Зависть богов

      Неделя.       Семь дней.       Сто шестьдесят восемь часов.       Гермиона сбилась со счёта, сколько раз она подходила к окну, вглядываясь в горизонт. Сколько раз хваталась за палочку, надеясь почувствовать знакомую магию. Сколько раз просыпалась ночью от каждого шороха, думая, что это она — вернулась.       Но ночи сменялись днями, дни — ночами, а Малфой-мэнор оставался в тяжёлой, давящей тишине.       Андромеда почти не выходила из своей комнаты. Она сидела там, пила чай, который остывал, и смотрела в стену. Иногда Гермиона слышала, как она разговаривает сама с собой — спорит, убеждает, просит. Видимо, прокручивала в голове диалоги с Беллатрикс, которые так и не состоялись.       Нарцисса держалась лучше всех. Она занималась делами поместья, отдавала распоряжения домовикам, даже принимала каких-то гостей — делала вид, что жизнь идёт своим чередом. Но Гермиона видела, как по ночам в её спальне горит свет. И как утром макияж становится чуть гуще, скрывая синяки под глазами.       Сама Гермиона превратилась в тень. Она почти не ела — кусок в горло не лез. Почти не спала — стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала Беллатрикс: раненая, умирающая, одна в чужой стране. Она прокручивала в голове все возможные сценарии, и каждый был хуже предыдущего.       Они с сёстрами почти не разговаривали. Слова застряли где-то глубоко, не в силах пробиться наружу. Иногда они просто сидели в гостиной втроём, глядя на огонь, и молчали. Это молчание было тяжелее любых криков.       На пятый день Гермиона не выдержала. — Я не могу больше, — сказала она, глядя в пустой камин. — Не могу сидеть и ждать. Я сойду с ума. — Мы все сойдём с ума, — тихо ответила Андромеда. — Но что ты предлагаешь? Аппарировать в Испанию и искать иголку в стоге сена? — Хотя бы попытаться! — А если она не в Испании? — резко спросила Нарцисса. — Если она вообще не туда поехала? Мы же не знаем. Мы ничего не знаем. — Тогда что нам делать? — голос Гермионы сорвался на крик. — Сидеть и ждать, пока её принесут на щите? — Не смей! — Андромеда вскочила, глаза её горели. — Не смей так говорить! Она жива. Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — Знаю! — Андромеда схватилась за грудь, туда, где сердце. — Мы с ней одной крови. Я бы почувствовала, если бы... если бы случилось непоправимое.       Гермиона смотрела на неё, и в глазах её стояла такая отчаянная надежда, что у Андромеды сердце разрывалось. — Ты правда чувствуешь? — прошептала она. — Правда. — Андромеда подошла, обняла её. — Она жива, Гермиона. Я не знаю, где она и что с ней, но она жива. Мы бы знали, если бы нет.       Гермиона уткнулась лицом в её плечо и замерла. Плечи её вздрагивали, но она не позволяла себе плакать. Слёзы закончились ещё на третий день.       На седьмой день утром Гермиона проснулась с тяжёлым сердцем. Ей снилась Беллатрикс — живая, здоровая, улыбающаяся. Она протягивала руки, звала к себе... и исчезала, стоило Гермионе сделать шаг.       Она открыла глаза и долго лежала, глядя в потолок. За окном моросил дождь — обычный английский дождь, серый и унылый. Как вся её жизнь без Беллатрикс.       Она заставила себя встать, умыться, одеться. Спустилась вниз, где её уже ждали сёстры с таким же измученным видом.       Завтрак прошёл в молчании. Никто не ел — просто ковыряли вилками тарелки, делая вид, что пытаются. — Сегодня пошлю ещё одну сову, — сказала Нарцисса, отодвигая нетронутый тост. — У меня осталась одна, самая старая. Она ещё нашей матери служила. Может, она найдёт. — Пробуй, — кивнула Андромеда без особой надежды.       Гермиона молчала. Она смотрела в окно на дождь и думала о том, что, наверное, так и будет всегда. Это ожидание. Эта неизвестность. Эта боль.       И вдруг.       Тишину дома разорвал звук — хлопок аппарации. Такой знакомый, такой родной, такой...       Гермиона вскочила, опрокинув стул. Андромеда и Нарцисса замерли, глядя на дверь.       