Стажерка

«I don’t care about the presents

Underneath the Christmas tree»

Mariah Carey — All I Want for Christmas Is You

31 декабря.

18:00.

Габриэла носится по торговому залу, и её чёрные шпильки отстукивают по полу лихорадочную морзянку: «Спа-си-те-ме-ня». Последний рабочий день перед Новым годом — это не работа. Это катастрофа. Покупатели врываются в магазин стаями, сметая с полок всё, до чего дотягиваются руки. Фейерверки исчезают десятками, перья с автоответчиком разлетаются так быстро, что Габриэла не успевает их подносить. Коробки с хлопушками буквально вырывают из её рук. Над головой кружатся зачарованные снежинки: они то замедляются, искрясь серебром, то ускоряются, рассыпаясь мелкой крошкой по полу. Гирлянды опоясывают стеллажи и стены, меняя цвет каждые несколько секунд: алый, золотой, изумрудный, сапфировый. Под потолком висят огромные стеклянные шары с плавающими внутри миниатюрными фейерверками, которые беззвучно взрываются, окрашивая стекло всеми цветами радуги. Из граммофонов, спрятанных по углам зала, льётся музыка, которую Габриэла три дня назад собирала по поручению близнецов. «Новогодний плейлист для магазина», — сказали они тогда, как будто это простая задача. Она потратила два вечера, перебирая старые пластинки в комнате, и теперь голос Фрэнка Синатры плывёт над прилавками, обволакивающий и бархатный, обещая, что через год все их проблемы будут далеко позади. Габриэла усмехается: до конца года четыре часа, и проблем только прибавилось. Песня переходит в Бинга Кросби, мечтающего о белом Рождестве. Потом магазин взрывается джазовым безумием: Элла Фицджеральд качает зал свингом, и несколько покупателей пританцовывают прямо между полок. Музыка вплетается в гомон голосов, звон кассы, хлопки многоразовых хлопушек, которые покупатели проверяют прямо в зале, и Габриэла на секунду чувствует в груди что-то тёплое. Гордость, что ли? Близнецы порхают по залу то здесь, то там — всегда в движении, всегда с улыбкой. Фред склоняется над прилавком, подмигивая пожилой ведьме и демонстрируя ей «Кусачую Кружку», которая, стоило ему поднести её к лицу, тут же укусила его за нос. Женщина хохочет, и Фред ухмыляется, довольный эффектом. Джордж на другом конце зала жонглирует тремя коробками «Безголовых Шляп», объясняя группе студентов, как именно работают чары маскировки. Его пальцы ловкие, движения отточенные. Коробки взлетают и падают в идеальной синхронности. Они в своих фирменных костюмах: коричневые брюки, фиолетовые рубашки, зелёные пиджаки с вышитыми золотом на лацканах «Ф» и «Д». Но Габриэла уже три раза за день их перепутала, потому что, Мерлин ей свидетель, они выглядят абсолютно одинаково: одно лицо, одна ухмылка, одинаковый блеск в глазах, когда они смотрят на неё. К окончанию стажировки Габриэла уже чётко уяснила главный принцип работы: ни одно поручение не бывает единственным или точным. Оно лишь первое звено в бесконечной цепочке абсурда. — Габри! — кричит знакомый голос, едва она успевает поставить коробку с «Дуделками» на полку. Габриэла дёргается, разворачивается и тут же врезается в твёрдую грудь. Сильные руки хватают её за талию, удерживая от падения. Слишком крепко. Слишком долго. — Осторожнее, зайчик, — усмехается начальник над ухом, и его дыхание щекочет кожу. Габриэла поднимает взгляд, натыкаясь на сизые глаза, полные веселья. На его шее болтается золотая мишура, сверкая в свете гирлянд. Уголки губ приподняты в той самой ухмылке, от которой у неё каждый раз что-то переворачивается в животе. Она отстраняется и тут же натыкается спиной на полку. Поправляет растрепавшийся хвост, пытается отдышаться. Светлые волосы выбились из резинки ещё час назад и теперь падали на лицо непослушными прядями. Верхние пуговицы белой блузки расстегнулись от жары и суеты, и декольте обнажилось больше, чем она планировала этим утром. Юбка-карандаш предательски задралась до середины бедра. Габриэла дёргает её вниз, чувствуя, как краснеет под внимательным взглядом. Он смотрит, ни капли не смущаясь. Его глаза скользят от её лица вниз, по шее, по ложбинке между грудей, по талии, по бёдрам и возвращаются обратно. Медленно. Оценивающе. — Извините, мистер Фред… — выдыхает она, всё ещё пытаясь отдышаться. — Джордж, — поправляет он, и его ухмылка становится шире, обнажая белые зубы. Чёрт. Опять. Габриэла зажмуривается на секунду. Конечно. Золотая мишура — Джордж. Или Фред? Кто из них что носит? Она уже сбилась. — Прости, я… — Ничего страшного, — Джордж отстраняется, но его пальцы задерживаются на её талии ещё на мгновение, слегка сжимая. — Мы привыкли. Второй близнец появляется рядом, словно материализовавшись из воздуха. Он вешает руку ей на плечо, и Габриэла невольно вздрагивает. Серебряная мишура на его шее падает ей на щёку, щекочет кожу холодком. — Да брось ты это «мистер», Габи, — проворчал он, одновременно высвобождая ногу из гирлянды, в которую умудрился вляпаться. Гирлянда цепляется за его ботинок, мигая красным и зелёным, как рассерженный светофор. Он стряхивает её одним небрежным движением, и она отлетает обратно на нижнюю полку, обиженно меняя цвет на синий. — Звучит так, будто я тебе должен зарплату за прошлый год, — продолжает он, прищурившись. Его взгляд скользит по ней — медленно, почти лениво — и останавливается на декольте. Задерживается там. Габриэла чувствует этот взгляд физически, как прикосновение. — Хотя… — его губы кривятся в усмешке. — Может, и должен. Тот, что с серебряной мишурой, наклоняется ближе. Его лицо в нескольких сантиметрах от её, и Габриэла чувствует запах: что-то пряное, древесное, со сладкими нотками корицы. — «Лихорадочные Леденцы», солнышко, — говорит он тихо, почти интимно, хотя вокруг шумит толпа. — Третья полка на складе. Принесёшь? Он не отстраняется. Просто смотрит. Ждёт. Уголок его рта дёргается, как будто он сдерживает смех. — И не забудь про витрину с фейерверками, зайчик, — добавляет второй, тот, с золотой мишурой. Габриэла кивает и делает шаг в сторону. Пытается сбежать. Но рука на её плече сползает ниже, на лопатку, потом по спине — медленно, небрежно, как случайное прикосновение. Но оно не случайное. Габриэла это знает. Его пальцы скользят по позвоночнику, задерживаются на пояснице, и она чувствует каждый миллиметр этого прикосновения сквозь тонкую ткань блузки. — Давай, Габри, — говорит один из них, она уже не понимает, кто. — Работы много. Рука наконец отпускает её, и Габриэла почти бежит к складу. За спиной раздаётся тихий синхронный смех. Габриэла чувствует, что это будет самый длинный вечер в жизни.

