать минут.       Она приехала раньше. Намного раньше. Но заходить в паб сейчас, сидеть там одной, ждать — это было выше её сил. Она решила пройтись. Убить время. «Или себя…» Успокоиться.       Она прошла мимо «Сладкого королевства», мимо «Зонко», мимо дома, где когда-то... нет, не думать. Мимо тропинки, что вела к школе, где училась. Мимо скамейки, на которой они с Гарри и Роном закидали снежками Драко...       Время тянулось. Гермиона смотрела на часы каждые две минуты. Без пятнадцати три. Без десяти. Без пяти.       Пора.       Она подошла к «Трём мётлам». Дверь была тяжёлой, дубовой. Она положила ладонь на ручку и замерла. Сердце билось так громко, что, наверное, было слышно внутри.       «Она там? Уже пришла? Ждёт? Смотрит на дверь?»       Гермиона закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. — Будь что будет, — прошептала она.       И толкнула дверь.

***

      Сова с ответом Гермионы улетела ещё вчера. Короткое, почти деловое: «Суббота, три часа. „Три метлы“. Я буду ждать». Никаких «скучаю», никаких признаний. Только факты. Только согласие.       Беллатрикс смотрела на это письмо уже который час, и в груди разрасталось что-то тёплое и пугающее одновременно. Она согласна. Она придёт. Она будет там, в «Трёх мётлах», в это воскресенье.       А сегодня — суббота.       Беллатрикс проснулась задолго до рассвета. Просто открыла глаза и поняла: спать больше не получится. Мысли уже неслись вскачь, обгоняя друг друга, и в центре каждой было одно имя — Гермиона.       Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как за окном просыпается замок. Где-то далеко хлопнула дверь, прошаркали чьи-то шаги, ветер шевелил листву за окном. Обычное утро. Абсолютно необычный день.       Вставать не хотелось. Лежать — тоже. Беллатрикс чувствовала себя натянутой струной — чуть сильнее надави, и лопнет. Она заставила себя подняться, принять душ, одеться в обычную домашнюю мантию. Делать вид, что сегодня такой же день, как все.       Не получалось.       Руки двигались сами собой, но мысли были не здесь. Они были там, в Хогсмиде, в проклятом пабе, где через несколько часов...       Она села завтракать. Отломила кусок тоста. Пожевала. Не почувствовала вкуса. Отодвинула тарелку.       В кабинет Вейна она пришла за два часа до назначенного времени. Просто чтобы не сидеть в покоях и не смотреть на часы. Просто чтобы чем-то занять голову. — Вы рано, — заметил Вейн, открывая дверь. На нём был домашний халат, и вид у него был заспанный. — У нас же не было назначено? — Я знаю, — отрезала Беллатрикс. — Я просто... мне нужно было выйти.       Она не стала объяснять, что покои давили на неё стенами. Что каждый угол напоминал о письме, которое лежало на столе. Что она боялась остаться одна с собственными мыслями.       Вейн пропустил её, не задавая вопросов. Предложил чай. Она отказалась. Села в кресло и замолчала, глядя в стену. — Сегодня важный день, — не спросил, а утвердил он. — Да. — Вы готовы? — Я не знаю.       Честность, которая давалась ей сейчас легче, чем когда-либо. Вейн кивнул, принимая этот ответ. — Расскажите, что вы чувствуете.       Беллатрикс закрыла глаза. Что она чувствует? Если бы она могла это разложить по полочкам, как любила делать Гермиона. Но эмоции не раскладывались. Они клубились туманом, тяжёлым и липким. — Страх, — сказала она наконец. — Возбуждение. Желание. Отчаяние. Надежду. Обиду и злость за предательство. — Она открыла глаза. — Это слишком много. Я не могу это контролировать. — Вы и не должны, — мягко ответил Вейн. — Контролировать нужно поведение. А чувства — просто будьте с ними. Позвольте им быть. — Легко сказать. — Я знаю. Но вы справлялись с бóльшим. Справитесь и с этим.       Она пробыла у него час. Просто сидела, иногда говорила, иногда молчала. Когда вышла — стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы дышать.