Шаги. Тяжёлые, усталые, но такие узнаваемые.       Дверь в столовую распахнулась.       На пороге стояла Беллатрикс.       Она выглядела ужасно — осунувшаяся, бледная, с глубокими тенями под глазами. Мантия изорвана в клочья, на щеке кровоподтёк, волосы спутаны и грязны. Но она стояла. Живая. Настоящая. — Здравствуйте, — сказала она хрипло. — Я вернулась.       На одно мгновение в столовой повисла абсолютная тишина. Такой густой, что можно было резать ножом.       А потом всё взорвалось.       Гермиона бросилась первой. Она пересекла разделяющее их расстояние в три прыжка и врезалась в Беллатрикс с такой силой, что та пошатнулась. Руки обвили шею, лицо уткнулось в грязную мантию, и из горла вырвался звук — не то всхлип, не то рыдание, не то смех. — Ты... ты... — бормотала Гермиона, вжимаясь в неё всем телом. — Ты идиотка! Ты сумасшедшая! Ты... как ты могла? Как ты могла просто исчезнуть? Ни слова! Ничего! — Миона, я... — Молчи! — Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Лицо её было мокрым от слёз, но в глазах горел гнев. — Ты хоть представляешь, что мы пережили? Эти семь дней? Семь дней, Белла! Мы сходили с ума! Мы не знали, жива ты или нет! Совы возвращались! Письма не находили! — Я знаю, я... — Ты не знаешь! — закричала Гермиона. — Ты не знаешь, каково это — просыпаться каждую ночь от кошмаров, где ты умираешь! Не знать, есть ли у тебя будущее! Думать, что я снова тебя потеряла, теперь уже навсегда!       Она колотила Беллатрикс кулаками по груди — не сильно, скорее от отчаяния, чем от гнева. Беллатрикс позволяла, даже не пытаясь защищаться. — Прости, — шептала она. — Прости, Миона. Я не могла иначе. — Могла! — выкрикнула Гермиона. — Могла взять нас с собой! Могла сказать! Могла довериться! — Я не хотела вас впутывать. — А нас впутывать не надо! — Андромеда подлетела к ним, оттаскивая Гермиону и сама вцепляясь в сестру. — Мы твоя семья, идиотка! Мы имеем право знать! Имеем право быть рядом!       Она обняла Беллатрикс так крепко, что та охнула. — Энди, осторожнее, у меня рёбра... — Молчи! — рявкнула Андромеда, но объятий не разжала. — Молчи, а то убью! Сначала довела нас до инфаркта, теперь ещё и рёбрами прикрывается! — Я не прикрываюсь, я констатирую факт... — Я сказала — молчи!       Нарцисса подошла последней. Она двигалась медленно, с достоинством, но когда оказалась рядом, схватила Беллатрикс за плечи и прижала к себе так, будто пыталась сломать. — Если ты ещё хоть раз так сделаешь, — прошипела она в ухо сестре, — я тебя собственными руками придушу. А потом воскрешу и придушу снова. И так по кругу. Поняла? — Поняла, — выдохнула Беллатрикс, задыхаясь в тройных объятиях.       Они стояли вчетвером посреди столовой — сжатые в один живой, дышащий, плачущий и смеющийся одновременно ком. Гермиона вцепилась в Беллатрикс так, будто боялась, что та снова исчезнет. Андромеда гладила её по спине и ругалась сквозь слёзы. Нарцисса, обычно такая сдержанная, уткнулась лицом в плечо сестры и тихо всхлипывала. — Ненормальная, — бормотала Гермиона. — Совершенно ненормальная. — Знаю, — ответила Беллатрикс, улыбаясь сквозь усталость и боль. — Но я вернулась. — Почему так долго? — Пришлось задержаться. Один очень неприятный тип не хотел сотрудничать.       Гермиона замерла. Отстранилась, вглядываясь в лицо Беллатрикс. — Мартин? — спросила она тихо. — Ты была у Мартина?       Беллатрикс отвела взгляд. Всего на секунду, но этого было достаточно. — Белла! — Андромеда схватила её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты была в Испании? Одна? Без нас? — Я не одна, — поправила Беллатрикс. — Со мной был Алехандро. — Алехандро? — переспросила Нарцисса, вытирая слёзы. — Тот самый, с которым вы чуть не поубивали друг друга в кофейне? Потому что если это совершенно другой его вариант, тот, с кем ты связывала себя кровным братством, то я поднимаю руки. — Да. — Беллатрикс вздохнула. — Мы... поговорили. В конце концов. Оказалось, он действительно хотел справедливости. Просто по-своему. По-семейному. — И? — голос Гермионы дрожал. — Что с Мартином?       