Неправильная геральдика

— помнишь как мы делали подобные очки из коробки от пиццы, когда ты проникала в разум Макс? — Голос его сорвался на фальцет, улыбка была искренней, но взгляд вопрошающий. Майк надеялся, что она скажет что-то остроумное в ответ, а после все недоразумения решаться сами собой. Но она промолчала. Поджала губы, сминая их слегка вниз, что визуально делало их больше. И опустила взгляд, подняла опять, и опять опустила. Майк опустил глаза вниз и протянул ей самодельные очки, обклеенные толстым слоем скотча со всех сторон, дабы ограничеть проникновение света. — Пообещай — начал он, заставляя себя смотреть на ее лицо в такой близи, что начинал чувствовать себя пубертатный мальчиком с плотными ладонями и страхом коснуться девченки — что выберешься. - Майк волновался, как никогда прежде. Это волнение не пряталось под маской бравады — оно было чистым, обнажённым и сердечным. Он не знал, что будет делать, если... Нет, даже думать об этом было нельзя. Ему нужно было взять её за руку, вложить в это касание всю свою нежность и надёжность — ту самую, ради которой стоит возвращаться. Но вместо этого он впился пальцами в шов между кафельными плитками на стене. Ноготь треснул, под ногтевым ложем выступила тупая, грязная боль. Хорошо. Это было осязаемо. Это отвлекало. Его тошнило от этого странного запаха геля и чего-то металлического. Он бы с радостью сейчас запутался в шерстяное одеяло и заперся в одной из комнат, открыв настежь окна, чтобы в полной мере ощутить сырость, впитывающуюся в каждую деревянную деталь комнаты и залипнуть на буйную зелень после дождя, и следы дождевых червей в глине. — Я не могу. — тихо, но твёрдо сказала Оди — Мы не можем написать свою историю, гарантируя счастливый финал. Мы не в твоих играх, Майк. Всё по-другому. Сейчас это моя битва, и ты не можешь на этот раз прописать концовку - она накрыла его щеку ладонью в утешающим жесте. Жесте, лишённым нежности, больше похожий на проверку пульса у пациента. Контакт. Сухой, быстрый, функциональный. Кожа её пальцев была холодной, солёной и сморщенной от воды. Майк вздрогнул, как от удара током, и это был не трепет. Это был рефлекс — отшатнуться. Он подавил его, заставив свои мышцы окаменеть. Он совсем не слушал ее речи дальше. Обычно они и не говорили о чем-то важном, их редкие встречи были похожи на допрос или планирование диверсии. Разговоры — сводились к боевым действиям, слабым местам и сценариям победы. Будущее, которое они обсуждали, было безликим и стерильным. Оба ушли с головой в борьбу с Векной. Оди в особенности. Все же, ей нужно спасать чужие умы, и Майк ее в этом не винит. Он вообще никого не винит. Майк опустил глаза ниже ее глаз с не намеренным выражением лица пошлешего обывателя. Сколько же она потратила на это сил - месяцы тренировок высекли из её тела скульптуру из сухожилий и напряжённых мышц, выделяющиеся рельефом даже через боди. Когда-то это восхищало его. Сейчас его взгляд скользнул по этим линиям, как по топографической карте чужой, негостеприимной территории, и ничего в нём не дрогнуло. Ничего, кроме тихого, мерзостного спазма от терзающего вопроса: — Но ты говорила, что я для тебя герой и... даю тебе мужество или там ну..Ну картина — слова вываливались комьями, лишённые убедительности. Он ловил её взгляд, пытаясь найти там хоть искру той потребности, что когда-то щекотало его самолюбие. Все же он был ее первым парнем и Оди неустанно повторяла, что он не как все мужчины. Тогда эти характеристики казались Майку лестными. Сейчас, кажется, он и правда не как большинство нормальных мужчин. —Картина? — переспросила Оди Она не помнит? Или не хочет отвечать на неуместный вопрос? Майк два года таскал этот нарисованный образ героя в себе, как фетиш, как доказательство своей важности. И теперь это доказательство рассыпалось в пыль, обнажив голую, неприглядную правду: он здесь, рядом с девушкой, которая его не жаждет, и которую он не жаждет тоже. Это было противоестественно. Это было грязно. — Неважно, — прохрипел он, отводя взгляд от выбившейся из хвоста пряди упавшей на плечо — Обсудим после победы. Она кивнула, и уголок её рта на миг дрогнул в подобии улыбки. Она перешагнула в ванну. Майк застыл, глядя, как вода обнимает её