Mafia: Кровь Двух Королей

Блок I: Крысы в трюме

Вода в бухте не текла. Она сочилась — густая, темная, маслянистая, похожая на кровь больного животного, разбавленную дешевым машинным маслом.       Октябрь 1913 года выдался промозглым, словно сам Господь решил выстирать этот город в ледяной купели, но забыл высушить. Над Гудзоном висело тяжелое, серое марево. Это был не тот романтичный туман, который описывают в дешевых романах, обещающий тайны и приключения. Нет, этот туман пах углем, протухшей рыбой и несбывшимися надеждами. Он лип к коже, забивался в легкие, оседал на одежде тонкой пленкой сажи.       Где-то там, в грязно-белой пелене, должна была стоять Она. Леди Свобода. Мать       Изгнанников.       Но туман сожрал её величие. Сквозь плотную завесу проступал лишь размытый, пугающий силуэт. Исполинская фигура казалась не вестником надежды, а тюремным надзирателем, застывшим в ожидании новой партии заключенных. Её знаменитый факел, призванный освещать путь страждущим, в этом искаженном свете выглядел иначе. Огонь не горел. В серой мгле вытянутая рука сжимала не светоч, а тяжелую, сучковатую дубинку. Она словно грозила каждому кораблю, дерзнувшему войти в эти воды: «Плати или сдохни».       Внизу, у самой кромки грязной пены, разыгрывалась маленькая драма, зеркально отражающая суть того мира, куда прибывали корабли. Чайки. Грязные, с посеревшим оперением, они не парили в небесах, а копошились в мусоре, качающемся на волнах. Их крики не напоминали песни моря — это был визг базарных торговок, делящих последнюю монету. Три птицы с остервенением рвали раздувшуюся тушу дохлой рыбы. Клювы-кинжалы впивались в гнилую плоть, крылья били соперников по глазам. Победитель здесь был только один — тот, кто ударит первым и сильнее. Остальным доставались лишь кости да нефтяная пленка.       Вода лениво шлепнула о борт ржавой баржи, оставляя на металле радужный, ядовитый след — словно павлиний хвост, вымоченный в дегте.       Тишину разорвал звук, от которого, казалось, завибрировали даже гнилые сваи пирсов.

Ууууууууу-хххххх...

      Гудок океанского парохода. Низкий, утробный, дрожащий бас. В нем не было торжества прибытия. Это был стон. Словно где-то в тумане умирал гигантский левиафан, которому распороли брюхо, и теперь он в последний раз выдыхал пар из своих стальных легких, прощаясь с жизнью.       Из серой мглы, разрезая волны ржавым носом, медленно выплывала туша корабля. На его борту, стершаяся от соли и времени, едва читалась надпись, но тысячам людей в трюмах было плевать на имя этого ковчега. Для них он был просто перевозчиком. Мостом между голодной Европой и сытой, как им обещали, Америкой.       Палубы были пусты — богачи еще спали в своих каютах. Но внизу, у самой ватерлинии, через круглые иллюминаторы, затянутые конденсатом, на приближающийся город смотрели сотни глаз. Глаз, полных страха, молитв и алчности.       Корабль входил в порт Лост-Хэвена не как гость, а как жертва, идущая на заклание в бетонные челюсти города. Ветер усилился, швырнув в лицо невидимым наблюдателям горсть ледяных брызг и запах гари.       Америка не встречала их объятиями. Она встречала их спиной, скрытой в тумане, и глухим стуком дубинки о ладонь.

Добро пожаловать домой.

Как только трап с грохотом упал на причал, иллюзия человечности рассеялась. Корабль больше не был ковчегом; он превратился в переполненный желудок, который с хлюпаньем выблевывал свое содержимое на твердую землю.       Порт Лост-Хэвена не спал, не ел и не знал жалости. Это был единый, гигантский организм, сотканный из железа, пара и человеческого мяса. Грохот стоял такой, что мысли в голове сворачивались в тугие узлы. Скрежет крановых лебедок звучал как вой пыточных инструментов, перекрывая многоязычный гомон тысяч глоток. Итальянский, польский, ирландский, китайский — языки смешивались в единый гул отчаяния, где единственным понятным словом было «Быстрее!».       Эннио Сальери поправил кепку, надвинув козырек на самые глаза, чтобы спрятать взгляд. В его двадцать лет лицо уже заострилось, потеряв детскую мягкость, свойственную сицилийским мальчишкам. Скулы обтянула тонкая, дубленая ветром кожа, а в уголках рта залегла тень постоянного напряжения. Он был грязным — угольная пыль въелась в поры так глубоко, что казалась татуировкой, — и насквозь промокшим от пота, который здесь, в доках, лился дешевле воды.       Он подошел к очередному ящику. Груз был тяжелым, неподатливым, сколоченным из грубых досок, оставляющих занозы даже сквозь мозоли. Эннио присел, соблюдая технику — спина прямая, ноги пружинят, — и рывком поднял ношу. Вес вдавил его ботинки в гнилую древесину пирса.       Но Сальери не просто тащил. Он читал.       Пока другие видели лишь деревянные стенки и чувствовали боль в пояснице, Эннио видел карту мира и потоки денег. Его цепкий, анализирующий взгляд скользнул по черным трафаретным надписям на боку ящика.

«Сельскохозяйственное оборудование. Монреаль, Канада».