Беллатрикс посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В глазах её было столько всего — гнев, боль, удовлетворение и что-то ещё, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Он получил по заслугам, — сказала Беллатрикс тихо. — Подробности я расскажу позже. Но обещаю тебе — он больше никогда никому не причинит вреда. Никогда.       Гермиона смотрела на неё, и внутри неё боролись два чувства. Облегчение — оттого что всё кончено. И страх — оттого какими глазами смотрела Беллатрикс, когда говорила это. — Что ты сделала? — прошептала она. — То, что должна была, — ответила Беллатрикс. — То, что не сделала мадам Максим. То, что обещала тебе. Защитила. От него. Навсегда.       Андромеда и Нарцисса переглянулись. В этом взгляде было всё — понимание, принятие, и возможно, чуть-чуть гордости. — Ты в порядке? — спросила Андромеда осторожно. — Буду. — Беллатрикс поморщилась, коснувшись ребер. — Если вы перестанете меня душить и дадите поесть. Я семь дней питалась чем придётся. — Семь дней! — снова завелась Гермиона. — Семь дней без вестей, без единого слова, а теперь ты просишь поесть?! — Миона, я... — Нет! — Гермиона ткнула пальцем ей в грудь. — Ты сначала объяснишься! Всё объяснишь! Каждую минуту этих семи дней! А потом, может быть, мы дадим тебе поесть! — Она права, — поддержала Нарцисса, скрещивая руки на груди. — Мы имеем право знать. — Имеем, — эхом отозвалась Андромеда. — Так что садись и рассказывай. Всё. С самого начала.       Беллатрикс посмотрела на трёх женщин, окруживших её плотным кольцом, и вдруг улыбнулась. Устало, но искренне. — Вы невыносимы, — сказала она. — Мы твои сёстры, — ответила Андромеда. — А она — твоя девушка. Это наша работа — быть невыносимыми. — Ладно, — сдалась Беллатрикс. — Но сначала дайте мне сесть. И, может быть, вина. Покрепче.       Они усадили её в кресло у камина. Нарцисса махнула домовикам, чтобы те принесли еды и вина. Андромеда укутала сестру пледом, несмотря на её вялые протесты. Гермиона села на пол у её ног, положив голову ей на колени, и сжала её руку. — Рассказывай, — сказала она. — Мы слушаем.       И Беллатрикс начала рассказывать.

***

      Беллатрикс откинулась в кресле, прикрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Гермиона всё ещё сидела у её ног, вцепившись в руку так, будто боялась, что та снова исчезнет. Андромеда устроилась на диване, поджав под себя ноги, Нарцисса замерла в кресле напротив, держа в руках бокал с вином, который так и не поднесла к губам. — Это была долгая неделя, — начала Беллатрикс тихо. — Очень долгая. — У нас было время придумать, что мы с тобой сделаем, если ты не вернёшься, — мрачно пошутила Андромеда. — Так что рассказывай быстро и подробно, пока мы не передумали.       Беллатрикс усмехнулась уголком губ, но усмешка вышла усталой. — Всё началось с того, что я не могла больше ждать. — Она посмотрела на Гермиону, и в глазах её мелькнуло что-то тёмное. — После того разговора в кофейне, после того, как я увидела тебя в этом ужасе... я поняла, что не успокоюсь, пока не разберусь с этим. Со всеми. — Поэтому ты уехала, никому ничего не сказав? — голос Гермионы дрожал от сдерживаемых эмоций. — Если бы я сказала, вы бы поехали со мной. — Беллатрикс коснулась её щеки. — А я не могла рисковать вами. Это была моя война. Мне и воевать. — Глупая, — выдохнула Гермиона. — Самая глупая женщина на свете. — Возможно. — Беллатрикс не стала спорить. — Но послушайте сначала, а потом уже решайте, глупая я или нет.       Она сделала глоток вина, поморщилась — вино обожгло саднёное горло, — и начала рассказ. — Первым делом я отправилась в Испанию. К Алехандро.       