22:30.

Дверь закрывается за последним покупателем — пожилым волшебником с охапкой «Вечных Фейерверков» — и в магазине наступает благословенная тишина. Не полная, конечно. Граммофон всё ещё играет. Теперь это что-то медленное, обволакивающее. Нэт Кинг Коул мурлычет про каштаны на открытом огне. После четырёх часов непрерывного хаоса даже эта музыка кажется шёпотом. Джордж идёт к двери, его ботинки гулко стучат по деревянному полу. Золотая мишура на шее болтается в такт шагам, поблёскивая. Он разворачивает табличку на двери одним ленивым движением руки: «ЗАКРЫТО. С НОВЫМ ГОДОМ!», и теперь со стороны магазина красуется: «ОТКРЫТО». Буквы светятся мягким золотым светом, и снежинки вокруг них кружатся быстрее, радостнее. Габриэла слышит щелчок замка и выдыхает. Наконец-то. Она облокачивается на прилавок, чувствуя, как подкашиваются ноги. Устала до одури. Каждая мышца ноет, спина щемит, а ступни… Мерлин, ступни! Она снимает одну туфлю и морщится, когда освобождённая нога касается холодного пола. Мозоль на пятке горит огнём. Вторая нога не лучше. Габриэла массирует ступню, прикусывая губу, чтобы не застонать вслух. Но она терпит. Потому что ей очень нужна эта работа. Последний день стажировки — завтра утром она узнает, берут её или нет. И если они скажут «нет»… Она не хочет об этом думать. Близнецы тем временем расходятся по залу, их палочки вычерчивают в воздухе ленивые узоры. Фред взмахивает, и гирлянды вспыхивают ярче, заливая магазин тёплым светом. Цвета меняются плавно, перетекая один в другой: алый в золотой, золотой в изумрудный, изумрудный в сапфировый. Джордж колдует над потолком. Зачарованные снежинки, которые весь день лениво кружились, теперь начинают танцевать быстрее, сложнее. Одна снежинка опускается прямо перед лицом Габриэлы, зависает, искрится и тает, оставляя на её щеке холодный поцелуй. Зачарованная омела над дверью — огромная, с ярко-красными ягодами и глянцевыми листьями — вдруг качается, хотя ветра нет. Она поворачивается к Габриэле и… подмигивает? Да, определенно подмигивает. Одна ягода вспыхивает ярче, потом гаснет. Габриэла хмурится. С каких пор омела подмигивает? — Отличная работа, Габри, — голос Джорджа заставляет её вздрогнуть. Он подходит к прилавку, держа в руках бутылку шампанского. Достаёт три бокала из-под прилавка: изящные, хрустальные, с выгравированными на них звёздами. — Последний день стажировки, — добавляет Фред, материализуясь рядом. Он облокачивается на прилавок с другой стороны от неё, и Габриэла оказывается между ними. Серебряная мишура на его шее качается, отбрасывая блики на лицо. — Надо отметить! Джордж откупоривает бутылку. Пробка вылетает с громким хлопком и взрывается под потолком фонтаном золотых искр. Шампанское пенится. Он наполняет три бокала — медленно, аккуратно, не пролив ни капли. Фред протягивает ей бокал. Его пальцы мимолётно касаются её, когда она берёт хрупкую ножку. Габриэла пытается улыбнуться, но получается натянуто. Внутри всё сжимается от тревоги. А вдруг они не оставят её на постоянную работу? Вдруг она недостаточно хороша? Вдруг они уже нашли кого-то другого? Она хочет спросить. Прямо сейчас. Просто выпалить: «Ну так что, я принята?». Но язык не слушается, слова застревают в горле. — За Новый год, — Джордж поднимает бокал. Свет гирлянд отражается в шампанском, превращая его в жидкое золото. Пузырьки поднимаются к поверхности, лопаются с тихим