лодыжки, бёдра, живот. Он должен был чувствовать что-то. Тревогу. Страх. Готовность отдать всё, лишь бы она была в безопасности. Но сквозь весь этот вихрь пробивалось лишь одно низменное, стыдное наблюдение: ему было плохо от собственного безразличия и отсутствия. А безучастность произрастала из чувства долга перед ней и их союзом, из обязанности не быть безразличным. Детская лихорадочна влюбленность с её липкими ладонями и зудом под кожей выгорела, оставив после себя пепелище привычки и Майк бродил по пепелищу рассыпающихся отношений с Одинадцать. Оставался слишком привязан к понятию "мы", чтобы уйти. Завирался, притворялся влюблённым. Притворялся героем. Притворялся другом, но как и друг, так и лжец из него никудышный - друзья не врут, а лжецы не лажают. После ее переезда в Калифорнию он перестал чувствовать себя собой. Но загвоздка в том, что и с ней Майк не чувствовал ни спокойной умиротворённости, ни трепета. Только тихий, навязчивый внутренний сдвиг, будто органы сместились, пытаясь отвернуться от того, что не его. Можно было превести в метафору чувствам Русские горки, но страсти, адреналина не было. Она оставалась идеальным солдатом, надёжнейшим союзником, девушкой по штатному расписанию. Но она перестала быть причиной бабочек в животе или леденящей трепетной тревоги. Нет, не верно. Они уже не дети и отсутствие стеснение при разговоре с объектом симпатии - больше чем нормально, но с ней он не чувствовал ничего и все де продолжал тянуть изношенную нить держащую их отношения, боясь услышать тишину её разрыва. Боясь обнаружить, что держит в руках лишь грязный, растрёпанный шнурок от старой, ненужной уже игрушки. Но когда он приехал навестить ее и Уилла что-то встало на свое место. Оди надела очки, начала опускаться назад и Майк придержал ее голову, чтобы случайно не соскользнула наглотавшись солёной воды или ещё чего. Вода сомкнулась над ней, оставляя на поверхности только лицо. Она погрузилась в транс. Майк выскользнул из ванной, и на него обрушилось странное клокочущее чувство, словно гигантский, снежный ком катиться с горы превращаясь в лавину, раскрывая новые рецепторы, и мир предстал в резком, неприглядном фокусе. Наверное, просто разложило нос после смрадный духоты. Он вышел в зал и замер в проходе. На диване болотного цвета лежал Уилл. Без сознания, бледный, как восковая фигура. Рядом, вцепившись в его безвольную руку так, что костяшки пальцев побелели, сидела Джойс. Она не плакала, но издавая короткие, надорванные звуки, перемежая их шепотом молитв, просьб и его имени, снова и снова: «Уилл, Уилл, мой мальчик, Уилл…». Она не видела Майка. Ничего не занимало сейчас ее в большей степени, чем младший сын. И Майка осенило. Не озарило светом, а именно осенило всесокрушающей волной. Как будто всю его сознательную жизнь, все эти годы борьбы, ему промывали мозги или он был бесконечно тупым. Картину ведь нарисовал Уилл, да? Это не Оди с её отстранённым практицизмом вложила в тот щит свое сердце. Это были голимые чувства Уилла, вылитые на холст единственным доступным ему способом. Это Уилл своим пассивным присутствием подпитывал его, вселял тот самый комфорт и уверенность, саботируя свое счастье, в пользу Майка тщетно ищущего это в объятьях Оди. Не Оди. Никогда не Оди. Воздух вырвался из его лёгких беззвучным стоном. Он отшатнулся, сделав тихий, крадущийся шаг назад, на цыпочках, боясь отвлечь Джойс с её материнским горем — его смятении касаемо ее полумертвого сына казались мизерными для оглашения. Он просочился обратно в комнату с ванной, притворил дверь, прислонился к ней спиной. С другой стороны он чувствовал себя невероятно глупым и тормознутым. Как можно было несколько лет не замечать очевидного? По телу расползался едкий, жгущий стыд за то, что искал солнце, вглядываясь в синее западное небо , когда оно всё это время тихо восходило у него за спиной. Стоять было невыносимо, но и бесцельно метаться по комнате от стены до стены было глупо. Чувства долга и ответственность за Оди поутихли, но отпускать Майка не собиралось и надо было чем-то это ломать. Решительным движением, будто отдавая самому себе приказ, он распахнул дверь и вышел в зал. Шаги, задуманные как уверенные, на полпути к неподвижной фигуре на ковре предательски