Андромеда подалась вперёд. — После того, что случилось в кофейне? Ты серьёзно? — Алехандро — человек чести, — твёрдо сказала Беллатрикс. — Да, мы сцепились. Да, я была готова его убить. Но в глубине души я знала: если кто-то и может помочь мне добраться до Мартина, то только он. Он его отец. У него есть власть, которой нет у меня. — И он согласился? — недоверчиво спросила Нарцисса. — Не сразу. — Беллатрикс усмехнулась. — Сначала он полдня орал на меня. Обвинял во всех смертных грехах, напоминал о клятве, которую я чуть не нарушила, кричал, что я сумасшедшая и что он не позволит мне приближаться к его сыну. Я слушала. Молча. А потом, когда он выдохся, сказала только одну фразу. — Какую? — спросила Гермиона. — Я сказала: «Если бы кто-то сделал с твоей дочерью то, что твой сын сделал с моей девушкой, ты бы в одиночку перебил весь их род. Не отнимай у меня права быть такой же, как ты». Но чуточку грубее.       Тишина повисла в комнате. Андромеда смотрела на сестру с новым выражением лица — в нём смешались гордость и боль. — И что он? — тихо спросила она. — Он замолчал. Долго смотрел на меня. А потом спросил: «Ты уверена?» И я ответила: «Как никогда в жизни».       Беллатрикс отпила ещё вина. — Мы выработали план. Я сразу сказала: никакого самосуда. Никаких убийств. Если мы опустимся до его уровня — мы ничем не будем лучше него. Мартин должен ответить по закону. Но по закону, который действительно накажет, а не просто погладит по головке. — Испанский магический суд, — догадалась Нарцисса. — Ты пошла в суд? — Да. У меня, как ты знаешь, там были связи. Очень хорошие связи. Один из судей — мой старый друг, ещё со школы. Человек, который ненавидит насильников так же сильно, как и мы. — Беллатрикс посмотрела на Гермиону. — Но для суда нужны были доказательства. А ты не могла говорить.       Гермиона сжалась. — И что вы сделали? — Мы нашли другой способ. — Беллатрикс сжала её руку. — Мартин, как оказалось, был нечист на руку не только с тобой. До тебя были другие девушки. В Испании, во Франции, даже в Италии. Некоторые из них согласились говорить. Им не нужно было давать Непреложный Обет, их никто не заставлял молчать. — Другие девушки? — переспросила Андромеда, и в голосе её зазвенела сталь. — Четыре, — ответила Беллатрикс глухо. — Четыре девушки, которых он сломал до Гермионы. Одна из них была несовершеннолетней. Ей было пятнадцать.       В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают дрова в камине. — Мы нашли их, — продолжала Беллатрикс. — Алехандро использовал свои связи, я — свои методы убеждения. Три из четырёх согласились дать показания. Четвёртая... четвёртая не смогла. Слишком больно. Я не настаивала. — Боже, — выдохнула Нарцисса. — И всё это время он разгуливал на свободе? — При деньгах и связях, — кивнула Беллатрикс. — Его семья — Алехандро не в счёт, он давно отошёл от дел — платила, чтобы всё замалчивали. Мартин считал себя неуязвимым. И был прав до недавнего времени. — Что было дальше? — спросила Гермиона, не сводя с неё глаз. — Суд. — В голосе Беллатрикс появились нотки удовлетворения. — Закрытое заседание испанского магического суда. Алехандро обеспечил явку свидетелей. Я сидела в зале и смотрела, как Мартин бледнеет с каждым новым показанием. — Он пытался оправдываться? — спросила Андромеда. — Пытался. Кричал, что девушки лгут, что они хотят денег, что это заговор против его семьи. — Беллатрикс усмехнулась, но усмешка вышла страшной. — А потом судья спросил, готов ли он пройти проверку сывороткой правды. Знаете, что он ответил? — Что? — прошептала Гермиона. — Он отказался. Наотрез. Под любым предлогом. И это было лучше любого доказательства.       Беллатрикс сделала паузу, давая информации улечься. — Суд длился три дня. На третий день вынесли приговор. — Она посмотрела прямо на Гермиону. — Мартина приговорили к магической кастрации. Без права восстановления. Навсегда. Он стал евнухом. Я посоветовала ему пойти работать в гарем, но потом вдруг вспомнила, что они уже не актуальны и напомнила ему тоже, вдруг он, как и я, забыл об этом.       