шипением. — За нашу солнечную стажёрку, — Фред чокается с ней. Их бокалы соприкасаются. Его взгляд задерживается на её лице. Губы растягиваются в усмешке, обнажая белые зубы. — Которая до сих пор путает нас. Габриэла краснеет, опускает взгляд в бокал. Пузырьки кружатся, гипнотизируют. — Извините… Её голос тихий, почти неслышный под музыку. Нэт Кинг Коул сменился кем-то другим. — Ничего страшного, — Джордж пожимает плечами. Он делает глоток, не сводя с неё глаз. Золотая мишура норовит сползти с плеча, он поправляет её небрежным движением. — Мы привыкли. Хотя… — он делает паузу, и уголок его рта приподнимается. — Было бы забавно научить тебя различать нас… другими методами. Фред фыркает в бокал, едва не поперхнувшись шампанским. Его плечи трясутся от сдерживаемого смеха. Габриэла моргает, пытаясь понять. Другими методами? Какими? Что он имеет ввиду? Но она не спрашивает. Просто делает вид, что не расслышала. Не поняла. Поднимает бокал к губам и пьёт. Шампанское сладкое, шипучее, с привкусом цветов. Пузырьки взрываются на языке, щекочут нёбо. Слегка кружит голову. Или это от усталости? Габриэла не уверена. Они допивают в тишине. Только музыка и шипение пузырьков. Джордж ставит пустой бокал на прилавок и поворачивается к Габриэле. Облокачивается рядом, и она чувствует тепло его тела, запах специй, ладана и амбры. — Кстати, Габри, — его голос спокойный, почти ленивый. — Нужно ещё разобрать коробки на складе и пополнить витрину с «Любовными Зельями». Он проверяет карманные часы. — До Нового года полтора часа. Успеешь? Фред усмехается, ставя свой бокал рядом с бокалом брата. — Мы бы сами, но… — он качает головой с преувеличенным сожалением. — У нас встреча с поставщиком через десять минут. По почтовым совам. Срочная. Он разводит руками, изображая беспомощность. — Справишься одна? Габриэла кивает и наклоняется, чтобы натянуть шпильку обратно на ногу. Пятка взрывается болью, когда кожа соприкасается с натирающим краем туфли, но она стискивает зубы. Терпит. — Конечно, мистер… — она поднимает взгляд, пытается вспомнить. Золотая мишура, — Фред. Воцаряется пауза. Оба близнеца замирают. Смотрят на неё. Потом друг на друга. — Джордж, — поправляет тот, что с золотой мишурой, и в его голосе звучит плохо скрываемое веселье. Лицо Габриэлы вспыхивает. Опять. Опять она перепутала. Да какого?! — Ой, прости… — она зажмуривается, желая провалиться сквозь землю. Фред — настоящий Фред, с серебряной мишурой и выглянувшей из-под неё буквой «Ф» на зелёном лацкане — громко смеётся, запрокидывает голову. Его смех гулкий, заразительный. Джордж качает головой, но улыбается. — Ничего, солнце, — говорит Фред, когда отсмеялся наконец. — Мы же говорили — привыкли. Он хлопает её по плечу дружески, но рука задерживается там чуть дольше, чем нужно. Пальцы слегка сжимаются, массируя. — Ладно, — Джордж отталкивается от прилавка. — Нам пора. Поставщики не любят ждать. Фред следует за ним, но на полпути оборачивается. — Не скучай без нас, Габри. Они исчезают на лестнице, ведущей в офис на втором этаже. Их шаги стихают. Дверь наверху открывается и закрывается. Габриэла остаётся одна в полутёмном магазине. Музыка играет тише — Бинг Кросби вернулся, мечтает о белом Рождестве. Зачарованные снежинки кружатся медленно, гипнотически. Габриэла вздыхает, забирает пустые бокалы и идёт к складу. Её шпильки отстукивают новую морзянку: «Ещё-чуть-чуть-ещё-чуть-чуть».

