Пустота

Когда пустота поглотила его, вокруг была тьма. Ни звука. Рядом — никого. Не слышно было даже собственного дыхания. Через пару секунд он распахнул зажмуренные глаза и огляделся. Барнс находился в странном месте: холодные, бледные стены, тусклый, болезненный свет. Пусто. Ни души. Рядом не было ни Елены, ни Александра, ни даже этого раздражающего до белого каления Джона. Он двинулся дальше, с опаской исследуя коридор. Каждый шаг отдавался глухим эхом, словно пространство наблюдало за ним. Пока он не наткнулся на закрытую дверь. Баки замер. Он колебался, стоит ли заходить внутрь. Тревога сжала грудь и только усиливалась. Дверь была стальной — тяжёлой, массивной, будто хранила за собой что-то запретное, что-то, чего нельзя вспоминать. Он оглянулся, надеясь увидеть другой путь, хоть что-нибудь ещё в этом странном, пустом коридоре. Но свет тускло горел лишь здесь. Дальше — только тьма. Секунду спустя он всё же решился. Нужно было найти этих идиотов и пойти боем против Пустоты. Идиот Боб. Где они вообще его откопали? Он открыл дверь. И застыл. Перед ним развернулась сцена, которую он никогда не забудет. И которую он никогда не забывал. Он увидел себя — прижатого к креслу. Нет. Нет. Нет… Зрачки расширились, дыхание сбилось. Комнату наполнили крики — его собственные. Ему снова стирали память. Баки в кресле дёргался, насколько позволяли ремни. Пальцы судорожно сжимались, ногти впивались в подлокотники. Всё тело было натянуто, как струна. Каждый разряд тока проходил сквозь него, заставляя выгибаться, захлёбываться криком, терять контроль. Страх был животным, первобытным — страх боли, страх исчезнуть, страх снова стать никем. — Пожалуйста… — срывался голос, переходя в хрип, но аппарат не знал жалости. Куратор холодно смотрел на него, ожидая окончания технической процедуры. Его лицо оставалось неподвижным. Ни тени эмоций — на фоне истошных криков человека, отчаянно боявшегося звука электрического тока. Баки видел собственный страх на этом лице. Он остановился как вкопанный. Его сковала растерянность. Гнев медленно поднимался изнутри, обжигая, но поверх него лежал липкий, удушающий ужас. Он не мог отвести взгляд. Не мог подойти ближе. Не мог вмешаться. Тело дрожало, будто каждый разряд проходил и через него тоже. Звук аппарата резал слух, заставляя внутренности сжиматься. Это был не просто воспоминание. Это было он. Снова. Баки резко выскочил из комнаты и с силой захлопнул дверь. Нет. Он пытался забыть моменты, когда ему стирали память. Это было в прошлом. Должно было остаться там. Стиснув зубы так, что свело челюсть, он рванул по коридору — в холодную тьму, в надежде больше никогда не увидеть эту сцену. Шаги отдавались глухо и неправильно, словно пространство издевалось над ним. Он бежал, не останавливаясь, дыхание рвалось из груди, сердце колотилось где-то в горле. Но сколько бы он ни бежал, всё снова и снова возвращало его к одному и тому же месту: тусклая лампочка, мерцающий свет и стальная дверь. Всегда она. Он резко остановился, огляделся, не веря глазам. Нет выхода. Он в ловушке. В лабиринте. Наматывая круги, Баки зажал уши ладонями, с силой прижимая их к голове. Но это не помогало. Он всё равно слышал собственные крики — глухие, искажённые, будто они звучали прямо у него в черепе. Каждый вопль резал нервы, выворачивал внутренности. С рычанием он развернулся и снова вошёл в комнату. Но теперь — с гневом. Нет. Он не даст снова себя стирать. Он рванулся к куратору, не раздумывая, и ударил. С яростью, накопленной годами. Куратор отлетел далеко, ударившись о стену… Но в следующую секунду Баки снова оказался на том же месте — у входа. Он замер. — Что за чертовщина?.. — сорвалось с губ. Сцена повторялась заново. Чёрт. Вот механизм запускается. Вот он видит страх в собственных глазах. Вот холодное, пустое выражение лица