сбились, стали тихими и крадущимися. Зрелище не трагическое, а ужасающее. Джойс не повернула головы, хоть и заметила его еще у двери. Ее молитвы стихли сменившись напряженной тишино. Майк, преодолевая последний шаг, опустился на пол. Паркет холодом просочился сквозь джинсы. Не глядя на Джойс, он протянул руку и взял Уилла за другую, свободную ладонь. Рука была тяжелой, безжизненно-тепловатой, странно инертной. Его собственные пальцы сомкнулись вокруг неё не в нежном жесте, а почти с силой – будто он пытался удержать что-то, что уже начало ускользать в небытие. Только в этот момент, от этого прикосновения к своему родному Джойс посмотрела на майка сочувствующие, поджав губы - Майк сделал тоже самое. - Он… он так боялся темноты тогда, - выдохнула она, вновь уставившись в бледное лицо сыночка. - Помнишь, как он рисовал? Весь пол в гостиной застилал бумагой, разрисовал стены. Этими своих монстрами…а теперь он там, среди них. Нарисованных и настоящих, а я тогда кричала из-за каких то дурацких стен. Её монолог был не воспоминанием, а исповедью, высказыванием вины и сожаления, которые годами копились и теперь излились наружу, найдя единственного слушателя — того, кто тоже держал её сына за холодную руку. Это была ностальгия по аду, по тем дням, когда кошмар был хотя бы осязаем, а не вот этой бездной небытия, в которую провалился её ребёнок. Не только ее ребенок. -Он не соответствует стандартной комплектации, Майк. Тебе это известно..наверное. Мне это известно. Его параметры не совпадают с общепринятыми. И ты… ты начал дистанцироваться. Без злого умысла. Ты просто начал взрослеть, как обычный подросток, не потерявший несколько лет своего детства. Он оставался прежним, с комиксами и играми. И с этой… своей тихой, неудобной истиной, мыслями о своей неполноценности. - она замолчала и добавила шепотом, словно раскрыла государственную тайну- И о тебе. Шёпот Джойс приобрёл едва слышимую громкость, будучи наполненным стыдом и жалостью в равной мере: —и он очень боялся опасался, что если ты, его лучший друг, познакомился с его нутром… ты перестанешь выполнять функцию, скажем так, источника света. И окажешься просто… ещё одним лицом, не понимающим его устройство. Он говорил, имитируя её горечь, трагичность в голосе, используя её как щит с намеченным на нем сердцем. Это был не диалог, а поспешное возведение баррикады. Майк резко дернул головой вверх, и его взгляд, полный собственной, еще сырой боли, наткнулся на её усталые глаза. —Не будет, — выпалил он, перебивая её шепот. Голос его прозвучал резче, чем он хотел, почти грубо. Это была не просьба, не обещание, а декларация,— Этого не случится. - он подумал, чтобы взять за руку и Джойс, но показательно сжал руку Уилла, демонстрируя, что он с ним, а не с его семьёй, что это не любимое обещание. Он говорил, имитируя её собственную горькую уверенность, подделывая её под себя, как щит. Это был не диалог, а поспешное возведение баррикады. Ещё секунда такого разговора — и та хлипкая плотина, что сдерживала в нём всё, что он только что о себе узнал, рухнет прямо здесь, на этом ковре, перед его матерью. Он не мог это обсуждать. Не сейчас. Не с ней, хоть она подводила к откровенному разговору такого рода. Майк собрал остатки воли, сжав их в комок где-то в груди, и голос его прозвучал неестественно твёрдо, почти как приказ: — Вы включали ему музыку? Джойс вздрогнула от резкости, —Нет… Он… он редко слушает. Я не знаю даже, что ему нравится… — она запнулась, словно признаваясь в чудовищном материнском провале. Майк не сдержался. Глаза его на мгновение закатились вверх, губы поджались, и он резко выдохнул воздух через нос — короткий, раздражённый звук, полный разочарования. Не в неё. В себя. Потому что это была чистая правда. Уилл никогда не делился предпочтениями в музыке. В наушниках, за рисованием, в тишине своей комнаты — он существовал в беззвучном вакууме, а Майк, поглощённый собой, никогда не удосужился этот вакуум нарушить, не попытался втиснуться в него с навязчивым «а что ты слушаешь?». В голове, как удар по клавише ржавого пианино, прозвучало: Should I Stay or Should I Go. Песня-призрак из их детства. Он сам её вдалбливал когда-то, кривляясь перед магнитофоном. Даже если теперь это не его фаворит — там, в глубине, должна остаться заноза тёплого воспоминания. Кислотная ностальгия, способная, может быть, прожечь барьер, отделяющий разум Уилла от Векны. Мысль была самонадеянной, он ведь за эти пол часа уверовал в свою уникальность для Уилла. Конечно чужая любовь льстила, но это он решил, основываясь на собственных догатках и замечаниях. Если ты не тревожный человек, то случайности не случайны,, но Майк невнимательный и порой забывчивый, так что мозг мог не так интерпретировать действия, произашедшии давным-давно и по какой-то причине впечатавшиеся в память. Он достал плеер. Большой палец нервно забарабанил по «вперёд», листая цифровой плейлист — бесконечную, неубранную свалку звуков. Он ничего не удалял. Никогда. Здесь было всё: первые залихватские панк-компиляции, глупые подкасты, случайно записанные обрывки разговоров… и она. Должна быть. Потому что когда-то он слушал её до дыр, пока магнитная лента не начала хрипеть, а батарейки не садились. Потом время на музыку кончилось. Вытеснилось войной. Джойс хоть и молчала, но Майк чувствовал её взгляд на своей спине, как физическое давление. Его пальцы скользили быстрее, нажимы становились резче, почти яростными. Где-то там, между треком с записью смеха Лукаса и заброшенным демо-альбомом неизвестной группы… Иии вот оно. Название, высвечивающиеся на экране пиксельными буквами. Сердце ёкнуло то ли от радости, то ли от предвкушения. Большой палец нажал «play», затем крутанул колесико громкости до упора, пока пластик не затрещал от напряжения. Резкие, рваные гитарные аккорды «Should I Stay or Should I Go» взорвали тягучую тишину комнаты, грубым, неуместным, почти кощунственным вторжением. Звук был плоским, цифровым, лишённым былого тепла, но он заполнил всё пространство, заглушив тиканье каких-то датчиков и прерывистое дыхание Джойс. Майк придвинулся и навес сверху, уставившись на неподвижное лицо Уилла, будто ожидая, что знакомый ритм сможет пробить брешь в той тьме и он очнётся, как передознувшийсчнаркоман от нарезана. Эта мелодия была теперь не ностальгией, а единственным оружием, страшным в своей интимности Нужно было что-то сказать. -Я думал, что быть героем — это кричать громче всех, бежать вперёд, закрывать собой амбразуры. Но никогда не считал что истинное мужество может быть тихим, выражаться в спокойствии и принятии. Ты намного смелее и мужественнее меня, как бы я не храбрился и..я был всего лишь шумным, но беспомощным эгоистом. - Он провёл тыльной стороной ладони по носу, жест был грубым, детским. А волосы на лбу вспотели то ли из- за влажности в комнате, то ли из-за переизбытка эмоций. - Ты нарисовал мне лучшую версию меня самого и подарил её мне, и я хранил ее в сердце, пытаясь соответствовать тому, как ты меня представляешь. Это было мое лучшее решение - быть героем, это чудесное чувство, но я больше не хочу быть героем, я хочу быть просто рядом и быть частью команды. На этот раз не бежать вперёд, предпологая, что мой план устраивает всех участников отряда, а видеть, слышать, слушать. Но не уверен, что без тебя это выйдет, Уилл, возвращайся -Уилл, вернись к нам сынок, я тебя очень люблю - Добавила Джойс по окончанию монолога Майка и тот после слова люблю пристально посмотрел на нее, спрашивая разрешения на их совместную любовь к нему. - мы.. тебя любим - скорректировала свои слова Джойс. -Да, Уилл, я не знаю, мне больше нечего сказать. Из меня плохой мыслитель и философ, но ты нужен Джойс, Джонатану, Лукасу, Дастину, Робин, Оди..Мне и всему миру Майк видел Уилла, видел Джойс, слышал музыку, но всё это теперь было отделено от него толстым, прозрачным слоем новой, ужасающей ясности. Он осознавал себя — не героем, а мальчишкой, который так старательно играл в спасение, что не заметил, как сам стал тем, кого нужно спасать от собственной слепоты. И эта мысль жгла не огнём, а едким холодом стыда. Это была боль от понимания, что некоторые раны наносятся не действием, а бездействием; не злом, а простым, бытовым, гнетущим невниманием. То, что он собирался сказать было не совсем правдой, он сам не знает, он только что покинул зону комфорта - зону самообмана. Друзья не врут, но если это поможет спасти Уилла, то Майк готов и соврать до окончательной победы. -я тебя *****?