      Эннио едва заметно усмехнулся, почувствовав, как мышцы спины горят огнем. «Оборудование» тихо плеснуло внутри. Звук жидкости. Стекло о стекло. Запах торфа и дуба пробивался даже сквозь сырость досок. Виски. Канадский, золотой, запретно-сладкий.       В его голове, работавшей быстрее любого арифмометра, мгновенно сложилось уравнение. Этот ящик стоил больше, чем Эннио заработает за десять лет такой жизни. Он нес на плечах чье-то состояние, получая взамен лишь грыжу и пару центов. Эта мысль не вызвала у него злости — только холодное, кристаллическое понимание того, как устроен механизм. Ты либо шестеренка, которую смазывают потом, либо рука, которая крутит рычаг.       — Шевелись, terrone! — рявкнул кто-то сбоку, толкнув его плечом.       Эннио не пошатнулся. Он лишь крепче сжал пальцы на ящике и перевел взгляд чуть вправо.       Там, в паре метров, сквозь людской поток пробивался Марко Морелло.       Если Эннио был скальпелем, то Марко был кувалдой. Девятнадцатилетний бык, в котором ярости было больше, чем крови. Его рубашка промокла насквозь, облепив широкие плечи и мощную спину. Марко не нес ящик — он сражался с ним. Он вгрызался в работу с каким-то исступленным остервенением, будто тяжесть груза была личным оскорблением, которое нужно смыть физическим усилием. Вены на его шее вздулись синими канатами, а из груди вырывалось тяжелое, хриплое дыхание, похожее на рык зверя, загнанного в угол, но готового перегрызть глотку охотнику.       Марко поймал взгляд друга. В его глазах не было расчетов Сальери. Там плескалась чистая, дистиллированная ненависть к этому месту, к этому запаху, к этой жизни. Он коротко кивнул, стряхивая капли пота с ресниц, и попер вперед, расталкивая зазевавшихся грузчиков корпусом.       Внезапно ритм муравейника сбился.       Впереди, у штабеля с мешками сахара, раздался короткий, влажный вскрик. Не крик боли, а скорее удивленный возглас человека, который вдруг осознал хрупкость собственного тела.       Сухопарый итальянец лет сорока, с лицом, похожим на печеное яблоко, оступился на скользкой доске. Его рука, пытавшаяся перехватить соскальзывающий ящик с инструментом, попала в зазор между грузом и жестким краем поддона. Тяжесть сыграла свою роль. Гравитация не знает милосердия.       Эннио, проходивший мимо, замедлил шаг ровно настолько, чтобы увидеть детали. Время словно загустело.       Итальянец дернул руку рефлекторно, в панике. Это была ошибка. Раздался тошнотворный звук — что-то среднее между треском сухой ветки и чавканьем грязи. Ноготь с указательного пальца сорвало подчистую, вместе с мясом, вырвав его из ложа, словно старую черепицу крыши ураганом.       Кровь брызнула не сразу. Секунду рана белела, обнажая сырую плоть, а затем алым потоком хлынула наружу. Человек зашипел сквозь зубы, прижимая искалеченную руку к груди, но другой рукой он все еще пытался удержать равновесие.       Капли густой, темной крови упали на белоснежный мешок с сахаром, лежавший внизу. Красное на белом. Яркое, порочное пятно, расползающееся по грубой ткани, пропитывая сладость солью человеческого страдания.       — Какого хрена ты встал?! — голос надсмотрщика, похожего на разжиревшего борова в жилетке, перекрыл шум порта.       — Сахар денег стоит, идиот!       Никто не остановился. Никто не бросился на помощь. Людской поток просто обтек раненого, как вода обтекает камень. Грузчики отводили глаза, боясь, что остановка будет стоить им места.       Раненый, бледный как полотно, замотал руку грязной тряпкой, висевшей на поясе, и, стиснув зубы до скрежета, снова потянулся к ящику. Кровь продолжала капать, но теперь уже на его сапоги.       Марко, проходивший следом, замер. Его ноздри раздулись, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он смотрел на надсмотрщика взглядом, обещающим медленную смерть.       Он уже готов был бросить свой ящик и превратить лицо бригадира в фарш. Эннио оказался рядом мгновенно. Он негромко, но жестко произнес, проходя вплотную к другу:       — Не смотри на него, Марко. Смотри на сахар.       — Эннио, этот ублюдок... — прорычал Морелло, голос его дрожал от сдерживаемого бешенства.       — Смотри на сахар, — повторил Сальери холодно, не замедляя шага.       — Теперь ты знаешь цену. Кровь впитывается, а мешки продают. Мы здесь не для того, чтобы истекать кровью. Мы здесь, чтобы продавать мешки.       Марко тяжело выдохнул, воздух с шипением вышел сквозь стиснутые зубы. Он в последний раз метнул на надсмотрщика взгляд, полный черной злобы, и двинулся дальше, вглубь душного склада.       Эннио шел следом, чувствуя, как внутри него, под слоем грязи и усталости, затвердевает что-то холодное и острое. Он запомнил этот вид: красные пятна на белом мешке. Это была не просто производственная травма. Это был урок экономики Лост-Хэвена.       «Скоро обед, — подумал он, чувствуя, как урчит пустой желудок. — Надеюсь, хлеб будет без привкуса железа».       Норма была простой: один человек — один ящик. Это был ритм порта, монотонный стук сердца умирающего гиганта. Взять, донести, бросить, вернуться. Взять, донести, бросить... Этот ритм превращал людей в мулов, стирая мысли, желания и саму душу, оставляя только ноющую боль в пояснице и желание напиться.       Марко Морелло ненавидел этот ритм. Он ненавидел его так же сильно, как ненавидел запах тухлой рыбы, серый цвет неба и то, как ирландские бригадиры смотрели на него, словно на говорящую обезьяну.       Он подошел к штабелю. Перед ним лежали два ящика с инструментами. Тяжелые, обитые ржавым железом по углам. Обычный грузчик брал один и кряхтел, проклиная судьбу.       Марко наклонился и сгреб первый ящик. Дерево скрипнуло под его пальцами. Но вместо того, чтобы повернуться и идти, он сделал то, от чего ближайшие рабочие замерли, раскрыв рты.       Он рывком подхватил второй ящик и с грохотом опустил его поверх первого.       — Pazzo... (Сумасшедший) — прошептал кто-то за спиной.       Марко не обернулся. Он присел, широко расставив ноги, упираясь сбитыми ботинками в скользкие доски причала. Его тело напряглось. Рубашка, пропитанная потом настолько, что стала прозрачной, натянулась на спине, очерчивая каждый бугор мышц. Это была не та красивая, скульптурная мускулатура, которую ваяли греки. Это были узлы канатов, перевитые гневом. Грубая, функциональная, пугающая сила.       Он зарычал. Звук родился где-то глубоко в животе, прошел через диафрагму и вырвался сквозь сжатые зубы низким, вибрирующим гулом. Это был звук вулкана, который пока еще спит, но земля над которым уже горячая.       Рррр-ах!       Марко выпрямился. Двойной вес вдавил его в пирс, доски жалобно простонали, но он устоял. Вены на его висках вздулись синими червями, шея побагровела.       Для Морелло эти ящики не были просто деревом и металлом. О, нет. Верхний ящик был бедностью, в которой он вырос. Нижний — унижением, которое он глотал каждый день, слыша слово «макаронник». Он не нес груз. Он душил его. Он боролся с ним. Каждый шаг был актом войны.       Он шел по проходу, и люди расступались. Не из вежливости — из первобытного страха. Они видели в его глазах что-то, чему не место среди цивилизованных людей. Там, в расширенных зрачках, горел огонь, который сжигает города. Он шел тяжело, вколачивая каждый шаг, словно хотел пробить настил и отправить все это дерьмо на дно залива.       Пот заливал глаза, соль разъедала кожу, но Марко лишь сильнее скалил зубы в жуткой ухмылке. Боль была топливом. Боль напоминала, что он жив, а значит — опасен. Дойдя до грузовой платформы, он не опустил груз аккуратно. Он швырнул его. С глухим, тяжелым БУМ ящики рухнули на настил, подняв облако пыли. Дерево треснуло, но выдержало.       Марко выпрямился, жадно хватая ртом воздух. Его грудная клетка ходила ходуном, как кузнечные мехи. Он вытер лицо грязным предплечьем, размазывая сажу и кровь из разбитой губы, которую прикусил от натуги.       Он посмотрел на серый горизонт Лост-Хэвена, на эти бесконечные ряды кирпичных коробок, на трубы, плюющие дымом в лицо Богу. В его взгляде не было покорности рабочего скота.       — Этот город думает, что сломает меня весом? — прохрипел он, обращаясь не к людям вокруг, а к самому бетону под ногами, к стали кранов, к этому проклятому небу. Голос его был тихим, но тяжелым, как могильная плита.       — Я сломаю ему хребет.       Он сплюнул вязкую слюну на ботинок надсмотрщика, который благоразумно сделал вид, что ничего не заметил, и развернулся, чтобы идти за новой порцией своей ненависти. Заводской гудок проревел над заливом, объявляя перемирие в войне человека с гравитацией. Полчаса. Тридцать минут тишины, купленной ценой шести часов каторжного труда.       Они сидели на самом краю пирса, свесив ноги к черной, маслянистой воде, которая лениво лизала гнилые сваи. Доски под ними были пропитаны влагой, солью и рыбьей слизью, холод от дерева пробирал даже сквозь грубую ткань штанов, вгрызаясь в кости, но вставать не хотелось. Усталость была тяжелее холода.       Тень упала на них раньше, чем они успели доесть.       Это была не тень облака или крана. Эта тень пахла перегаром, дешевым табаком и застарелой, въевшейся в одежду жестокостью. Солнце, и без того тусклое, окончательно померкло, когда над ними нависла гора плоти.       Джузеппе «Крюк» О’Мэлли.       Ирония его прозвища была двойной. Во-первых, его звали Джозеф, но он требовал, чтобы «макаронники» звали его на свой манер — Джузеппе, словно издеваясь над их языком. Во-вторых, на его широком кожаном ремне действительно висел стальной грузовой крюк — ржавый, с зазубринами, похожий на коготь дракона. Но рабочие знали: настоящий крюк — это его правый кулак.       Он был огромен. Не как атлет, а как пивная бочка, наполненная камнями. Рыжая щетина покрывала его лицо, похожее на кусок сырого мяса, брошенный на асфальт, а маленькие свиные глазки блестели злобным весельем.       Крюк не смотрел на Эннио или Марко. Они были молодыми, крепкими волами, от которых можно получить сдачи. Хищники вроде Крюка всегда ищут самое слабое животное в стаде.       Его взгляд уперся в старика, работавшего в соседней бригаде.       Тот был совсем плох. Сухонький, сгорбленный годами и нуждой сицилиец, похожий на высохшую ветку оливы. Он тащил ящик с консервами, но его ноги, обутые в разваливающиеся башмаки, дрожали.       — Pietà... (Пощады...) — выдохнул старик, когда его колено подогнулось. Ящик выскользнул из ослабевших пальцев. Удар о доски прозвучал как выстрел. Крышка отлетела, и несколько жестяных банок покатились по грязному настилу, сверкая на свету. На пирсе повисла тишина. Даже чайки, казалось, заткнулись в ожидании расправы. Крюк медленно подошел к старику. Он двигался с обманчивой ленивостью, наслаждаясь моментом абсолютной власти. Старик сжался в комок, закрывая голову руками, ожидая крика.       Но крика не последовало.       Вместо этого Крюк, широко ухмыльнувшись гнилыми зубами, размахнулся своей огромной ногой, обутой в подкованный сапог.       Удар пришелся точно под ребра.       Звук был тошнотворным — глухой, влажный хруст, будто кто-то наступил на корзину с сухим хворостом. Старик не вскрикнул — воздух просто вышибло из его легких вместе с остатками жизни. Он покатился по пирсу, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, его лицо посерело от боли.       — Упс! — гаркнул Крюк, и его смех, похожий на скрежет гравия в бетономешалке, раскатился по доку.       — Смотрите-ка, крыса споткнулась! Убирай это дерьмо, дед, или я вычту эти консервы из твоей посмертной страховки!       Смех бригадира эхом отражался от металлических бортов кораблей, умножаясь, превращаясь в демонический хохот самого города.       В этот момент мир для Марко Морелло сузился до одной точки.       Красная пелена упала на его глаза, плотная и горячая, как театральный занавес в аду. Он не слышал шума волн. Он слышал только этот смех и хрип старика.       Внутри Марко проснулось Нечто. Это был не гнев, это была первобытная жажда убийства. Вены на его шее вздулись так, что, казалось, кожа сейчас лопнет. Кулаки сжались с такой силой, что ногти прорвали кожу ладоней, и кровь смешалась с грязью.       Он начал подниматься. Медленно, как поднимается цунами. Его мышцы вибрировали от напряжения. Он уже видел, как хватает этот крюк с пояса ирландца. Он уже чувствовал, как ржавая сталь входит в жирное горло надзирателя. Он уже слышал, как захлебывается этот смех.       — Я убью его, — прошипел Марко. Это был не голос человека, это был скрежет тектонических плит.       — Я вырву ему кадык.       Он сделал шаг вперед. Тень зверя накрыла его лицо.       Но вдруг что-то тяжелое и жесткое легло ему на плечо.       Рука. Пальцы, твердые, как стальные тиски, впились в его трапецию, причиняя почти физическую боль, заставляя замереть.       Эннио.       Сальери стоял рядом. Он не смотрел на Крюка. Он смотрел прямо в расширенные, безумные зрачки своего друга. Лицо Эннио было пугающе спокойным — маска из белого мрамора, за которой бушевал холодный, расчетливый интеллект. В его глазах не было огня, только ледяная бездна.       — Не сейчас, — голос Эннио был тихим шепотом, но для Марко он прозвучал громче корабельного ревуна.       — Пусти, Эннио! — рыкнул Морелло, пытаясь стряхнуть руку.        — Ты видишь, что он сделал?!       — Я вижу, — Сальери не ослабил хватку. Наоборот, он сжал пальцы сильнее, заземляя друга, не давая ему совершить прыжок в пропасть.       — Если ты ударишь его сейчас, нас повесят. Или просто застрелят и сбросят в залив. И этот старик умрет голодным, потому что его некому будет защитить.       Крюк, заметив движение, повернул свою массивную голову в их сторону. Его ухмылка стала шире. Он ждал. Он хотел повода. Его рука легла на рукоять дубинки.       — Что-то не так, bambino? — проревел ирландец.       — Хочешь помочь папочке собрать бобы?       Марко задрожал всем телом. Каждая клетка его существа требовала броситься вперед.       Эннио наклонился ближе к уху друга, его губы почти касались мочки.       — Холодная голова стоит дороже горячего сердца, брат. — Слова падали как тяжелые монеты.       — Мы не будем драться с ним здесь, по его правилам. Мы заставим его заплатить. Но не сейчас. И не кулаками.       Он посмотрел Марко в глаза, передавая ему свою волю, свою уверенность, свой план.       — Месть — это блюдо, которое подают холодным. Остынь, Марко. Остынь.       Секунда тянулась вечность. Марко смотрел на жирное лицо Крюка, потом на спокойное лицо Эннио. Постепенно красная пелена начала спадать, уступая место серой реальности. Мышцы расслабились, хотя сердце все еще колотилось, как отбойный молоток. Марко шумно выдохнул через нос.       — Ты мне должен, — прохрипел он, не отводя взгляда от ирландца.       — Ты должен мне его жизнь, Эннио.       — Я запишу это на счет, — кивнул Сальери, убирая руку.       Крюк, разочарованно хмыкнув, сплюнул на землю и пнул ящик в сторону старика.       — Работайте, ленивые свиньи! Перерыв окончен!       Эннио наклонился, поднял свою кепку и отряхнул её. В его глазах, скрытых тенью козырька, уже рождался план. Он не просто успокоил друга. В этот момент, глядя на спину уходящего надзирателя, Эннио Сальери вынес свой первый смертный приговор.       Между ними, на расстеленной грязной тряпке, лежал их пир. «Обед королей», как мрачно шутили в порту. Буханка хлеба, твердая, как кирпич, которым можно проломить череп, и одна крупная, фиолетовая луковица.       Марко не ел — он заправлялся. Он отломил огромный кусок хлеба, даже не потрудившись стряхнуть с корки пятно зеленоватой плесени. Его челюсти работали с механической, почти агрессивной ритмичностью. Хруст сухаря смешивался с сочным хрустом лука, который он кусал прямо так, целиком, как яблоко. Слезы выступили у него на глазах от едкого сока, но он даже не моргнул. Ему нужна была энергия, чтобы ненавидеть этот мир еще пять часов до конца смены. Он поглощал еду жадно, роняя крошки, словно боялся, что кто-то вырвет этот жалкий кусок у него из глотки.       Эннио был другим.       Сальери держал свой кусок хлеба двумя пальцами, словно это была не черствая горбушка, а редкий артефакт. Он медленно, методично счищал плесень ногтем, сдувая серую пыль в воду. Он не набивал рот. Он отламывал маленькие кусочки, тщательно пережевывая, выжимая из скудной еды каждую калорию. В его движениях была какая-то пугающая аккуратность. Человек, который так ест сидя в грязи, либо сошел с ума, либо планирует прожить достаточно долго, чтобы выбраться отсюда.       — Ты жуешь так, будто это стоит доллар, — буркнул Марко с набитым ртом, вытирая нос рукавом.       — Это стоит моей жизни, Марко, — спокойно ответил Эннио, глядя на горизонт.       — Если я сдохну от дизентерии, я не смогу потратить деньги, которые мы заработаем.       Тень упала на их импровизированный стол.       К ним подошел Фрэнк Коллетти. В отличие от них, он выглядел здесь инородным телом, ошибкой канцелярской крысы, распределявшей души. Худой, сутулый, в пиджаке, который был ему велик на два размера и висел на острых плечах как на вешалке. На носу, замотанные изолентой и проволокой, сидели круглые очки. Одно стекло треснуло, паутиной искажая его правый глаз, делая взгляд Фрэнка одновременно жалким и зловещим.       Он не сел рядом сразу. Он брезгливо посмотрел на мокрые доски, потом подстелил под себя газету и только тогда опустился. В руках у него был не хлеб. В руках у него была Книга. Толстый том в потертом кожаном переплете — «Основы гражданского права».       — Приятного аппетита, джентльмены, — голос Фрэнка был тихим, сухим, как шелест страниц.       — Жри лук, Фрэнки, — предложил Марко, протягивая надкушенную луковицу.       — Отгоняет вампиров и бригадиров.       Фрэнк вежливо покачал головой, доставая из кармана маленькую, завернутую в бумагу вареную картофелину.       — Я тут читал, — начал он, открывая книгу на закладке. Пальцы у него были длинные, пианиста или вора, но вечно в чернильных пятнах.       — Статья четырнадцать трудового кодекса штата. «О нормировании рабочего дня и минимальной оплате труда в зонах повышенной опасности».       Марко фыркнул, и крошки хлеба полетели в воду.       — И что там пишут в твоих сказках, профессор? Что нам положены шелковые трусы и массаж стоп?       Фрэнк поправил очки, игнорируя сарказм. Он говорил с серьезностью судьи, зачитывающего приговор, хотя сидел посреди помойки.       — Здесь сказано, что при переработке свыше восьми часов ставка должна удваиваться. И что работодатель обязан предоставлять горячее питание. — Он поднял глаза на друзей.       Взгляд за мутными стеклами был твердым.        — То, что делает Крюк... то, как он вычитает штрафы... это незаконно. Технически, мы можем подать коллективный иск в муниципалитет.       Повисла тишина. Слышно было только, как волны бьются о сваи и чайки дерутся за кусок тухлятины.       А потом Марко рассмеялся.       Это был не веселый смех. Это был лающий, злой звук. Он запрокинул голову, обнажая крепкую шею, и хохотал так, что чуть не подавился луком.       — Закон! — выдохнул он, хлопая себя по колену.       — Ты слышишь его, Эннио? Он хочет пойти в муниципалитет! С коллективным иском! К кому, Фрэнк? К тем жирным ублюдкам, которые владеют этими пароходами?       Марко резко подался вперед, хватая Фрэнка за лацкан пиджака. Его лицо, искаженное гневом, оказалось в сантиметре от лица Коллетти.       — Посмотри вокруг, avvocato. Посмотри на мои руки. — Он сунул свои сбитые, окровавленные кулаки под нос Фрэнку.       — Вот мой закон. Вот моя статья четырнадцать.       Здесь прав тот, кто может ударить сильнее. Твоя книга — это бумага. Ей можно только подтереть задницу в сортире, если там кончится газета.       Фрэнк не отшатнулся, хотя в его глазах мелькнул страх. Он осторожно высвободил лацкан из хватки Марко.       — Без закона мы звери, Марко. Просто звери в яме.       — Мы и есть звери, — прорычал Морелло, откусывая огромный кусок лука, словно это было сердце врага.        — Просто некоторые из нас это понимают, а некоторые носят очки. Эннио, который всё это время молча жевал, наконец, проглотил кусок. Он аккуратно стряхнул крошки с колен.       — Вы оба правы, — сказал он тихо. Голос Сальери прорезал напряжение, как холодный нож масло.       — Фрэнк прав: по закону нам должны платить. Но Марко прав: никто не заплатит, если мы просто попросим.       Эннио повернулся к Фрэнку и посмотрел на него своим тяжелым, немигающим взглядом.       — Закон — это отличная штука, Фрэнки. Это прекрасный инструмент. Как молоток. Но молоток сам по себе не забивает гвозди. Нужна рука, которая его держит. — Он перевел взгляд на мощные плечи Морелло.       — И нужна сила, чтобы замахнуться.       — К чему ты клонишь? — нахмурился Фрэнк.       Эннио посмотрел на огромный корабль, разгружающийся вдалеке.       — К тому, что законы пишут те, кто победил. Мы пока не победили. Мы просто мясо. Но если мы хотим, чтобы твоя книжка работала, Фрэнк... нам нужно стать теми, кто держит молоток.       Марко перестал жевать. Фрэнк закрыл книгу. Между ними тремя, на холодном ветру Лост-Хэвена, родилось понимание. Страшное, тяжелое, но неизбежное.       — Ладно, — буркнул Марко, поднимаясь. Гудок снова заревел, призывая рабов обратно на галеры.       — Пошли. Мой "молоток" хочет сломать пару ящиков. А может, и пару лиц.       Эннио встал последним, бросив корку хлеба в воду. Чайка тут же спикировала на нее, проглотив целиком.       — Не лиц, Марко, — едва слышно произнес Сальери.       — Судеб. Мы будем ломать судьбы.