23:15.

Габриэла отодвигает тяжёлую бархатную штору шоколадного цвета, увешенную большими золотыми звёздами, которые мерцают, словно живые. Штора шуршит, обволакивает руку прохладным бархатом, и Габриэла ныряет внутрь. За шторой другой мир. Тишина. Тёплая, плотная, словно кто-то накинул на плечи одеяло. Музыка из зала доносится приглушённо. Женский голос желает счастья где-то далеко-далеко. Здесь пахнет розами, мёдом, ванилью. Габриэла невольно вдыхает глубже. Витрина небольшая, но уютная. Стеклянные полки тянутся от пола до потолка, изгибаясь плавными волнами, будто их лепили из пластилина, а не собирали из дерева и стекла. Волшебные свечи горят на полках: высокие, белые, с пляшущими языками пламени, которые не капают воском и не гаснут. Их свет мягкий, золотистый, отражается в стеклянных пузырьках, стоящих ровными рядами, превращая витрину в сокровищницу. На мгновение взгляд цепляется за окно. Снаружи темно. Небо бархатно-чёрное, без звёзд, только городские огни мерцают где-то вдали. Косая Аллея почти пуста в этот час: лишь несколько припозднившихся волшебников спешат домой, их фигуры мелькают между витринами соседних магазинов. Гирлянды на фасадах переливаются: красные, зелёные, золотые. Отражаются в мокрых булыжниках мостовой. До полуночи меньше часа, и всё дышит предвкушением. Габриэла видит своё отражение в стекле: бледное лицо, растрёпанные волосы, усталые глаза и отворачивается. Работа не ждёт. Она ставит коробку на пол — тяжёлую, неподъёмную — и распрямляется, потирая поясницу. Открывает крышку. Внутри десятки флаконов, обёрнутых в мягкую бумагу, шуршащую под пальцами. Она разворачивает первый — «Поцелуй Под Омелой». Стеклянный пузырёк размером с ладонь, наполненный жидкостью нежно-розового цвета. Жидкость искрится, внутри неё плавают золотые блёстки, похожие на звёздную пыль. На этикетке, написанной каллиграфическим почерком: «Гарантирует нежность первого поцелуя. Не превышать дозировку.» Габриэла усмехается, ставит флакон на полку. Он мягко звякает о соседний — «Запретный Плод». Этот пузырёк тёмный, почти чёрный, но жидкость внутри переливается алым, извивается, будто живая. Габриэла вспоминает описание, которое заучила наизусть ещё в первую неделю: «Афродизиак. Действие мгновенное. Побочные эффекты при передозировке: головокружение, жар, потеря контроля». Она морщит нос. Кто вообще покупает такое? И зачем? Следующий флакон — «Полуночный Флирт». Жидкость золотая, вязкая, как мёд, медленно стекает по стеклу. «Делает голос бархатным и соблазнительным. Эффект длится сутки». Габриэла качает головой. Её работодатели явно не знают границ. «Фейерверк Желания» — это даже не жидкость. Шипучие порошки, переливающиеся всеми цветами радуги. На этикетке нарисован взрыв искр. «Гарантирует страсть на три часа. Растворить в жидкости». Габриэла расставляет флаконы один за другим, читая названия шёпотом: «Романтический Огонь», «Ледяное Желание», «Сладкий Грех». Каждый флакон — маленькое произведение искусства: одни светятся изнутри, другие дымятся, третьи меняют цвет, когда их берёшь в руки. Полки уже заполнены наполовину, когда она замечает пустое место наверху — самая верхняя полка, почти под потолком. Там должен стоять флакон «Запретного Плода» — самый популярный, судя по тому, как быстро он разлетается. Габриэла берёт последний пузырёк из коробки, поднимается