Гермиона замерла. Слова доходили медленно, пробиваясь сквозь пелену эмоций. — Что это значит? — спросила она. — Это значит, — ответила Беллатрикс, — что он никогда больше не сможет причинить вред ни одной женщине. Никогда. Магия, отвечающая за... за определённые функции, полностью заблокирована. Навечно. Даже если он найдёт кого-то, кто попытается снять заклинание — оно не снимется. Таков приговор. — Боже, — выдохнула Нарцисса. — Кроме того, — продолжала Беллатрикс, — его приговорили к десяти годам в магической тюрьме особого режима. Не в Азкабане, конечно, но в испанском аналоге — Нуэстра-Сеньора-де-ла-Соледад. Там не лучше. Дементоров нет, но условия... скажем так, комфортными их не назовёшь.       Гермиона молчала. Слишком много информации, слишком много эмоций. Она чувствовала, как внутри неё что-то разжимается — тот тугой узел, который стягивал грудь все эти месяцы, с самой Франции. — И Алехандро согласился на это? — тихо спросила Андромеда. — На приговор собственному сыну? — Алехандро сам его туда отвёз, — ответила Беллатрикс. И в голосе её впервые за весь рассказ появилось что-то похожее на уважение. — Он сказал мне перед судом: «Я вырастил монстра. Теперь я должен исправить то, что не исправил вовремя». И он исправил. Он сидел в зале суда каждый день. Он слушал показания. А когда вынесли приговор, он подошёл к Мартину и сказал: «Ты больше не мой сын». — Жёстко, — выдохнула Нарцисса. — Справедливо, — поправила Беллатрикс. — Он разорвал с ним все связи. Кровные узы не разорвёшь магией, но он лишил его наследства, имени, права появляться в их доме. Мартин для него мёртв.       Гермиона молчала, переваривая. Потом подняла глаза на Беллатрикс. — А мадам Максим? — спросила она. — Ты сказала, что и с ней разобралась.       Улыбка Беллатрикс стала хищной. — О, мадам Максим, — протянула она. — Это было отдельное удовольствие.       Она откинулась в кресле, устраиваясь поудобнее. — После Испании я отправилась во Францию. В Шармбатон. Без предупреждения, без договорённости. Просто аппарировала прямо к воротам и потребовала встречи с директрисой. — И она тебя приняла? — удивилась Андромеда. — У неё не было выбора, — усмехнулась Беллатрикс. — Я была в таком состоянии, что охрана предпочла пропустить, а не выяснять, кто кого. К тому же, имя Беллатрикс Лестрейндж до сих пор кое-что значит в определённых кругах. Даже во Франции. — И что ты ей сказала? — спросила Гермиона. — Я сказала ей правду. — Беллатрикс посмотрела ей в глаза. — Я сказала, что знаю о Мартине. О том, что она обещала тебе защиту и наказание для него. О том, что она ничего не сделала. О том, что она заставила тебя молчать под страхом смерти. — И она? — Она сначала отпиралась. Говорила, что выполняла правила школы, что не могла вмешиваться, что Обет был необходим для твоей же безопасности. — Беллатрикс скривилась. — Врала так убедительно, что я почти поверила. Почти. — А потом? — А потом я рассказала ей о приговоре Мартина. О том, что испанский суд признал его виновным. О том, что он в тюрьме. И спросила, знает ли она, сколько ещё девушек пострадало от него до тебя.       Гермиона затаила дыхание. — Она побледнела. Сильно. Я поняла, что она знала. Знала и молчала. Потому что боялась скандала. Потому что Мартин был из богатой семьи. Потому что Шармбатон не мог позволить себе плохую репутацию. — Сука, — выдохнула Андромеда. — Именно. — Беллатрикс кивнула. — И тогда я сделала то, за чем приехала.       