Блок II: Искушение

Солнце уползло за горизонт, оставив город на растерзание сумеркам. В доках зажглись электрические фонари — тусклые, болезненно-желтые глаза в железных клетках, отбрасывающие длинные, дергающиеся тени.       Смена закончилась не по свистку, а по изнеможению. Люди просто перестали двигаться, словно у заводных игрушек кончился завод. Тысячная толпа, шаркающая ногами, потянулась к выходу из ангара номер четыре. Здесь, у шаткого стола, сколоченного из тех же ящиков, что они таскали весь день, вершился суд.       Это была очередь за жизнью. Очередь за правом купить еду на завтра.       За столом сидел Джузеппе «Крюк». Теперь он казался еще больше, развалившись на стуле, как король на троне из отбросов. Перед ним стояла открытая бутылка дешевого ржаного виски — мутная жижа, пахнущая ацетоном и клопами. Рядом лежала «Гроссбух» — засаленная амбарная книга, куда он, слюнявя карандаш, вписывал судьбы.       Воздух вокруг стола был густым от запаха немытых тел и страха. Но сильнее всего воняло перегаром Крюка. Это был запах власти. Он пил их пот, превращенный в спирт.       Эннио, Марко и Фрэнк стояли в хвосте очереди. Они видели, как это происходит.       Подходит ирландец — Крюк отсчитывает полные два доллара. Шутит, хлопает по плечу.       Подходит поляк — полтора доллара. Крюк морщится, но платит.       Подходит итальянец.       — Антонио! — гаркнул Крюк, глядя в книгу.       — Штраф за порчу инвентаря. И налог на страховку.       Он сгреб своей лапищей горсть мелочи и небрежно кинул её на край стола. Монеты жалобно звякнули. Семьдесят центов. Антонио хотел что-то сказать, но взгляд Крюка, мутный от алкоголя и злобы, заставил его проглотить слова. Он сгреб мелочь дрожащими пальцами и поспешил исчезнуть.       — Следующий!       Очередь двигалась медленно. Каждый шаг к столу был ступенью вниз, в подвал унижения.       Когда подошла очередь троицы, Крюк сделал долгий глоток из горла. Виски потекло по его подбородку, теряясь в рыжей щетине. Он рыгнул, не стесняясь, и уставился на парней. Его глазки сузились, узнавая тех, кто посмел дерзко смотреть на него днем.       — А-а-а... — протянул он, скаля гнилые зубы.       — Наши герои. Защитники сирых и убогих.       Он ткнул толстым пальцем в сторону Марко.       — Морелло, да?       Марко стоял молча. Его руки были опущены вдоль тела, но Эннио видел, как пальцы друга сжимаются и разжимаются, словно он качает кровь насосом. Сальери чуть шагнул вперед, прикрывая друга плечом.       — Мы отработали смену, мистер О’Мэлли. Двойная норма у Марко. Обычная у меня и Фрэнка.       Крюк расхохотался, ударив ладонью по столу. Монеты подпрыгнули.       — Слышали? — он обратился к своим подручным, стоявшим за спиной с дубинками.       — «Мистер О’Мэлли»! Вежливые макаронники. Редкость в наши дни.       Он наклонился вперед, и волна перегара ударила Эннио в лицо.       — Вот что, умник. Тот старик, которого я учил летать... он из вашего племени? Из вашего. Из-за него мы потеряли ящик консервов. Кто за это платит? Компания? Нет. Платит бригада.       Крюк демонстративно, медленно открыл ящик с деньгами. Его пальцы, похожие на сардельки, перебирали купюры.       — Двойная норма, говоришь? — Он вытащил один доллар. Мятую, грязную бумажку.       — Это за вычетом убытков, страховки и... — он ухмыльнулся, глядя прямо в глаза Марко,       — ...и налога на дерзкие морды.       Он не протянул деньги. Он разжал пальцы, и бумажка, подхваченная ветром с залива, спланировала не на стол, а на грязную землю у ног Марко. Прямо в лужу мазута и плевков.       — Упс, — снова сказал Крюк.       — Ветер перемен, парни. Берите, пока не улетело.       Тишина стала звенящей. Казалось, даже электричество в фонарях загудело громче. Это был момент истины. Не просто кража денег. Это был ритуал подчинения. Чтобы забрать заработанное, Марко должен был поклониться. Встать на колени перед этим пьяным животным.       Марко смотрел на доллар в грязи. Его грудь вздымалась. Губы побелели. Он медленно поднял взгляд на Крюка. В глазах Морелло сейчас не было огня — там была тьма, черная и холодная, как ствол пистолета.       Крюк перестал ухмыляться. Его рука потянулась к дубинке под столом. Он почувствовал это. Запах зверя.       Эннио действовал мгновенно. Он не мог допустить бойни. Не сейчас. Не когда их трое против двадцати.       Он плавно, почти элегантно присел. Его движения были спокойными, лишенными суеты. Он поднял мокрую купюру двумя пальцами. Встряхнул её, сбивая капли грязи. Встал и аккуратно сложил доллар, убирая его в карман.       — Спасибо за науку, мистер О’Мэлли, — произнес Сальери. Его голос был ровным, вежливым, но от этого тона у подручных Крюка по спине пробежал холодок. Это был тон человека, который только что подписал смертный приговор, но отложил казнь на потом.       — Мы этого не забудем.       Он схватил Марко за локоть — жестко, больно — и потянул его прочь. Фрэнк, получивший свои жалкие пятьдесят центов молча, поспешил следом.       — Эй! — крикнул им в спину Крюк, чувствуя, что его победа получилась какой-то неправильной, неполной.       — В следующий раз будете улыбаться, когда я вам плачу! Слышите?!       Они не обернулись.       Они шли сквозь темноту к выходу из порта. Марко дрожал.       — Зачем ты поднял? — прохрипел он, когда они отошли достаточно далеко.        — Зачем ты унизился, Эннио? Я бы убил его. Я бы вырвал ему горло зубами.       Эннио остановился под мигающим фонарем. Он достал грязный доллар и посмотрел на него. На лице Джорджа Вашингтона было пятно мазута, похожее на пулевое отверстие.       — Я не унизился, брат, — тихо сказал Сальери. Он аккуратно разгладил купюру.       — Я просто забрал наш первый капитал.       Он поднял глаза на Марко. В них отражался желтый свет фонаря.       — Этим долларом мы купим пулю, Марко. Пулю для него. А пока... пока мы пойдем и купим хлеба. Потому что мертвые не могут мстить.       Марко молчал, тяжело дыша. Потом он сплюнул в сторону порта.       — Одну пулю, Эннио? — спросил он уже спокойнее, но мрачнее.       — Нет. Я хочу купить всю обойму.       — Купим, — пообещал Сальери, пряча грязные деньги у сердца.       — Мы купим весь этот проклятый город. Они успели сделать всего пять шагов. Пять шагов прочь от стола, прочь от унижения, в спасительную темноту доков. Эннио держал Марко за локоть, чувствуя, как под грубой тканью рубашки дрожит бицепс друга. Это была не дрожь страха — так вибрирует перегретый паровой котел за секунду до того, как заклепки выстрелят наружу. — Просто иди, — шептал Сальери, не разжимая пальцев. — Не оборачивайся. Завтра будет другой день. Но у Джузеппе О’Мэлли были другие планы. Ему было мало украсть их деньги. Ему было мало увидеть их спины. В этом рыжем гиганте, накачанном дешевым пойлом, проснулся садист, которому нужно было сломать не просто кости, а хребет их гордости. Ему нужно было, чтобы «макаронники» поползли.       — Эй, Морелло! — голос Крюка, пропитанный ядом и виски, ударил им в спины как хлыст.       — А твоя мамаша знает, что ты работаешь бесплатно?       Марко замер. Эннио почувствовал, как мышца под его пальцами превратилась в камень.       — Не слушай, — быстро сказал Сальери, усиливая хватку.       — Он пьян. Он никто. Идем.       — Хотя, о чем это я... — продолжал Крюк, повышая голос, чтобы слышали все оставшиеся рабочие. Он встал из-за стола, покачиваясь, чувствуя свою безнаказанность.       — Я слышал, в Неаполе все шлюхи работают за еду. Наверное, это у вас семейное, а? Твоя мать раздвигала ноги перед всем экипажем, чтобы купить тебе билет в этот порт?       Мир остановился.       Звуки порта — гудки, крики чаек, шум волн — всё исчезло. Остался только стук крови в ушах.       Эннио понял, что всё кончено, еще до того, как это случилось. Он знал Марко. Можно было бить его, можно было морить его голодом, можно было плевать ему в лицо. Но Mamma... Это была та черта, за которой заканчивался человек и начиналась стихия.       — Марко, нет!!! — крикнул Сальери, пытаясь дернуть друга вперед, сбить инерцию.       Но с таким же успехом он мог пытаться удержать руками падающую скалу.       Марко развернулся.       Это движение было противоестественно быстрым для человека его габаритов. Он не просто повернулся — он раскрутился, как сжатая пружина. Рука Эннио соскользнула, оставив на рукаве друга лишь след от ногтей.       Крюк стоял в пяти метрах, ухмыляясь, готовый добавить еще какую-то мерзость. Он был огромным, тяжелым, уверенным в своей дубинке и своих людях. Он ожидал перебранки. Он ожидал страха.       Он не ожидал молнии.       Марко преодолел эти пять метров в один прыжок. Он не бежал — он бросился, как волк на глотку оленя. В его глазах не было зрачков, только белая ярость. Крюк успел только моргнуть. Его рот открылся, но не для смеха, а от внезапного осознания смерти. Его рука дернулась к поясу, но было слишком поздно.       Правый кулак Марко Морелло — сбитый в кровь, грязный, твердый как могильный камень — врезался в лицо бригадира.       ХРУСТ.       Этот звук был громче выстрела. Влажный, тошнотворный треск ломающейся кости, разрывающихся хрящей и лопающейся кожи. Это был звук, с которым мясник рубит тушу топором.       Нижняя челюсть Джузеппе О’Мэлли не просто сломалась — она сместилась в сторону, оторвавшись от суставов.       Голова гиганта мотнулась назад с такой силой, что шейные позвонки хрустнули в унисон с челюстью. Его стокилограммовое тело оторвалось от земли, словно он был тряпичной куклой, и рухнуло на брусчатку спиной вперед.       БАМ.       Крюк лежал неподвижно. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Рот был открыт под неестественным углом, напоминая раздавленный гранат.       А потом по камням застучало.       Дзынь... цок... дзынь...       Это были зубы. Желтые, гнилые зубы надзирателя сыпались изо рта на грязные камни пирса. Они падали и катились, подпрыгивая, как монеты, которые он так любил считать. Кровавая мелочь, которой он расплатился за свои слова.       Один зуб подкатился к ботинку Марко и замер в луже мазута, белый и блестящий, как маленькая кость.       Тишина, накрывшая пирс, была абсолютной, ватной, страшной. Никто не дышал. Подручные Крюка застыли с открытыми ртами, не веря своим глазам. Их вожак, непобедимый Крюк, был уничтожен одним ударом.       Марко стоял над поверженным врагом. Его грудь тяжело вздымалась, кулак все еще был сжат, с костяшек капала чужая кровь, смешанная со слюной. Он смотрел на тело не как на человека, а как на разбитый ящик.       — Не смей... — прохрипел Морелло, и голос его звучал глухо, как из подземелья.       — Не смей говорить о моей матери.       Эннио подбежал к другу. Он не смотрел на Крюка — ему было плевать, жив тот или мертв. Он смотрел на толпу охранников, которые начинали выходить из оцепенения. Их руки тянулись к дубинкам и кастетам.       Сальери схватил Марко за плечи и резко развернул к себе.       — Бежим! — крикнул он, глядя в пустые, безумные глаза друга.       — Марко, бежим, сейчас же!       В этот момент где-то вдалеке завыла полицейская сирена, но для них этот звук был не спасением, а похоронным маршем. Война началась. И первый выстрел был сделан не из пистолета, а кулаком.       Тишина, родившаяся после падения Крюка, умерла так же быстро, как и его репутация. Она сменилась звуком, который Эннио Сальери знал слишком хорошо по улицам Неаполя. Шорох подошв по гравию. Тяжелое, сиплое дыхание десятка глоток. Скрип кожи сжимаемых кулаков.       Десять человек.       Подручные О’Мэлли выходили из ступора. Они больше не были ленивыми надсмотрщиками. Они превратились в стаю шакалов, чей вожак был растерзан на их глазах. В их взглядах читался не столько гнев, сколько страх — страх, что если они не разорвут этих троих сейчас, то завтра их никто не будет бояться в этом порту. А страх делает людей жестокими.       — Взять их... — прошипел кто-то из темноты.       — Убейте ублюдков.       Круг замкнулся.       Эннио не паниковал. Паника — это роскошь для тех, кто планирует умереть. Его мозг, холодный и быстрый, как затвор револьвера, щелкал, оценивая ситуацию.       Трое против десяти. Фрэнк — бесполезен в бою, он застыл, прижимая к груди свою чертову книгу. Марко — берсерк, он уже не здесь, он в красном тумане. Оружия нет. Путей отхода нет.       Взгляд Сальери метнулся вниз, сканируя мусор под ногами. Гнилые доски, битое стекло, масляные пятна... Вот оно.       Ржавый железный прут, торчащий из разломанного ящика. Длиной с локоть, толщиной с палец.       — Спина к спине! — рявкнул Эннио, перекрывая нарастающий гул толпы.       Он присел, делая вид, что споткнулся, и его пальцы сомкнулись на холодном, шершавом металле. Ржавчина впилась в кожу, но это было приятное чувство. Чувство веса. Чувство шанса.       Первый удар прилетел не от них.       Один из подручных, лысый ирландец с бычьей шеей, бросился на Марко с дубинкой.       — Сдохни, тварь!       Марко не стал уклоняться. Он принял удар. Дубинка с глухим стуком врезалась в его левое предплечье, выставленное блоком. Кость выдержала. Боль лишь подлила масла в огонь его бешенства.       Морелло заревел и выбросил вперед правую руку. Он не бил кулаком — он схватил нападавшего за лицо, вдавив пальцы в глазницы и щеки. Рывок — и лысый полетел в сторону, врезаясь в своих же товарищей, как шар для боулинга.       Начался хаос.       Это была не драка из рыцарских романов. Здесь не было фехтования или благородства. Это была грязь. Это была бойня в сточной канаве.       Эннио действовал как хирург, которому нужно ампутировать конечность ржавой пилой.       К нему подскочил долговязый парень с ножом. Сальери не стал ждать замаха. Он сделал шаг навстречу и с размаху вогнал железный прут парню в коленную чашечку.       КРЯК.       Звук был сухим и отвратительным. Парень взвыл, складываясь пополам. Эннио не дал ему упасть. Второе движение — прут описал дугу и врезался точно в кадык. Вой оборвался, сменившись булькающим хрипом. Эннио перешагнул через тело, которое корчилось в грязи, хватаясь за горло.       — Фрэнк, вниз! — крикнул он.       Коллетти, бледный как смерть, рухнул на колени, закрывая голову руками. Над ним просвистела цепь.       Марко был в центре урагана. На нем висели двое. Один пытался заломить ему руки, другой бил кастетом по ребрам. Морелло, казалось, не чувствовал ударов. Он укусил того, кто держал его сзади. Впился зубами в ухо, как бульдог, и рванул головой. Брызнула кровь, горячая и соленая. Враг закричал, ослабляя хватку.       Марко освободил руку и ударил второго в пах. Снизу вверх. Апперкот, способный сделать человека инвалидом. Тот, кто бил кастетом, согнулся, и Марко тут же добавил коленом в лицо, превращая нос противника в кашу.       — Кто следующий?! — ревел Морелло, его лицо было залито кровью — своей и чужой.       — Идите сюда! Я сожру ваши сердца!       Но их было слишком много.       Эннио почувствовал тяжелый удар в спину. Кто-то пнул его тяжелым сапогом. Воздух вылетел из легких. Он упал на одно колено, опираясь на прут. Мир поплыл. Перед глазами заплясали черные мушки.       Тень нависла над ним. Коренастый докер занес над головой ломик.       — Addio, итальяшка...       Эннио понимал, что не успеет встать. Он сжался, готовясь принять удар. Вдруг раздался глухой удар, похожий на звук падения мешка с песком.       БАМ.       Докер пошатнулся. Его глаза скосились к переносице. Он рухнул вперед, прямо на Эннио.       За его спиной стоял Фрэнк. Трясущийся, с перекошенными очками, он сжимал в обеих руках свой толстый том «Основ гражданского права». Уголок книги был смят.       — Статья... Статья тридцать семь... — пробормотал Фрэнк дрожащим голосом.       — Необходимая оборона.       Эннио спихнул с себя тело и вскочил.       — Молодец, consigliere! — выдохнул он, сплевывая кровь.       Но кольцо сжималось. Четверо лежали на земле, но осталось еще шестеро. И они были злее. Они доставали ножи.       Марко оттеснили к штабелю ящиков. Он тяжело дышал, держась за бок. Даже у вулкана есть предел.       — Эннио... — прохрипел он, не сводя глаз с лезвий, блестевших в свете фонарей.       — Кажется, мы купили слишком много билетов на это шоу.       — Держись, — Сальери встал плечом к плечу с другом, выставив вперед окровавленный прут.       — Мы заберем с собой столько, сколько сможем.       Оставшиеся шестеро шагнули вперед одновременно. В воздухе пахло смертью, дешевым табаком и мочой. Это был конец. Грязный, бессмысленный конец в порту Лост-Хэвена. Эннио перехватил прут поудобнее. Он посмотрел на Марко и впервые за вечер искренне, хоть и криво, улыбнулся разбитыми губами.       — Было весело, брат.       — Еще бы, — оскалился Марко.       Они приготовились к последнему рывку, когда тьму прорезал звук, который не принадлежал этому миру кулаков и ножей.       Сухой, властный, громкий хлопок выстрела.       Не в воздух. Пуля выбила искры из брусчатки прямо перед ногами нападавших, проведя черту, которую переступать было нельзя.       Выстрел не просто разорвал воздух. Он убил время.       Секунду назад мир был вихрем из кулаков, лезвий и звериного рева. Теперь он застыл в гробовой тишине, нарушаемой лишь тонким, жалобным звоном в ушах. Пуля, выбившая фонтанчик искр и каменной крошки в дюйме от ботинка предводителя нападавших, провела невидимую черту. Черту между жизнью и смертью. Между портовой грязью и чем-то гораздо более страшным.       Эннио медленно опустил ржавый прут, но пальцы не разжал. Его грудь ходила ходуном, легкие горели огнем, но разум, этот холодный механизм внутри черепной коробки, уже переключился с режима «выживание» на режим «анализ».       Из клубящегося тумана, словно призрак из преисподней, вышла фигура.       Это был человек, которому здесь не место. В мире, сотканном из угольной пыли, мазута, дешевого денима и пота, он выглядел как оскорбительная ошибка мироздания. Или как божество, спустившееся в свинарник.       На нем было пальто. Длинное, из тяжелой, дорогой шерсти цвета полуночи, с бархатным воротником, который, казалось, поглощал свет фонарей. На голове — идеальная фетровая шляпа, ни капли не помятая ветром. Его ботинки, начищенные до зеркального блеска, ступали по жирной грязи и лужам крови с таким высокомерием, будто грязь сама должна была расступаться перед ними.       В руке, обтянутой черной кожаной перчаткой, дымился револьвер. Короткоствольный, вороненый, злой. Он держал его не как бандит, а как дирижер держит палочку после финального аккорда — расслабленно, но с абсолютным контролем.       Луиджи Гато. Капо Дона Пеппоне. «Могильщик».       Подручные Крюка, еще секунду назад готовые рвать зубами плоть, попятились. Ножи исчезли в карманах так быстро, словно их и не было. Они были портовыми крысами, а крысы безошибочно чувствуют запах удава.       Луиджи шел медленно. Он не смотрел на толпу вооруженных людей. Он вообще их не замечал, словно это были предметы мебели. Он прошел мимо одного из громил, даже не повернув головы, и тот вжался в штабель ящиков, стараясь слиться с древесиной.       Гато остановился в центре круга. Дым от его сигареты, зажатой в уголке рта, смешивался с паром дыхания.       Его взгляд — тяжелый, липкий, темный, как нефть, — скользнул по поверженному Крюку.       Тот лежал в луже собственной крови, хрипя и пуская розовые пузыри. Луиджи посмотрел на него с брезгливостью человека, обнаружившего раздавленного таракана на своем ковре. Ни жалости. Ни злорадства. Только легкое раздражение от нарушения эстетики.       Затем он поднял глаза. И уперся взглядом в Марко.       Морелло стоял, шатаясь. Кровь заливала его лицо, рубашка была разорвана в лохмотья, обнажая синяки и ссадины. Но он не опустил глаз. Он смотрел на Гато исподлобья, тяжело дыша, все еще сжимая кулаки, готовый броситься и на этого дьявола в пальто.       Луиджи медленно убрал револьвер в кобуру под пальто. Движение было плавным, гипнотическим. Он сделал шаг к Марко.       Эннио напрягся, готовый прыгнуть наперерез, но жест руки Гато — ленивый взмах пальцем — пригвоздил его к месту.       — Интересно... — голос Луиджи был тихим, скрипучим, похожим на звук песка, пересыпаемого в бархатном мешочке.       Он обошел Марко кругом, разглядывая его с ног до головы. Так фермеры осматривают призового быка перед покупкой. Или как старый мафиози осматривает бойцового пса перед ямой. Он оценивал не раны. Он оценивал потенциал разрушения.       — Дикость, — пробормотал Луиджи, останавливаясь напротив Марко и глядя прямо в его расширенные зрачки.       — Чистая, нерафинированная дикость. Ты сломал ему челюсть одним ударом, ragazzo?       Марко молчал, лишь хриплое дыхание вырывалось из его груди.       Луиджи протянул руку в перчатке и, не боясь испачкаться, коснулся подбородка Марко, поворачивая его лицо к свету фонаря.       — У тебя есть зубы, волчонок, — произнес он, и в уголках его губ появилась тень улыбки — холодной, как лезвие бритвы.       — Но ты кусаешь падаль. Это расточительство.       Он наконец отпустил Марко и перевел взгляд на Эннио. В глазах Гато Сальери увидел нечто иное — там мелькнул интерес другого рода. Уважение к тому, кто держит в руках железный прут не как дубину, а как шпагу.       — А ты, должно быть, тот, кто держит поводок? — спросил Луиджи, и это был не вопрос.       — У него нет поводка, синьор Гато, — ответил Эннио. Голос его был твердым, хотя колени дрожали от отходняка.       — Мы не собаки. Мы партнеры.       Луиджи усмехнулся. Впервые за вечер в его глазах появилось что-то похожее на веселье.       — Партнеры... — он покатал это слово на языке, словно пробовал терпкое вино.       — В порту нет партнеров, bambino. Здесь есть только молотки и гвозди.       Он сунул руку во внутренний карман пальто. Толпа напряглась, ожидая оружия. Но Луиджи достал толстую пачку купюр, перетянутую резинкой. Он небрежно бросил несколько банкнот на грудь хрипящего на земле Крюка.       — За ущерб, — бросил он, не глядя на тело.        — И за моральную компенсацию... мне. За то, что пришлось дышать вашим дерьмом.       Затем он повернулся к троице.       — У вас есть зубы, — повторил он, глядя на Марко.       — И у вас есть мозги, — взгляд на Эннио.       — А у тебя, — он кивнул на дрожащего Фрэнка с книгой, — кажется, есть несварение желудка и лишняя макулатура. Но Дон Пеппоне ищет таких, кто не боится крови. Луиджи развернулся, чтобы уйти, но остановился и бросил через плечо:       — Ресторан на 5-й улице. Через час. Зайдете с черного хода. Если отмоетесь от этого... — он сделал неопределенный жест рукой, охватывая весь порт, всю их нищую жизнь, все их прошлое, — ...от этого запаха неудачников.       Он шагнул в туман, и тьма поглотила его так же бесшумно, как и породила. Остался только запах дорогого табака, смешанный с металлическим привкусом крови, и ощущение, что они только что продали души дьяволу, даже не успев прочитать контракт.       Деньги падали медленно.       Это были не те жалкие, мятые бумажки, за которые рабочие грызли друг другу глотки в очереди. Это были хрустящие, новенькие банкноты, пахнущие типографской краской и властью. Они спланировали из руки Луиджи Гато и легли на широкую, вздымающуюся грудь поверженного Крюка.       Зеленые горчичники на кровавую рану.       Крюк хрипел. Его глаза, заплывшие и налитые кровью, следили за купюрами с жадностью побитой собаки. Он попытался что-то просипеть сломанной челюстью, но вышел только влажный булькающий звук.       — Это покроет расходы на дантиста, Джозеф, — произнес Луиджи. Его голос был ровным, лишенным эмоций. Так говорят с официантом, который пролил суп.       — И купи своим парням выпивку. Они сегодня выглядели... неубедительно.       Гато даже не стал ждать ответа. Для него этот огромный ирландец перестал существовать в ту секунду, когда деньги коснулись его рубашки. Проблема решена. Мусор убран.       Луиджи медленно повернулся на каблуках своих безупречных ботинок. Теперь всё его внимание, тяжелое и оценивающее, было приковано к троице.       Он смотрел на них, и Эннио физически ощущал этот взгляд. Это было не сканирование полицейского, ищущего улики. Это был взгляд ювелира, который нашел в куче навоза неограненные алмазы. Грязные, острые, опасные.       Тишина на пирсе стала вязкой. Марко все еще тяжело дышал, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони. Фрэнк, белый как мел, прижимал к себе книгу, словно щит. А Эннио... Эннио стоял прямо, расправив плечи, хотя каждый мускул в его теле кричал от боли.       Луиджи сделал шаг вперед. Он достал из кармана серебряный портсигар, щелкнул крышкой, но не закурил. Просто покрутил его в пальцах, затянутых в черную кожу.       — Впечатляет, — наконец произнес он.       — Глупо, самоубийственно... но впечатляет.       Он подошел к Марко почти вплотную. Морелло напрягся, его ноздри раздулись, но он не отступил.       — У вас есть зубы, волчата, — промурлыкал Луиджи, глядя в бешеные глаза Марко, а затем переводя взгляд на холодное лицо Эннио.       — Острые зубы. Но кусаете вы не тех. И не там. Вы грызете лодыжки надсмотрщикам за горбушку хлеба, пока настоящие хищники делят тушу наверху.       Гато обвел рукой темный силуэт города, возвышающийся над портом.       — Дон Пеппоне ищет таких, кто не боится крови. Таких, кто готов сменить рабочую робу на хороший костюм. Но костюмы, — он брезгливо щелкнул по пропитанному потом рукаву Марко, — не выдают бесплатно. Их нужно заслужить.       Это было оно. Момент, когда судьба делает поворот на 180 градусов. Эннио понял это мгновенно. Перед ними стоял не просто гангстер. Перед ними стоял Лифт. Лифт, который мог поднять их из этой выгребной ямы на самый верх... или оборвать трос где-то посередине шахты.       Марко открыл было рот, чтобы что-то рыкнуть, но Эннио опередил его. Он шагнул вперед, входя в личное пространство капо. Это была дерзость. Неслыханная дерзость для грузчика. Но Эннио знал: с такими людьми нельзя говорить снизу вверх. Он посмотрел прямо в темные, бездонные глаза Луиджи Гато.       — Мы продаем труд, синьор, — произнес Сальери. Его голос окреп, в нем зазвенела сталь, та самая, из которой потом будет выкован Дон.       — Мы таскаем ящики, мы ломаем кости, мы решаем проблемы. Это товар. У него есть рыночная цена.       Эннио сделал паузу, позволяя словам повиснуть в холодном воздухе. Он видел, как брови Луиджи удивленно поползли вверх.       — Но если вы хотите купить верность, — Эннио чуть наклонил голову, и на его губах появилась тень улыбки, жесткой и циничной, — цена будет другой. Верность не продается на вес, синьор Гато. Она стоит дорого. Очень дорого.       Фрэнк за их спинами тихо ахнул. Он был уверен, что сейчас Луиджи просто пристрелит наглеца.       Но Гато рассмеялся.       Это был не тот злобный хохот Крюка. Это был тихий, бархатистый смех ценителя. Луиджи смотрел на Эннио уже не как на грузчика, а как на равного. Или почти равного.       — А ты наглец, — сказал он, пряча портсигар.       — Мне нравятся наглецы. Если они умеют подкреплять слова делом.       Он сунул руку в карман и достал визитную карточку. Плотный картон, тиснение золотом. Он не отдал её в руки. Он вставил её в нагрудный карман грязной рубашки Эннио, как платок.       — Ресторан Пеппоне. Задний вход. Через час. — Луиджи перестал улыбаться. Его лицо снова стало маской смерти.       — Приведите себя в порядок. Если вы придете туда пахнущими рыбой, я скормлю вас ей же.       Он развернулся и пошел прочь, растворяясь в тумане так же мистически, как и появился. Только стук его каблуков по брусчатке еще долго эхом отдавался в ушах.       Эннио достал карточку. На белом фоне было написано всего одно слово: «Peppone» и адрес.       Марко подошел ближе, все еще сжимая и разжимая кулаки.       — Верность, Эннио? — спросил он хрипло, сплевывая кровь.       — Ты только что продал нас мафии?       Сальери посмотрел на карточку, потом на валяющегося в грязи Крюка, а затем на горизонт, где огни города обещали совсем другую жизнь.       — Я не продал нас, Марко, — тихо ответил он, пряча визитку.       — Я просто поднял ставки. Пошли. Нам нужно найти чистые рубашки.