на цыпочки. Тянется. Каблук неожиданно подворачивается, и она теряет равновесие. Рука хватается за край полки. Пальцы соскальзывают. Полка срывается с креплений и летит вниз. Грохот. Десятки флаконов падают одновременно, разбиваются о пол с оглушительным звоном. Стекло разлетается осколками, режет воздух, звенит. Жидкости и порошки выплёскиваются, сталкиваются, смешиваются, шипят. Розовый дым взрывается из разбитых флаконов: густой, сладкий, удушающий. Золотые искры взлетают к потолку, оседают на плечах Габриэлы, горят на коже. Алое облако, тёплое, липкое, расползается по полу, обвивает её ноги. Габриэла падает на четвереньки, ладони скользят по мокрому полу. Зелья везде: на руках, на блузке, на юбке. Чулки, на удивление, уцелели, но блузка забрызгана розовыми и золотыми каплями, которые впитываются в ткань, оставляя влажные пятна. Она вдыхает, и её прошибает. Жар. Внезапный, безжалостный, волной накатывающий изнутри. Сердце колотится так громко, что она слышит каждый удар в ушах. Лицо, шея, грудь — всё пылает, будто её облили кипятком. Низ живота сводит пульсирующей, сладкой тяжестью, от которой перехватывает дыхание. — Мерлин… — шепчет она, прижимая ладонь к животу. Не помогает. Становится хуже. Пульсация усиливается, расходится волнами, поднимается выше к груди, к горлу. Габриэла зажмуривается, пытается отдышаться, но воздух густой, приторный, и каждый вдох только раскаляет её сильнее. Пары зелий окутывают витрину, переплетаются, оседают на коже липкой сладостью. Голова кружится. Пол под ладонями мокрый, скользкий, осколки впиваются в кожу. Габриэла пытается встать, но ноги не слушаются. Руки дрожат. Сердце бьётся где-то между рёбер и внизу живота одновременно. Звук шагов. Быстрых, тяжёлых. Штора распахивается резко, с шорохом бархата и звоном золотых звёзд. — Габри?! — два голоса одновременно, громких, встревоженных. Близнецы врываются в витрину и замирают на пороге. Их глаза, одинаково сизые, скользят по сцене: по разбитым флаконам, по розовому дыму, по осколкам стекла, сверкающим в свете всё ещё горящих свечей. По Габриэле. Она на полу, среди этого хаоса, на четвереньках. Светлые волосы выбились из хвоста, падая на лицо мокрыми прядями. Блузка расстёгнута до третьей пуговицы, забрызгана розовыми и золотыми каплями, ткань прилипла к разгорячённой коже, обрисовывая каждый изгиб. Юбка задралась высоко — слишком высоко — обнажая бёдра, верхний край чулок, тонкие подтяжки. Лицо раскрасневшееся, губы приоткрыты, зрачки расширены так, что почти не видно ореховой радужки. Она поднимает на них затуманенный взгляд и облизывает губы. Язык скользит медленно, оставляя влажный след. Фред делает шаг вперёд. Останавливается. Его челюсть сжимается, кадык дёргается, когда он сглатывает. Серебряная мишура на шее колышется. Джордж застывает рядом, его рука сжимается в кулак. Пары зелий окутывают всех троих. Розовое облако расползается по полу, поднимается выше, обвивает их ноги, талии, плечи. Сладкий туман оседает на коже, проникает в лёгкие с каждым вдохом. Габриэла чувствует, как их взгляды ползут по ней медленно, голодно. Как напряжение сгущается в маленькой витрине, становится осязаемым, давит на плечи, на грудь. Никто не двигается. Никто не говорит. Только музыка, далёкая и приглушённая, доносится из зала. Дин Мартин поёт про зимнюю страну чудес, где всё возможно.