Она помолчала, наслаждаясь моментом. — Я пришла не убивать и не калечить. Я пришла разрушить её репутацию так же, как она разрушила чьи-то жизни. У меня были копии показаний испанских девушек. У меня были даты, места, имена. У меня был протокол суда. И у меня было обещание от трёх французских газет — самых крупных, — что они опубликуют всё это, если я не получу удовлетворительного ответа от мадам Максим. — Ты её шантажировала? — изумилась Нарцисса. — Я поставила её перед выбором, — поправила Беллатрикс. — Либо она публично признаёт свою вину, увольняется с поста директрисы и выплачивает компенсации всем пострадавшим девушкам — включая Гермиону. Либо завтра утром каждая газета во Франции выходит с заголовком: «Шармбатон покрывал насильника. Директриса в сговоре». — И она выбрала первое? — спросила Гермиона недоверчиво. — Не сразу. — Беллатрикс усмехнулась. — Сначала она попыталась угрожать. Напомнила, что я — бывшая «Министерская шайка», что моего слова никто не примет. Я ответила, что плевать хотела на её угрозы и что если она хочет проверить, насколько сильно французское общество ненавидит покрывателей насильников — милости прошу. У неё будет шанс убедиться лично. — И? — И она сломалась. — Беллатрикс развела руками. — Через два дня она подала в отставку. Официальная причина — «состояние здоровья». Но я знаю правду. И она знает, что я знаю. Компенсации уже начали выплачивать. Твоя часть, Миона, придёт на твой счёт в Гринготтсе на днях.       Гермиона молчала. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком... — Ты сделала это, — прошептала она. — Ты всё это сделала. За неделю. — За семь дней, — поправила Беллатрикс. — Один день на Испанию и Алехандро. Три дня на суд. Два дня на Францию. И один день на дорогу обратно. — Но как? — Андромеда смотрела на неё с изумлением. — Как ты всё успела? — Я очень хотела есть, — усмехнулась Беллатрикс. — И очень хотела вернуться к вам. Это лучшая мотивация.       Нарцисса вдруг рассмеялась — нервно, на грани истерики. — Ты невыносима, — выдохнула она. — Ты просто... невыносима. Уехала одна, без поддержки, провернула всё это — и вернулась как ни в чём не бывало. — Не как ни в чём не бывало, — возразила Беллатрикс, коснувшись своих рёбер. — Я вернулась с тремя сломанными рёбрами, сотрясением и полным отсутствием сил. Но да, в целом — как ни в чём не бывало. — Три сломанных ребра?! — Гермиона вскочила. — Ты ничего не сказала! — Ты не спрашивала. — Белла! — Всё хорошо, Миона. — Беллатрикс поймала её руку. — Меня уже подлечили в Испании. Осталось только долечиться. Неделя покоя — и я как новенькая. — Неделя покоя? — переспросила Андромеда. — Ты серьёзно думаешь, что мы тебе её дадим? — А у меня есть выбор? — Нет, — хором ответили три женщины.       Беллатрикс вздохнула, но в глазах её светилось тепло. — Я и не рассчитывала, — сказала она тихо. — Но знаете... я рада, что вернулась. Очень рада.       Гермиона снова опустилась на пол, положила голову ей на колени. Слёзы текли по щекам, но теперь это были другие слёзы — облегчения, благодарности, любви. — Ты сумасшедшая, — прошептала она. — Самая сумасшедшая женщина, которую я знаю. — Я знаю, — ответила Беллатрикс, гладя её по волосам. — Но я твоя сумасшедшая. И ничья больше.       Андромеда и Нарцисса переглянулись поверх их голов. В этом взгляде было всё — и усталость, и облегчение, и гордость за сестру. — Ладно, — сказала Андромеда, поднимаясь. — Я пойду, распоряжусь насчёт ужина. Ты, — она ткнула пальцем в Беллатрикс, — будешь есть. Много. А потом спать. Без разговоров. — А потом? — спросила Беллатрикс с лёгкой улыбкой. — А потом мы будем тебя лелеять и холить, — ответила Нарцисса, тоже вставая. — Как ты этого заслуживаешь. Целую неделю. А когда окрепнешь — мы тебе ещё выскажем всё, что не высказали сейчас. За эти семь дней ада. — Я с нетерпением жду, — усмехнулась Беллатрикс.       Сёстры вышли, оставляя их вдвоём. Гермиона подняла голову, посмотрела на Беллатрикс долгим, любящим взглядом. — Я люблю тебя, — сказала она просто. — Очень. — Я знаю, — ответила Беллатрикс. — И я тебя люблю. Больше всего на свете.       Она наклонилась и поцеловала её в лоб — нежно, бережно, как самое дорогое сокровище. — С возвращением, — прошептала Гермиона. — С возвращением, — эхом отозвалась Беллатрикс.