Блок III: Первое задание

Дверь в заднюю комнату ресторана не просто открылась — она распечатала другое измерение.       После ледяного ветра доков, пропитанного солью и гнилью, этот воздух ударил в лицо горячей, удушливой волной. Здесь пахло не морем и не смертью. Здесь пахло жизнью, возведенной в абсолют, доведенной до приторности. Густой аромат жареного чеснока, томатов, базилика и тяжелого, выдержанного табака сплетался в единый шлейф, от которого у голодных парней мгновенно свело желудки.       Луиджи Гато пропустил их вперед, как пастух загоняет овец в загон. Или на бойню. Дверь за их спинами захлопнулась, отсекая шум улицы и оставляя их в тишине, нарушаемой лишь звоном столового серебра.       Комната была небольшой, но кричаще роскошной. Стены, обитые темно-красными обоями, впитывали свет электрических ламп, создавая атмосферу интимного полумрака. В углу шипел граммофон, исторгая тягучую оперную арию.       В центре этой вселенной стоял стол. А за столом сидела гора.       Дон Пеппоне.       Вживую он казался меньше, чем в легендах, которые шепотом рассказывали в порту, но гораздо плотнее. Это был не человек, а гравитационная аномалия. Его огромное тело, обтянутое дорогим жилетом, казалось, растекалось по креслу. Шеи не было — голова сразу переходила в мощные плечи. За воротник была заправлена огромная белая салфетка, делавшая его похожим на переросшего, опасного младенца.       Он ел.       Нет, он не ел. Он уничтожал содержимое огромной фарфоровой тарелки. Паста с чернилами каракатицы. Черные, блестящие макароны исчезали в его рту с пугающей скоростью.       Он не поднял головы, когда они вошли. Ни кивка, ни взгляда. Только ритмичное чавканье и скрежет вилки о фарфор.       Луиджи Гато бесшумно скользнул к стене и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Он стал тенью, зрителем в первом ряду.       Эннио, Марко и Фрэнк застыли в центре ковра. Они успели смыть грязь и кровь в уличной колонке, пригладить волосы и вытряхнуть пыль из одежды, но синяки и ссадины смыть было нельзя. Они стояли, чувствуя себя школьниками, вызванными к директору, только вместо указки здесь могли использовать удавку.       Минута тянулась за минутой. Пеппоне наматывал пасту на вилку, отправлял в рот, жевал, глотал. Наматывал, жевал, глотал. Капля черного соуса упала на белую салфетку, расплываясь как нефтяное пятно.       Марко начал переминаться с ноги на ногу. Его дыхание стало тяжелым. Он ненавидел ждать. Он ненавидел, когда его игнорируют. Эннио почувствовал, как напрягся друг, и незаметно наступил ему на ногу своим ботинком. «Стоять. Терпеть».       Наконец, тарелка опустела. Дон Пеппоне взял кусок хлеба и с тщательностью хирурга вытер остатки соуса, отправив хлеб в рот вслед за пастой. Только тогда он откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло, и выдохнул.       — Луиджи говорит, вы умеете драться, — голос Дона был неожиданно высоким, сиплым, словно жир сдавил голосовые связки.       Он поднял глаза. Маленькие, черные бусинки, утонувшие в складках лица. В них не было добродушия толстяка. В них был холодный, расчетливый блеск ростовщика.       — Мы умеем выживать, Дон Пеппоне, — ответил Эннио. Он старался говорить твердо, но голос предательски дрогнул.       Пеппоне медленно потянулся к бокалу с вином. Темно-рубиновая жидкость качнулась.       — Выживают крысы в трюме, — сказал Дон, делая глоток и чмокая губами.       — Люди чести... живут.       Он обвел их взглядом, задерживаясь на каждом. На разбитом лице Марко. На треснутых очках Фрэнка. На сжатых челюстях Эннио.       — Вы выглядите как дерьмо, — констатировал Пеппоне, ставя бокал.       — И пахнете мылом, которое не может скрыть запах страха.       Он не предложил им сесть. Вокруг стола стояли пустые стулья, обитые бархатом, но Дон даже не посмотрел в их сторону. Это была демонстрация. Четкая граница. Он сидит — он власть. Они стоят — они никто. Слуги. Просители. Мебель.       Фрэнк судорожно сглотнул, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Пеппоне перевел взгляд на него.       — А ты кто? — он указал вилкой на Фрэнка.       — Ты не похож на бойца. Ты похож на бухгалтера, который потерял очки в борделе.       — Я... я изучаю право, синьор... Дон, — пролепетал Фрэнк, прижимая к себе свою книгу так, словно она могла спасти его от пули.       — Право, — Пеппоне усмехнулся, и его живот заколыхался.        — Право — это то, что я держу в правой руке. А в левой — то, что я забираю.       Дон взял зубочистку и начал ковыряться в зубах, глядя на Эннио.       — Луиджи сказал, ты умный. Сказал, ты поднял деньги с земли, но не поднял глаз. — Пеппоне сплюнул кусочек пищи на пол.        — Это хорошо. Гордость — это дорогое удовольствие. У вас пока нет на неё денег.       Он внезапно подался вперед, нависая над столом. Маска доброго дедушки сползла, обнажив хищника.       — Вы устроили войну в моем порту. Вы избили моего надсмотрщика. Технически, я должен был закатать вас в бетон и сбросить в Гудзон, чтобы другим неповадно было. Марко дернулся, его кулаки сжались.       — Крюк оскорбил мою...       — МОЛЧАТЬ! — рявкнул Пеппоне, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнул графин.       — Здесь говорю я! Когда я ем — вы молчите. Когда я пью — вы молчите. Когда я говорю — вы слушаете!       Тишина стала звенящей. Дон тяжело дышал, глядя на Марко. Потом он снова откинулся назад, возвращая на лицо маску скучающего патриция.       — Но Крюк был идиотом. И вором. Он крал у меня больше, чем приносил.       — Пеппоне вытащил салфетку из-за воротника и бросил её на стол. Она была похожа на белый флаг, испачканный чернилами.       — Вы сделали мне одолжение. Вынесли мусор.       Он взял бутылку вина и налил себе еще. Только себе.       — Я не предлагаю вам работу, — сказал Дон, разглядывая вино на свет.       — Работу ищут в порту. Я предлагаю вам возможность. Возможность доказать, что вы не просто уличные псы, которые кусают все, что движется.       Пеппоне посмотрел на Эннио.       — Ты сказал Луиджи про верность. Красивые слова. Но слова — это ветер. Верность — это кровь.       Он наконец указал рукой на дверь кухни, откуда доносился звон посуды.       — Вы голодны?       Вопрос был таким неожиданным, что Эннио моргнул.       — Да, Дон Пеппоне.       — Хорошо. Голод — лучший учитель. — Дон улыбнулся, и эта улыбка не коснулась его глаз.              — На кухне есть остатки. Идите. Поешьте. А завтра... завтра мы посмотрим, стоите ли вы того вина, которое я пью.       Он отвернулся к своему бокалу, давая понять, что аудиенция окончена. Они все еще стояли. Униженные, но принятые. Голодные, но получившие кость.       Эннио поклонился — коротко, с достоинством. Он толкнул Марко к выходу, чувствуя, как того трясет от ярости.       — Grazie, Дон Пеппоне, — сказал Сальери.       Когда дверь за ними закрылась, Дон Пеппоне посмотрел на Луиджи.       — Что думаешь, Могильщик?       Луиджи отлип от стены и подошел к столу, беря сигарету.       — Думаю, тот, что поменьше — станет мозгом. А тот, что большой — станет проблемой.       — Проблемы решаются, — хмыкнул Пеппоне, снова берясь за вилку.        — Главное, чтобы они решали мои проблемы, пока не станут одной из них. Они не ушли на кухню.       Голод, скручивающий внутренности в тугой узел, все еще был там, но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Эннио остался стоять. Марко, хоть и скрипнул зубами, последовал его примеру. Фрэнк, казалось, вообще забыл, как дышать, не то что есть.       Дон Пеппоне, заметив, что "щенки" не бросились к миске с объедками, медленно повернул голову. В его глазах, затуманенных сытостью и вином, мелькнула икра интереса. Он ожидал жадности. Он ожидал, что голод сделает их послушными животными. Но они выбрали гордость.       — Не голодны? — спросил Дон, и его голос был мягким, как бархат, которым обивают гробы.       — Или моя еда недостаточно хороша для портовых крыс?       — Мы сыты вашим вниманием, Дон Пеппоне, — ответил Эннио. Фраза была рискованной, на грани фола, но Сальери чувствовал: сейчас нельзя прогибаться. Нужно стоять прямо, даже если колени дрожат.       Пеппоне хмыкнул. Он взял со стола льняную салфетку, вытер жирные губы и бросил её на тарелку, накрывая остатки пиршества саваном.       — Сядьте, — приказал он. Теперь это было не предложение.       Они сели. Стулья были мягкими, слишком удобными, засасывающими. Напротив них возвышалась гора плоти, которая управляла половиной города.       — Луиджи говорит, что вы хотите служить, — начал Пеппоне, вращая ножку бокала. Вино в нем кружилось, как кровь в центрифуге.       — Но служба бывает разной. Собака служит за кость. Солдат служит за флаг. Наемник служит за монету. Кто вы?       Марко подался вперед, сжимая подлокотники так, что дерево жалобно скрипнуло.       — Мы не собаки, — прорычал он.       — Мы те, кто может перегрызть глотки вашим врагам.       — Враги... — Дон лениво махнул рукой.       — Враги — это просто люди с другими интересами. Их можно купить, запугать или убить.       Это технический вопрос. Меня интересует другое.       Он внезапно наклонился через стол. Запах чеснока и дорогого парфюма ударил в лица парней удушливой волной.       — Скажи мне, парень с книжкой, — палец Дона, унизанный золотым перстнем с рубином, уперся в грудь Фрэнка.       — Ты ведь у нас умный? Читаешь законы?       Фрэнк вздрогнул. Он поправил треснутые очки, стараясь не смотреть в черные дыры глаз Дона.       — Я... я изучаю юриспруденцию, Дон Пеппоне. Римское право. Гражданский кодекс.       — Римское право, — протянул Пеппоне, словно пробуя слова на вкус.       — Красиво. Империя строилась на праве, верно? Порядок. Дисциплина.       Дон откинулся назад и сложил руки на животе.       — Вот тебе задача, avvocato. Представь весы. На одной чаше лежит Закон. Тот, что написан в твоей толстой книге. Судьи, полиция, конституция. Все эти красивые слова о справедливости. А на другой чаше лежит Семья. Твои братья. Кровь. Омерта. Пеппоне прищурился.       — Если закон потребует от тебя предать брата, чтобы сохранить "справедливость"... что перевесит? Что ты выберешь?       В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.       Это был не просто вопрос. Это была ловушка. Капкан.       Ответишь "Закон" — и ты бесполезен, ты предатель, ты труп, который еще не знает, что умер.       Ответишь "Семья" слишком быстро — и ты лжец, подхалим, который скажет что угодно, лишь бы спасти шкуру. Пеппоне ненавидел подхалимов.       Эннио напрягся. Он хотел вмешаться, хотел спасти друга, придумать красивый ответ, но понимал — Дон спрашивает не его. Это был экзамен Фрэнка.       Фрэнк Коллетти посмотрел на свою книгу. На потертый кожаный переплете. На золотые буквы "LEX". Всю жизнь он верил, что закон — это священный щит, защищающий слабых от сильных. Но сегодня... сегодня закон стоил пятьдесят центов и пинка под зад. А "преступник" Эннио спас ему жизнь железным прутом.       Что-то сломалось внутри Фрэнка в этот момент. Или, наоборот, встало на место.       Он медленно поднял голову. Его взгляд за мутными стеклами очков перестал бегать. Он стал холодным и ясным.       — Salus populi suprema lex esto, — произнес он тихо. Латынь прозвучала в этой комнате как заклинание.       Пеппоне поднял бровь.       — Переведи. Я говорю на диалекте, а не на языке мертвецов.       — «Благо народа да будет высшим законом», — перевел Фрэнк. Голос его окреп. Он положил руку на книгу, но не как на святыню, а как на подставку.       — Так сказал Цицерон. Но он не уточнил, Дон Пеппоне... кто именно является "народом".       Фрэнк сделал паузу, и Эннио увидел, как в глазах друга рождается тьма. Интеллектуальная, обоснованная тьма.       — Если мой народ — это моя Семья... — продолжил Фрэнк, глядя прямо в глаза Дону.       — То их благо — это и есть высший закон. А всё, что написано в кодексах штата, — это лишь рекомендации для чужаков. Если внешний закон угрожает "народу", он перестает быть законом. Он становится угрозой. А угрозы нужно устранять.       Фрэнк слабо улыбнулся — кривой, нервной улыбкой человека, который только что оправдал убийство философией.       — Так что, технически, Дон Пеппоне... выбирая Семью, я не нарушаю закон. Я следую его высшей форме.       Секунда. Две. Три.       Эннио задержал дыхание. Марко переводил взгляд с Фрэнка на Дона, не понимая и половины сказанного, но чувствуя напряжение.       Лицо Пеппоне оставалось каменным. А потом уголки его губ дрогнули. Сначала это был тихий смешок. Потом он перерос в раскатистый, утробный хохот, от которого заколыхался его огромный живот.       — Bravo! — гаркнул Дон, хлопая в ладоши. Звук был как удар хлыста.       — Вы слышали это? Луиджи, ты слышал?!       Гато, стоявший в тени, лишь едва заметно кивнул, но в его глазах читалось уважение.       — Этот парень... — Пеппоне вытер выступившую от смеха слезу.        — Этот парень только что вывернул Римскую Империю наизнанку, чтобы оправдать нас. «Рекомендации для чужаков»! Гениально.       Дон перестал смеяться так же резко, как и начал. Он наклонился вперед, и теперь в его взгляде не было проверки. Было принятие.       — Ты мне нравишься, consigliere, — сказал он, присваивая Фрэнку титул, о котором тот еще час назад и помыслить не мог.       — Нам нужны такие мозги. Кулаков у меня много. А вот людей, которые могут объяснить судье, почему я святой, цитируя Цицерона... таких мало.       Пеппоне перевел взгляд на Эннио и Марко.       — Вы прошли. У вас есть мышцы, — кивок на Марко.        — У вас есть яйца, — кивок на Эннио.        — И у вас есть дьявольский язык, — взгляд на Фрэнка.       — Полный комплект.       Он открыл ящик стола и достал оттуда не деньги, а три дешевые, но чистые сигары. Бросил их на стол перед парнями.       — Завтра на рассвете. Склад номер пять. Спросите Винченцо. Скажете, что вы от меня. И запомните...       Лицо Дона стало жестким, как гранит надгробия.       — С этого момента вы — мой "народ". Мой закон защищает вас. Но если вы предадите мой закон... Цицерон вам не поможет. Вас не найдут даже археологи.       — Мы поняли, Дон Пеппоне, — ответил Эннио, беря сигару. Его рука не дрожала.       — Benvenuti in famiglia (Добро пожаловать в семью), — прошептал Дон, поднимая бокал.       — А теперь идите. И поешьте на кухне. Вы это заслужили. Не ради голода. А ради вкуса победы. Кухня ресторана «Пеппоне» была не просто местом, где готовили еду. Это была кузница, где в пару, жаре и грохоте кастрюль ковалась воля Дона. Повара в белых колпаках, похожие на безмолвных призраков, шинковали овощи и разделывали мясо, стараясь не смотреть на троих чужаков, ворвавшихся в их храм.       Эннио и Марко стояли у разделочного стола. Перед ними стояли тарелки с дымящимся рагу, но аппетит, еще недавно скручивающий желудок, исчез. Его вытеснил адреналин. Вкус победы оказался металлическим и сухим.       Дверь, ведущая в зал, скрипнула. На пороге возник Луиджи Гато. Он уже снял свое роскошное пальто, оставшись в безупречном костюме-тройке, который сидел на нем как вторая кожа. В руках он держал листок бумаги, вырванный из блокнота.       Луиджи прошел через кухню, не обращая внимания на поваров, которые расступались перед ним, как волны перед Моисеем. Он положил листок на стол рядом с тарелкой Марко, прямо в пятно соуса.       — Ешьте быстрее, — бросил он, закуривая очередную сигарету. Дым смешался с паром от кипящего бульона.       — Дон Пеппоне не кормит дармоедов. Обед нужно отработать.       Эннио перевел взгляд с лица капо на листок. Там, корявым почерком, было написано одно имя и адрес.       Сол Бернштейн. Пекарня «Сладкий Уголок». 4-я улица.       — Кто это? — спросил Эннио, чувствуя, как внутри снова включается холодный калькулятор.       — Сол? — Луиджи усмехнулся, выпуская струю дыма в потолок.       — Сол — это маленькая, жирная крыса, которая решила, что может жить в нашем доме и не платить аренду.       Гато взял со стола тяжелый мясницкий нож, покрутил его в руке, проверяя баланс, и с силой вогнал в деревянную доску в сантиметре от пальцев Марко. Лезвие вошло глубоко, рукоять завибрировала. Марко даже не моргнул, лишь медленно поднял глаза на капо.       — Три месяца, — продолжил Луиджи, понизив голос.       — Три месяца он кормит нас завтраками. То у него мука подорожала, то крыша течет, то у жены геморрой. Дон Пеппоне очень терпеливый человек. Но у каждого терпения есть предел. И этот предел стоит двести долларов.       Двести долларов. В порту за эти деньги нужно было работать полгода, ломая спину. Здесь это была просто цифра в блокноте.       Марко вытащил нож из доски. Его пальцы сжали рукоять так, что побелели костяшки.       — Мы выбьем из него эти деньги, синьор Гато, — прорычал он. В его глазах снова зажегся тот огонь, который так понравился Дону.       — Или выбьем из него дух.       Луиджи резко перехватил запястье Марко. Его хватка была железной. Улыбка исчезла с лица капо, сменившись маской ледяной серьезности.       — Слушай меня внимательно, волчонок, — прошипел он, глядя прямо в глаза Морелло.       — Ты не на бойне. Ты на службе.       Он наклонился ближе, так что Эннио мог видеть свое отражение в его расширенных зрачках.       — Инструкция простая. Вы принесете мне двести долларов. И вы принесете мне его извинения. Но... — Луиджи сделал паузу, весомую, как удар молотка судьи.       — Не убивать.       Марко нахмурился, его ноздри раздулись от непонимания.       — Почему? Если он крыса...       — Потому что мертвые не платят, идиот! — рявкнул Луиджи, отпуская его руку.       — Мертвый пекарь — это кусок гниющего мяса, который привлечет копов и мух. А живой пекарь, который боится собственной тени, будет платить нам до конца своих дней. Он будет платить нам, его дети будут платить нам.       Луиджи повернулся к Эннио. Он видел, что этот парень понимает суть бизнеса лучше, чем его бешеный друг.       — Сальери, — обратился он к нему.       — Твоя задача — держать цепного пса на поводке. Сол должен пожалеть, что родился на свет. Он должен молить Бога, чтобы мы его убили. Но вы оставите его жить. Вы оставите его сломленным, униженным и... платежеспособным.       — Страх — это инвестиция, — тихо произнес Эннио.       Глаза Луиджи сузились, а затем он одобрительно кивнул.       — Именно. Страх — это валюта, которая никогда не обесценивается.       Он кивнул на Фрэнка, который сидел в углу, ковыряя вилкой рагу и стараясь стать невидимым.       — Бухгалтера оставьте здесь. Пусть поможет свести дебет с кредитом. А вы двое... — Луиджи указал на дверь черного хода.       — Идите. И не возвращайтесь без денег.       Эннио встал, чувствуя, как тяжесть предстоящего оседает на плечах. Это было не просто выбивание долга. Это был экзамен на профессионализм. Убить легко. Сломать, не убивая — это искусство.       Марко поднялся следом, сунув нож за пояс.       — Он пожалеет, — пообещал Морелло, и в его голосе звучала не угроза, а приговор.       — Он будет плакать кровавыми слезами.       Луиджи лишь устало махнул рукой, возвращаясь к своим делам.       — Мне плевать на его слезы, Марко. Мне нужны мои двести долларов.       Когда они вышли на задний двор, ночной воздух показался особенно холодным после жары кухни. Дождь усилился, превращая улицы Лост-Хэвена в черные реки.       Эннио посмотрел на бумажку с адресом, которая теперь мокла под дождем.       — Ты понял, Марко? — спросил он, пряча листок в карман.       — Мы не убиваем.       Марко сплюнул на мокрую брусчатку и посмотрел на свои кулаки, которые все еще ныли после драки в порту.       — Мы не убьем его, Эннио, — мрачно усмехнулся он.       — Мы просто покажем ему, как выглядит ад, из которого мы только что выбрались. Лост-Хэвен менял кожу. Как только они покинули территорию порта и углубились в лабиринты 4-й улицы, город перестал быть просто грязной промышленной ямой. Вечер опускался на крыши тяжелым, сизым одеялом. Зажглись газовые фонари — их дрожащий, желтушный свет отражался в мокрой брусчатке, превращая улицу в реку расплавленного золота и черной смолы. Начал накрапывать дождь. Холодный, мелкий, он не смывал грязь, а лишь размазывал её, делая тени гуще и резче. Марко не шел — он парил. Адреналин от драки, вкус еды на кухне Дона и, главное, ощущение ножа за поясом — всё это ударило ему в голову крепче любого вина. Он расправил плечи, и его походка изменилась. Исчезла шаркающая поступь грузчика. Появилась развалистая, хищная уверенность хозяина жизни. Он смотрел на прохожих — уставших рабочих, спешащих домой, женщин с кошелками — с нескрываемым превосходством. Теперь он был над ними. Он был частью силы, которой они боялись. — Ты чувствуешь это, Эннио? — спросил Марко, жадно вдыхая сырой воздух. Его глаза блестели в свете фонаря. — Воздух другой. Он пахнет... возможностями. Он провел рукой по лацкану своей старой куртки, словно это был дорогой смокинг. — Двести долларов, Эннио! Двести баксов! Ты представляешь? Мы заберем их. Мы просто зайдем и заберем их, потому что Дон так сказал. Эннио шел рядом, подняв воротник, чтобы спрятаться от колючего ветра. Он молчал. В его голове, похожей на тикающий часовой механизм, не было места эйфории. Там крутились шестеренки рисков. Двести долларов. Пекарь не платил три месяца. Почему? Если у него есть деньги, он бы заплатил, чтобы избежать проблем. Если он не платил, значит, денег нет. А если денег нет... что мы должны забрать? Луиджи сказал: «Сломать, но не убивать». Это было уравнение с неизвестными переменными. — Эннио, ты чего такой кислый? — Марко толкнул друга плечом. — Мы теперь люди Пеппоне! Фрэнк сидит в тепле, пьет вино. А мы идем на дело.       — Мы не люди Пеппоне, Марко, — тихо ответил Сальери, глядя под ноги, чтобы не вступить в лужу.       — Мы — инструмент. Как тот молоток, о котором мы говорили. И если молоток согнется на первом же гвозде, его выбросят.       — Я не согнусь, — оскалился Марко, похлопывая себя по поясу, где прятался нож.       — Я забью этот гвоздь по самую шляпку.       — Главное, не расколи доску, — буркнул Эннио.       — Иначе нам нечем будет платить за входной билет.       Они свернули за угол. Впереди, зажатая между ломбардом и закрытой лавкой скобяных товаров, светилась тусклая вывеска: «Сладкий Уголок. Свежая выпечка». Буква «С» отвалилась и висела на одном гвозде, скрипя на ветру.       — Пришли, — выдохнул Марко, и его лицо окаменело, превращаясь в маску палача. Колокольчик над дверью звякнул предательски весело — дзынь-динь! — звук из детской сказки, совершенно неуместный в этой декорации упадка.       Они вошли внутрь, и Эннио сразу понял: денег здесь нет.       Запах ударил в нос первым. В пекарне должно пахнуть ванилью, теплым тестом, корицей и счастьем. Здесь пахло кислым, перебродившим тестом, сырой штукатуркой и той специфической, сладковатой затхлостью, которая поселяется в домах, где давно живет безнадежность.       Лавка была крошечной и пустой. Стеклянная витрина, заляпанная отпечатками пальцев, демонстрировала скудный ассортимент: поднос с черствыми рогаликами, пару буханок серого хлеба и одинокий, сморщенный кекс, похожий на засохший мозг.       За прилавком стоял Сол Бернштейн.       Он был маленьким человеком во всех смыслах этого слова. Низкорослый, с впалой грудью, в грязном переднике, который когда-то был белым. Его лицо, обсыпанное мукой, казалось мертвенно-бледным, а глаза за толстыми линзами очков были огромными и влажными от вечного страха. Руки, которыми он протирал прилавок, тряслись мелкой, противной дрожью.       Услышав колокольчик, он дернулся, словно его ударили током. Увидев двух крепких парней со сбитыми костяшками и тяжелыми взглядами, он сжался, пытаясь стать еще меньше, исчезнуть, раствориться в облаке муки.       — Мы... мы уже закрыты, господа, — пролепетал он. Голос у него был тонкий, скрипучий.       — Хлеба нет. Всё продано. Приходите завтра...       Марко подошел к прилавку. Он двигался медленно, наслаждаясь эффектом, который производило его присутствие. Он положил тяжелые ладони на стекло витрины.       — Мы пришли не за булками, Сол, — сказал он низким голосом.        — Мы пришли за тем, что ты задолжал нашему другу. Другу, который очень расстроен.       Сол побледнел еще сильнее, хотя казалось, что дальше некуда. Он судорожно сглотнул.       — Дону Пеппоне... — выдохнул он. Это имя прозвучало как проклятие.       — Послушайте, я... я хотел занести. Честно. Завтра. Или в понедельник.       — Двести долларов, Сол, — отрезал Марко.       — Сейчас.       — Двести?! — глаза пекаря полезли на лоб.       — Но было сто пятьдесят! Откуда двести?       — Проценты за ожидание. И налог на мое плохое настроение, — ухмыльнулся Марко.        — Открывай кассу.       Сол затряс головой, его руки метались по прилавку, как испуганные птицы.       — У меня нет! Клянусь Торой, у меня нет таких денег в кассе! Торговли нет, мука дорогая...       Вдруг сверху, со второго этажа, куда вела узкая винтовая лестница, раздался звук. Глухой, надрывный, лающий кашель. Женский кашель. Он звучал долго, мучительно, с присвистом, будто легкие пытались вывернуться наизнанку.       Сол замер, глядя на потолок с выражением такой боли, что Эннио отвел взгляд.       — Моя Роза... — прошептал пекарь, поворачиваясь к ним, и в его голосе появились слезы.              — Она больна. Чахотка. Все деньги уходят на лекарства. Доктор сказал, ей нужен чистый воздух, хорошее питание... Я всё трачу на неё. Пожалуйста... скажите Дону, я отдам. Как только Розе станет лучше, я отработаю. Я буду печь ночами!       Марко ударил кулаком по прилавку. Стекло жалобно задребезжало, поднос с рогаликами подпрыгнул.       — Мне плевать на твою жену, жидяра! — рявкнул он.       — Думаешь, ты первый, кто давит на жалость? «Жена больна», «дети голодают»... Смени пластинку! Деньги на бочку, или я засуну твою голову в печь!       Марко потянулся через прилавок, хватая Сола за грудки. Пекарь запищал, дрыгая ногами.       — Эннио, проверь кассу! — крикнул Морелло, встряхивая должника как куклу.       Эннио шагнул за прилавок. Он чувствовал себя грязным. Героизм порта исчез. Здесь не было злого надсмотрщика с дубинкой. Был только несчастный старик и запах болезни.       Он нажал на клавишу старой кассы. Дзынь. Ящик с грохотом выехал.       Эннио посмотрел внутрь.       Пусто.       Там лежало несколько мятых однодолларовых купюр, горсть мелочи и скрепка. От силы долларов семь.       Сальери замер. Холодный расчет в его голове дал сбой.              Если они не принесут деньги — Луиджи выбросит их. Или убьет.       Если они заберут эти жалкие гроши — это не спасет их, но добьет Сола и его жену.       Если Марко начнет "выбивать" долг... из этого старика посыпется не золото, а пыль.       — Ну?! — нетерпеливо крикнул Марко, занося кулак над лицом Сола.       — Сколько там?       Эннио смотрел на пустой ящик. На дрожащего Сола. Слышал кашель сверху. Он стоял на развилке. Впервые в жизни он должен был выбрать не между безопасностью и риском, а между тем, чтобы быть человеком, и тем, чтобы стать гангстером.       — Марко... — голос Эннио был глухим.       — Здесь...       Он замолчал, чувствуя, как взгляд друга прожигает ему спину. Что сказать? Правду? И подписать Солу приговор? Или солгать? Но как солгать перед лицом пустой кассы?       — Здесь пусто, Марко, — наконец выдавил он, поднимая глаза.       — Денег нет. Вообще.       Марко замер с занесенным кулаком. Он медленно повернул голову к Солу, и в его глазах Эннио увидел не разочарование. Он увидел ярость человека, которого обманули в его ожиданиях триумфа.       — Нет денег? — прошептал Марко зловеще.       — Значит, он заплатит по-другому.