куратора. Баки бросился к креслу, попытался вытащить себя из удерживающего механизма — и тут же получил удар. Тело дёрнуло, боль вспыхнула ослепляющей вспышкой. И снова — резкий рывок, и он уже стоит там же, где был секунду назад. Снова. И снова. Голова шла кругом. Реальность трещала по швам. Давление нарастало, будто стены сдвигались, сжимая его. Он отступал назад, не замечая этого, пока спина резко не упёрлась в холодную стену. Баки зарычал от злости. С размаху он ударил кулаком в стену. Камень не выдержал — треснул, осыпался, и Баки провалился сквозь него, падая в пустоту. Мир сменился. Он оказался в доме. Тела лежали на полу — искажённые, неподвижные. Запах крови стоял тяжёлый, удушающий. Баки медленно поднял взгляд и увидел Зимнего солдата. Тот стоял перед ребёнком. Мальчик спрятался плохо — за перевёрнутым столом, дрожа всем телом. Его глаза были широко раскрыты от ужаса. Он плакал, судорожно зажимая себе рот ладонями, пытаясь не издать ни звука. Не получалось. Бездушный взгляд Зимнего солдата сверлил его насквозь. Выстрел. Баки вздрогнул всем телом, будто пуля прошла сквозь него. Он помнил это задание. Ему приказали избавиться от всех свидетелей. От всех. Сцена повторилась снова. — Нет… — хрипло выдавил он. Мужчина закрыл уши, сжимая голову руками, не желая слышать детский плач и этот выстрел — короткий, сухой, окончательный. Но звуки пробивались сквозь всё. Сквозь ладони. Сквозь память. Сквозь саму его сущность. Он задыхался. Прошлое не отпускало. Баки заметил движение краем глаза. В треснувшем зеркале, висящем на стене, мелькнул силуэт. Нечёткий, искажённый, будто отражение не поспевало за реальностью. Он резко обернулся — и встретился взглядом с самим собой. Нет. Не с собой. Силуэт был неправильным. Слишком прямым. Слишком пустым. Баки рванулся вперёд, не думая. Разогнался и с яростным криком ударил по зеркалу. Стекло разлетелось с оглушительным треском, осколки посыпались вниз, впиваясь в кожу. Он потерял равновесие и рухнул на пол, тяжело ударившись плечом. Несколько секунд он лежал, задыхаясь. В ушах звенело. Сердце билось так сильно, что казалось — вырвется из груди. Баки медленно поднял взгляд. И замер. Он был в камере. Холодные бетонные стены, пропитанные сыростью и запахом крови. Свет — резкий, белый, безжалостный. В комнате не было почти ничего: убогая металлическая кровать, привинченная к полу, и он сам. Нет. Зимний солдат. Он стоял на коленях перед кроватью, голова опущена, плечи напряжены. Руки дрожали, сжатые в кулаки. На спине — свежие следы от ударов, кожа рассечена, кое-где ещё выступала кровь. Он тяжело дышал, будто каждый вдох давался с трудом. Рядом стоял куратор. Его голос был резким, холодным, режущим, как лезвие. — Ошибка, — бросил он, и в следующее мгновение кнут снова опустился на спину Зимнего солдата. Удар. Тело дёрнулось, но он не закричал. Только зубы стиснулись сильнее, по шее пробежала судорога. Он был приучен молчать. За звук — наказание. За сопротивление — ещё хуже. — Ты допустил ошибку, — продолжал куратор, словно читая инструкцию. — Ты подводишь программу. Ещё удар. Зимний солдат покачнулся, ладони упёрлись в холодный пол. Кровь капнула вниз, оставляя тёмное пятно. Он сглотнул, пытаясь восстановить дыхание. В голове шумело. Боль пульсировала, разливаясь по телу тяжёлой волной. Баки чувствовал это всё. Каждый удар отзывался у него внутри. Его собственная спина напряглась, будто кнут проходил и по ней тоже. Желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Он сделал шаг вперёд — и остановился. Он был лишь наблюдателем. — Ты останешься без еды, — спокойно сказал куратор. — Без обработки ран. До следующего цикла. Зимний солдат медленно кивнул. Послушно. Автоматически. Куратор развернулся и вышел, дверь камеры с глухим лязгом захлопнулась. Замок щёлкнул. Тишина. Зимний