***

      Она вернулась в покои и открыла шкаф.       И замерла.       Чёрные мантии. Строгие, официальные, привычные. В них она профессор Блэк, неприступная и холодная. В них она читала лекции, ставила оценки, внушала страх. В них она была безопасна.       Но сегодня ей не нужно было быть безопасной. Сегодня ей нужно было быть... собой. Той, кого Гермиона однажды разглядела под слоями ярости и безумия.       Беллатрикс перебрала весь гардероб. Мантии, платья, блузы — всё тёмное, всё строгое, всё не то. Она вдруг остро осознала, что у неё нет «обычной» одежды. Только форма. Только броня. — Чёрт, — выдохнула она.       В самом углу, на дальней вешалке, висело что-то, чего она не надевала годами. Беллатрикс вытащила это — тёмно-синее платье, простое, облегающее, с длинным рукавом и V-образным вырезом. Она купила его когда-то давно, в другой жизни, для какого-то приёма, на который в итоге не пошла. Оно не было магическим, не было броским. Оно было просто... платьем.       Она приложила его к себе, посмотрела в зеркало. — Глупо, — сказала она своему отражению. — Ты выглядишь как женщина, которая пытается выглядеть нормальной. Это не ты.       Отражение молчало.       Она повесила платье обратно. Достала чёрные брюки и тёмно-серый лонгслив — мягкий, хлопковый, далеко не единственная дорогая вещь, которую она позволяла себе в этой жизни. Просто. Строго. Но не как броня. — Так лучше, — решила она.       Но на этом проблемы не кончились.       Волосы.       Беллатрикс смотрела на себя в зеркало и понимала: её привычный строгий пучок, собранный так туго, что кожа на висках натягивалась, — это тоже броня. Это тоже способ держать всё под контролем. И если она придёт так к Гермионе, та увидит профессора Блэк. Не Беллатрикс.       Она распустила волосы.       Чёрные, тяжёлые, они упали на плечи, обрамляя бледное лицо. Беллатрикс не носила их распущенными годами. Слишком уязвимо. Слишком женственно. Слишком... по-другому.       Она провела рукой по прядям, и пальцы слегка дрожали. В зеркале на неё смотрела незнакомка. Красивая, но чужая. — Ты сошла с ума, — сказала она себе. — Ты собираешься на свидание, как шестнадцатилетняя девчонка.       Но рука уже тянулась к расчёске.       Она провела палочкой по волосам, шепча заклинание — просто провела несколько раз, убирая спутанность. Волосы легли мягкими волнами, ниспадая на плечи и спину. Беллатрикс смотрела на себя и не узнавала.       Макияж? Она никогда не пользовалась им всерьёз — только в «прошлой» жизни, на приёмах, когда этого требовал этикет. Сейчас на полке пылилась старая помада, купленная бог знает когда. Беллатрикс открыла её, пригляделась — вроде не испортилась. Осторожно нанесла на губы. Тёмно-вишнёвый, почти незаметный, но делающий губы чуть ярче. — Достаточно, — решила она. — Иначе буду похожа на клоуна.       Она отошла от зеркала, прошлась по комнате. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели — она вытерла их о брюки, но через минуту они снова стали влажными.       Подошла к столу. Там лежали письма — её, которые она не отправила и Гермионы. Она взяла то, что прислала Гермиона, — первое, самое важное. Прижала к груди. Вдохнула остатки запаха — ванили и корицы. Закрыла глаза. — Только бы не испортить всё, — прошептала она. — Только бы не наговорить лишнего. Только бы не сбежать.       Она положила письмо обратно. Взяла палочку. Проверила, на месте ли. Глупо, конечно — куда она денется. Но привычка, выработанная годами, требовала контроля.       Ещё раз взглянула на себя в зеркало. Распущенные волосы, мягкий лонгслив, тёмные брюки, чуть тронутые помадой губы. Она выглядела... почти нормальной. Почти как женщина, идущая на свидание. — Ты идёшь на свидание, — сказала она вслух, пробуя слова на вкус. Странно. Непривычно. Но почему-то правильно.       Она накинула сверху лёгкую мантию — всё-таки в Хогсмиде всегда сыро, — ещё раз оглядела комнату. Всё взяла? Палочка, письмо в сумке, она не могла оставить его, оно почти уже было её талисманом, немного денег на всякий случай.       Сердце билось где-то в ушах.       Она вышла из покоев, закрыла дверь. Прошла по коридору, звук от шпилек отскакивал, отдаваясь эхом от стен, она шла, стараясь ступать ровно, не спешить. Не показывать, как ей страшно.       В Большом зале уже начался обед — она слышала гул голосов. Но есть не хотелось. Совсем. Она прошла мимо, к выходу из замка.       Вестибюль. Тяжёлые дубовые двери. Весенний воздух — сырой, свежий, пахнущий землёй и первой зеленью. Беллатрикс остановилась на пороге, глубоко вдохнула.       За воротами начиналась тропа в Хогсмид. Полчаса пешком. Полчаса, чтобы собраться с мыслями. Или чтобы окончательно сойти с ума от ожидания.       Она пошла. Медленно, стараясь дышать ровно. Ноги несли её сами, а мысли... мысли были уже там, в «Трёх мётлах», где через час... — Что ж. Не перегни палку, Беллатрикс. Тебе больно, обидно. Но не делай того, о чем будешь жалеть потом… Гермиона — прошептала она, и имя это обожгло губы. — Я иду.       Ветер трепал распущенные волосы, и Беллатрикс вдруг поймала себя на том, что улыбается. Легко, почти незаметно, но улыбается. Впервые за долгое время — по-настоящему, от предвкушения.       Впереди был Хогсмид. Впереди была она.