Блок IV: Кровь на муке

Время в тесной, пропитанной запахом плесени и безнадежности пекарне растянулось, как старая жевательная резинка.       Эннио смотрел в нутро кассового аппарата. Металлический ящик выдвинулся с противным звоном, похожим на смех стервятника. Внутри, на потертом бархате отделений, лежала не дань уважения Дону, а насмешка. Несколько смятых однодолларовых купюр, горсть мелочи, потускневшей от времени, и скрепка.       Семь долларов. Может быть, восемь с мелочью.       Это была катастрофа.       Сверху, сквозь тонкий потолок, снова просочился этот ужасный, влажный кашель. Он звучал как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. Кха-кха... кххххх... Звук раздираемых легких женщины, которая умирала над их головами, пока они грабили её мужа.       Эннио почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он был готов драться в порту. Он был готов ломать носы надзирателям. Но это... это было похоже на то, чтобы вырвать золотой зуб у трупа. Грязно. Низко. Не по-мужски.       — Ну?! — рык Марко за спиной вывел его из ступора.       — Сколько там, Эннио? Хватит считать, мы не в банке!       Сальери медленно поднял глаза. Он встретился взглядом с Солом. Пекарь больше не трясся. Он замер, вжавшись спиной в полки с пустыми корзинами. Его глаза за толстыми линзами очков расширились до размеров блюдец. Он видел выражение лица Эннио. Он понял: они нашли пустоту. А пустота в мире мафии заполняется кровью.       Эннио должен был что-то сказать. Солгать? Сказать, что там двести долларов, а потом доложить свои (которых не было)? Невозможно. Сказать правду?       — Здесь пусто, Марко, — голос Эннио прозвучал глухо, словно он говорил из-под воды.       — Денег нет. Вообще.       Это была правда, которая убивала вернее пули.       Марко медленно отпустил воротник Сола. Пекарь сполз по стене, но Морелло даже не посмотрел на него. Он повернул голову к Эннио, и на его лице отразилось искреннее, детское недоумение, которое тут же сменилось холодной яростью.       — Нет денег? — переспросил Марко.       — То есть, этот жирный кусок дерьма решил, что может кинуть Дона Пеппоне? Кинуть нас?       Марко повернулся обратно к Солу. Теперь он не кричал. Он говорил шепотом, и этот шепот был страшнее любого крика.       — Ты знаешь, что мы делаем с теми, кто не платит, Сол? Мы забираем натурой. У тебя есть печь. У тебя есть руки. Думаю, если одну руку засунуть в огонь... деньги найдутся. Сол Бернштейн побледнел так, что стал похож на мешок с мукой. Его губы беззвучно шевелились. Он смотрел на огромные кулаки Марко, на его безумные глаза, на нож, торчащий за поясом.       В его взгляде что-то изменилось.       Эннио, стоявший сбоку, у кассы, заметил это первым. Страх в глазах старика сменился чем-то другим. Отчаянием загнанной крысы. Тем самым отчаянием, которое заставляет бросаться на кота.       Взгляд Сола метнулся вправо. Под прилавок. Туда, где лежала стопка старых газет и грязная тряпка для протирки стола.       — Не надо... — просипел Сол.       — Пожалуйста, не надо...       Но его правая рука, до этого судорожно сжимавшая передник, начала двигаться. Медленно. Незаметно для Марко, который упивался своей властью и нависал над жертвой, закрывая собой свет.       Но Эннио видел.       Он видел, как тонкие, узловатые пальцы пекаря скользнули по дереву прилавка. Как они нырнули под грязную тряпку.       Не делай этого, старик. Не будь идиотом.       Но Сол был идиотом. Или героем. Или просто мужем, который слышал, как умирает его жена, и решил, что лучше сдохнуть от пули, чем позволить этим зверям подняться наверх. Тряпка шевельнулась.       Эннио увидел блеск.       Это был не блеск ножа. Это был тусклый, маслянистый отблеск вороненой стали. Старый, потертый револьвер — наверное, купленный еще до войны на барахолке. Тяжелый, неуклюжий кусок смерти в дрожащей руке пекаря.       Время сжалось в точку.       Марко стоял слишком близко. В упор. Он ничего не видел, он уже заносил кулак для удара, открывая весь корпус. Если старик нажмет на спуск — пуля разворотит Морелло живот.       Мысли исчезли. Остался только инстинкт.       — МАРКО, ПУШКА!!! — закричал Эннио, и его голос сорвался на фальцет.       Этот крик разорвал вязкую тишину пекарни, как удар грома.       Сол дернулся. Его рука с оружием вынырнула из-под тряпки. Ствол, черный и огромный, как туннель, начал подниматься, целясь в белый живот Марко.       Реакция Морелло была звериной. Он не стал оборачиваться на крик друга. Он услышал слово "пушка" и его тело сработало быстрее мозга.       Но успеет ли он? Ствол уже смотрел ему в пряжку ремня. Палец старика, белый от напряжения, лег на спусковой крючок.       В глазах Сола стояли слезы, но рука продолжала подниматься.       Это был конец. Или начало чего-то ужасного. Крик Эннио не спас Сола. Он лишь спустил курок, но не тот, что был на револьвере. Он спустил с цепи зверя, который сидел внутри Марко Морелло.       Реакция Марко была быстрее мысли. Это был рефлекс, отточенный годами драк в портовых подворотнях, где секунда промедления стоила жизни. Он не отшатнулся от ствола. Он шагнул навстречу.       Его левая рука взметнулась, как кобра, перехватывая запястье старика. Марко сжал тонкие кости с такой силой, что Эннио услышал сухой треск, похожий на звук ломающегося карандаша.       Сол вскрикнул, но звук застрял в горле. Палец нажал на спуск, но ствол уже смотрел в сторону.       БАХ!       Выстрел грохнул в тесном помещении как пушечный залп. Пуля разнесла витрину с рогаликами, осыпав пол дождем из битого стекла и крошек.       В этот момент Марко перестал быть человеком. В его глазах полыхнул тот самый белый огонь, которого боялся даже Крюк.       — АХ ТЫ ТВАРЬ! — рев Морелло заглушил звон в ушах.       Он не просто выкрутил руку пекарю. Он ударил его основанием ладони в локоть, выворачивая сустав в неестественную сторону. Револьвер с глухим стуком упал на пол, бесполезный кусок металла.       Но Марко этого было мало.       Он перемахнул через прилавок одним слитным, текучим движением, словно огромная кошка. Теперь они были на одной территории. На территории боли.       Сол попытался отползти, закрываясь здоровой рукой, но Марко схватил его за засаленный воротник и рывком поднял в воздух, как тряпку. Ноги пекаря болтались над полом.       — ТЫ ХОТЕЛ МЕНЯ УБИТЬ?! — орал Марко, брызгая слюной в лицо старика.       — МЕНЯ?!       Первый удар пришелся головой о стену. Штукатурка посыпалась на плечи Сола, как перхоть.       Затем Марко развернул его и с размаху впечатал лицом в открытый мешок с мукой, стоявший у весов.       ФУХ.       Белое облако взметнулось вверх, заполнив пекарню туманом. Сол дергался, пытаясь вдохнуть, но вдыхал только мучную пыль.       Марко не отпускал. Он схватил пекаря за волосы, выдернул его голову из мешка и тут же, не давая опомниться, ударил лицом о чугунные весы.       ХРЯСЬ.       Звук был ужасен. Металл встретился с хрящом. Нос Сола превратился в месиво. Кровь хлынула потоком, густая и темная. Она смешивалась с белой мукой, покрывавшей лицо старика, превращаясь в жуткую, вязкую розовую кашу. Это было похоже на тесто, замешанное в аду.       — Нравится?! — рычал Марко, снова и снова вбивая голову должника в прилавок.       — Вкусно?! Жри! Жри свою муку!       Сол уже не сопротивлялся. Он висел в руках гиганта мешком с костями. Но Марко вошел в ритм.       Удар коленом в ребра.       КР-Р-РАК.       Эннио, стоявший по другую сторону прилавка, почувствовал, как этот звук резонирует у него в зубах. Ребра ломались, как сухие ветки в костре. Сол издал булькающий, свистящий звук — воздух выходил из пробитого легкого.       — Убью... Разорву... — шептал Марко, его глаза были пустыми, бессмысленными. Он занес кулак для финального удара, который должен был превратить череп пекаря в осколки.       Эннио очнулся. Словно ледяная вода вылилась ему за шиворот.