солдат остался один. Он тяжело опустился на пятки, потом — неловко рухнул на бок, не в силах больше держаться. Плечо дёрнулось от боли. Он зашипел сквозь зубы, но тут же заставил себя замолчать, будто куратор всё ещё стоял рядом. Баки смотрел на это, и в груди что-то ломалось. Он видел, как тот медленно тянется к кровати, цепляясь пальцами за металл, как подтягивается, оставляя кровавые следы. Как замирает, сидя на полу, опираясь спиной о холодную стену, уставившись в пустоту. Ни злости. Ни слёз. Только пустота и боль. Баки сделал ещё шаг. Руки дрожали. Внутри поднималась ярость — глухая, удушающая, смешанная с отвращением и страхом. — Это не ты, — прошептал он, сам не зная, кому. Когда Баки подошёл ближе и осторожно протянул руку, пальцы дрогнули. Он почти не дышал. Коснулся. Зимний солдат среагировал мгновенно. Удар — резкий, механический, лишённый колебаний. Металлическая рука впечаталась в его грудь, выбивая воздух из лёгких. Баки отлетел и тяжело рухнул на холодный пол, ударившись затылком. Перед глазами потемнело. Боль. Холод. Пустота. Он с трудом приподнялся на локтях — и увидел то же самое. Сцена повторялась. Зимний солдат снова стоял на коленях перед убогой кроватью. Плечи опущены, спина напряжена. Куратор рядом — неподвижный, холодный, словно тень. В комнате пахло железом, потом и кровью. Хлёст кнута разрезал воздух, а вместе с ним — кожу. Ругательства звучали ровно, без эмоций. Ошибка. Наказание. Лишение еды. Раны, оставленные гнить. Баки попытался отползти назад. Не получилось. Он снова упал. Снова увидел это. Даже когда он ничего не делал — сцена начиналась заново. Снова и снова. Как заевшая плёнка. — Прекрати… — сорвалось с его губ хриплым шёпотом, но никто не слышал. Ему больше не хотелось бежать. Ноги не слушались. Мысли путались. Но и смотреть на это было невозможно — желудок сводило, к горлу подступала тошнота. В груди росло давление, будто стены сжимались, выдавливая из него остатки воздуха. Он вскочил, с яростью рванул вперёд и со всего размаха врезался в стену. Удар. Сердце ухнуло вниз. — Нет… — прошептал он, не веря происходящему. Подняв взгляд, он понял — не выбраться отсюда. Та же убогая кровать. Тот же холод. Тот же куратор. Зимний солдат стоял на коленях. Баки, задыхаясь, пополз к нему, протянул руку — снова, отчаянно, словно надеясь, что на этот раз всё будет иначе. Коснулся. Удар. Темнота. Сцена началась заново. Бетон треснул. Стена не выдержала — осыпалась, и Баки провалился сквозь неё, снова падая, снова ударяясь о пол. Он зажмурился, ожидая очередного кошмара. Но… Тишина была другой. Он открыл глаза. Лаборатория. Яркий, резкий свет резал глаза. Белые стены, оборудование, запах озона и металла. Голоса — настоящие, живые. Он увидел Елену. Других. Реальных. Настоящих. Баки резко сел, судорожно втянув воздух, словно только что вынырнул из-под воды. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Руки дрожали, пальцы судорожно сжимались и разжимались. — Что ты видел? — спросили его. Он замер. В горле пересохло. Слова застряли, не желая выходить. Он не мог. Просто не мог рассказать. Плач ребёнка всё ещё звенел в голове. Выстрел. Его собственный крик. Пустой взгляд. Хлёст кнута. Баки отвернулся и резко махнул рукой. — Обычные кошмары, — процедил он. — Меня ими не напугаешь. Пустяки. Ложь далась тяжело. Он отвёл взгляд, стиснув зубы, потому что всё это было слишком живым. Слишком настоящим. Им нужно было сражаться. Сейчас. Они находились в какой-то лаборатории. Баки заметил Боба — тот стоял в стороне, выглядя неуместно спокойным. Нужно было сосредоточиться. Забыть. Запереть воспоминания где-то глубоко, как он делал это раньше сотни раз. Баки глубоко вдохнул и шагнул к зеркальной поверхности оборудования. И он понял — пустота не просто показывает воспоминания. Она заставляет жить в них.