«Не убивать. Мертвые не платят».

      Сальери перепрыгнул через прилавок, поскользнувшись на муке, и повис на занесенной руке друга.       — Марко, СТОЙ! — заорал он, вцепившись в бицепс, твердый как камень.       — Хватит! Ты убьешь его!       Марко дернул плечом, пытаясь сбросить Эннио, не узнавая его.       — Пусти! Он поднял на меня ствол!       — Он всё понял! Марко, смотри на меня! — Эннио ударил друга ладонью по щеке. Звонкая пощечина прорвалась сквозь пелену бешенства.       — Он. Всё. Понял. Нам нужны деньги, а не труп!       Марко замер. Его грудь тяжело вздымалась, втягивая воздух со свистом. Он моргнул раз, другой. Безумие в глазах начало медленно отступать, уступая место холодному, злому осознанию.       Он посмотрел на то, что держал в руке.       Сол Бернштейн был похож на сломанную куклу. Его лицо было маской из крови и теста. Очки разбились, осколки впились в кожу вокруг глаз. Он хрипел, пуская кровавые пузыри.              Марко разжал пальцы.       Тело пекаря рухнуло на пол, в кучу рассыпанной муки, подняв последнее, маленькое белое облачко.       В пекарне воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием на полу и далеким, испуганным плачем со второго этажа. Жена слышала всё. Но она не спустилась.              Страх оказался сильнее любви.       Марко стоял над телом, тяжело дыша. Его руки по локоть были в крови и муке. Он смотрел на свои ладони с каким-то странным, отстраненным любопытством, словно видел их впервые.       Эннио присел на корточки рядом с Солом. Он старался не смотреть на то место, где раньше был нос пекаря.       — Сол, — тихо позвал он.       — Сол, ты меня слышишь?       Пекарь открыл один глаз — второй заплыл огромной гематомой. В этом глазу было столько боли и животного ужаса, что Эннио пришлось отвести взгляд.       — Деньги, Сол, — напомнил Сальери, и его голос звучал почти мягко, но это была мягкость могильщика.       — Ты хотел нас убить. Это была ошибка. Дорогая ошибка.       Сол затрясся. Он попытался поднять руку, но она была сломана. Тогда он начал шарить левой рукой в кармане брюк, скуля от боли в ребрах.       Он вытащил горсть смятых купюр. Пять долларов. Семь. Десять. Мелочь. Всё в крови.       Он протянул дрожащую руку Эннио. Пальцы разжались, и деньги упали в муку.       — Мало, — сказал Марко сверху. Его голос был спокойным, но от этого еще более страшным.       Сол всхлипнул. Он начал стягивать с безымянного пальца тонкое золотое кольцо. Оно не поддавалось, застревая на костяшке. Сол тянул, сдирая кожу, плача от унижения и боли. Наконец, кольцо соскользнуло. Простое, потертое золото. Символ сорока лет жизни, любви и надежды.       Он положил его поверх окровавленных денег.       — Всё... — прохрипел он, выплевывая осколок зуба.       — Больше нет... Забирайте... Только уходите...       Эннио собрал деньги и кольцо. Холодный металл жег ладонь. Он понимал, что этого даже близко не хватит, чтобы покрыть двести долларов. Но это было всё. Душа пекаря, вывернутая наизнанку.       Сальери встал.       — Мы скажем Дону, что взяли аванс, — произнес он сухо.       — Остальное ты отдашь через неделю. И если ты снова подумаешь о пушке... вспомни этот вкус. Вкус собственной крови.       Марко не слушал. Он смотрел на висевший на гвозде чистый запасной фартук Сола. Белоснежный, накрахмаленный лен, сияющий в полумраке разгромленной лавки. Он подошел к нему.       Его руки были покрыты липкой, засыхающей коркой. Грязь, чужая жизнь, мука.       Марко медленно, с наслаждением вытер ладони о белую ткань. Он оставлял длинные, красные полосы на девственной белизне. Словно художник, наносящий первые мазки на холст.       Он вытирал тщательно, каждый палец, пока руки не стали относительно чистыми, а фартук не превратился в знамя бойни.       В этом жесте было что-то ритуальное. Марко Морелло смотрел на сочетание белого и красного, и в его глазах рождалось понимание. Ему нравился этот контраст. Чистота и насилие. Элегантность и смерть.       — Пошли, Эннио, — сказал он, отбрасывая испорченную ткань. Он поправил воротник своей рваной куртки так, будто это был лацкан дорогого пиджака.       — Здесь воняет неудачниками.       Он перешагнул через стонущего Сола и вышел в ночь. Колокольчик над дверью звякнул в последний раз — дзынь-динь! — весело провожая новых хозяев города.       Эннио задержался на секунду. Он посмотрел на кольцо в своей руке, потом на Сола. Он хотел сказать "прости". Но слова застряли в горле. В этом мире извинения были слабостью.       Он сунул кольцо в карман, где оно звякнуло о тот самый, первый грязный доллар, поднятый в порту, и вышел под дождь, оставляя за спиной руины чужой жизни. Дверь пекарни захлопнулась, отрезав их от стонов Сола и запаха железной каши. Улица встретила их не спасением, а потопом. Небо над Лост-Хэвеном окончательно прорвало, и ледяной, косой дождь лупил по брусчатке, словно пытаясь смыть этот город с лица земли.       Но смыть то, что только что произошло, было невозможно.       Как только холодный воздух ударил в легкие, адреналиновая плотина внутри Эннио рухнула. Мир качнулся. К горлу подкатил ком — горячий, кислый, тошнотворный. Это был отходняк. Организм, мобилизованный для боя, теперь бунтовал против увиденного зверства.       Эннио согнулся пополам, упершись рукой в мокрую кирпичную стену подворотни. Его вывернуло наизнанку. Желчь смешалась с дождевой водой в стоке. Он тяжело дышал, сплевывая вязкую слюну, чувствуя, как дрожат колени.       — Слабак, — раздался голос над ним. Голос, в котором звенел восторг.       Марко стоял под дождем, раскинув руки, подставляя лицо ледяным струям. Он не смывал кровь — он крестился ею. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с чужой кровью, превращаясь в розовые ручейки, бегущие по шее за воротник. Но ему было плевать на холод. Он горел изнутри.       — Ты видел это, Эннио? — Марко поднес свои огромные ладони к лицу, разглядывая их в тусклом свете фонаря, словно это были руки Микеланджело, только что закончившего шедевр.       — Ты видел, как он хрустнул? Как сухая ветка!       — Заткнись, — прохрипел Сальери, вытирая рот рукавом.       — Нет, ты послушай! — Марко схватил его за плечи и встряхнул. В его глазах плясали бесы.       — Я чувствовал его жизнь у себя в пальцах. Он был ничем. Мусором. А я... я был Богом, Эннио. Я решал, дышать ему или нет.       Эннио с отвращением сбросил руки друга.       — Ты был не Богом, Марко. Ты был мясником, который испортил фартук.       Сальери сунул руку в карман. Там, мокрые и липкие, лежали деньги и кольцо. Они жгли бедро даже сквозь плотную ткань брюк. Это был не трофей. Это была улика. Грязная, позорная дань, выбитая из сломленного старика.       — Пошли, — бросил он, не глядя на друга.       — Нас ждут.       Они шли по темным улицам. Марко — пружинистой походкой хищника, насвистывая какой-то веселый мотивчик. Эннио — ссутулившись, пряча глаза от редких прохожих, словно на его лбу горело клеймо. Дождь барабанил по полям шляп, но не мог заглушить тот звук, что застрял в ушах Сальери: хруст человеческого лица о чугун.       Задняя дверь ресторана «Пеппоне» снова открылась, впуская их в тепло. Но теперь это тепло казалось не уютным, а душным. Как в крематории.       Луиджи Гато сидел за небольшим столиком в углу кухни, где повара обычно играли в карты в перерывах. Перед ним стояла чашка эспрессо и пепельница, полная окурков. Рядом, на высоком табурете, сидел Фрэнк. Он больше не дрожал. Он пил красное вино из хорошего бокала, и его очки были протерты до блеска. Он выглядел как человек, который перешел       Рубикон и обнаружил, что на том берегу кормят лучше.       Увидев вошедших — мокрых, грязных, пахнущих дождем и насилием — Луиджи даже не пошевелился. Он просто протянул руку ладонью вверх.       Эннио подошел к столу. Он достал из кармана мятый, влажный комок купюр и положил его в ладонь капо. Затем, помедлив секунду, достал золотое кольцо. Оно звякнуло о блюдце с кофе.       Луиджи посмотрел на деньги. Потом на кольцо. Потом на Марко, который стоял у двери, ухмыляясь как сытый волк.       — Двести? — спросил Гато, хотя прекрасно знал ответ.       — Двадцать семь, — глухо ответил Эннио.       — И золото.       Луиджи взял кольцо двумя пальцами, поднес его к свету лампы. Простая, дешевая вещь. В ломбарде за него дадут от силы десятку.       — Маловато для налога на жизнь, — спокойно заметил он.       — Он заплатит остальное, — вмешался Марко, шагнув вперед.       — Он теперь будет платить даже за воздух, которым дышит. Мы объяснили ему... политику партии.       Луиджи хмыкнул. Он небрежно сгреб мелочь и кольцо в карман жилета. Казалось, сумма его вообще не волновала. Его волновал результат: страх, который теперь потечет по венам 4-й улицы.       Затем он полез в другой карман. Достал зажим с деньгами. Отсчитал пять купюр. Пятьдесят долларов.       Он бросил их на стол перед Эннио.       — Ваша доля. За... усердие.       Пятьдесят долларов. В порту за эти деньги нужно было таскать мешки два месяца, глотая угольную пыль и унижения Крюка. Здесь эти деньги просто упали на стол за полчаса страха и чужой боли.       Марко присвистнул и тут же сгреб две купюры.       — Bella vita! (Красивая жизнь!) — воскликнул он, целуя портрет Гранта.       Эннио смотрел на оставшиеся три бумажки. Они лежали на столе, слегка намокая от лужицы пролитого вина. Или это было не вино?       Фрэнк поднял бокал, салютуя им.       — За начало, друзья, — сказал он. В его голосе больше не было страха, только легкое опьянение властью и вином.       — Per aspera ad astra.       Эннио медленно взял деньги. Его пальцы коснулись бумаги. Она была теплой.

«Мы выбрались из грязи порта, Марко, — пронеслось в голове Сальери. Мысли были тяжелыми и вязкими, как мазут. — Мы думали, что поднимаемся. Но, кажется, мы просто зашли в грязь поглубже. В порту грязь смывалась водой. Эту грязь... эту грязь не смоет даже кислота».

      Он посмотрел на купюру, которую держал в руке. Десять долларов. Камера медленно наезжала на банкноту, сужая фокус.       Лицо Александра Гамильтона смотрело на Эннио с укоризной. И там, прямо на щеке отца-основателя, расплывалось маленькое, бурое пятно.       Это была не грязь. И не вино.       Это была кровь Сола Бернштейна. Первая капля в океане, который им предстояло пролить.       Эннио сжал кулак, сминая купюру, пряча лицо Гамильтона и кровь. Но он знал — она там. Она всегда будет там.       Свет в комнате дрогнул и погас, погружая экран в абсолютную черноту.

      КОНЕЦ ПЕРВОГО ЭПИЗОДА