23:20.

Джордж первым приходит в себя. Он делает шаг вперёд. Под ботинком хрустят осколки. — Габри, ты ранена?! Голос напряжённый, обеспокоенный. Он опускается на колени рядом с ней, едва не поскользнувшись на мокром полу. Его руки тянутся к ней, хватают за запястья, переворачивают ладонями вверх. Проверяют на порезы. Пальцы тёплые, шершавые от мозолей, слегка дрожащие, скользят по её коже. — Покажи руки. Быстро. Есть кровь? Стекло? Габриэла смотрит на него, пытаясь сфокусироваться. Его лицо так близко. Глаза темнее обычного, брови сдвинуты. Золотая мишура на шее сползла набок, касается её плеча, холодит кожу. — Я, — голос дрожит, слова застревают в горле. — Я в порядке… Кажется… Она не может думать. Жар внутри пульсирует, заглушает всё остальное. За спиной Джорджа Фред достаёт волшебную палочку. Он взмахивает, и осколки стекла взлетают в воздух. Десятки острых осколков, сверкающих в свете свечей, кружатся, складываясь в аккуратную кучку в углу. Ещё взмах — лужи зелий начинают собираться, стекать к краю, исчезать. Его рука дрожит. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но движение палочки менее точное, чем обычно. Фред сжимает челюсть так сильно, что желваки играют под кожей. Его взгляд прикован к Габриэле, не может оторваться. Он смотрит, как она дышит: часто, поверхностно, грудь поднимается и опускается под мокрой блузкой. Как её зубы впиваются в нижнюю губу, оставляя белую полоску. Как она ёрзает на месте, ища облегчения. Джордж отпускает её запястья. Порезов нет. Его рука скользит выше, по локтю, плечу, касается её лица, поднимает за подбородок. Большой палец ложится на скулу, остальные — под челюсть. — Посмотри на меня, — говорит он тихо. — Габри, посмотри на меня. Она фокусируется на его лице. Видит, как его зрачки расширяются — медленно, неумолимо, поглощая цвет радужки. Видит, как его ноздри раздуваются при вдохе. Видит испарину на висках. — Зрачки расширены, — бормочет он, больше себе, чем ей. — Дыхание учащённое. Пульс… Его пальцы находят точку на её шее, прижимаются. — Бешеный. Джордж оборачивается через плечо, не отпуская её лица: — Фред. Одно слово, но в нём и вопрос, и требование, и предупреждение. Фред замирает. Палочка застывает в воздухе на полувзмахе. Он смотрит на лужи у своих ног. На последние остатки зелий, ещё не убранные: розовое, золотое, алое. Всё смешалось. — Это вся линейка, — его голос низкий, хриплый. — Афродизиаки, стимуляторы… Всё сразу. Джордж приподнимает бровь. Фред кривит губы. Молчаливый разговор, который говорит больше, чем слова. Понимание проходит между ними без слов: они все по уши в дерьме. Джордж судорожно сглатывает. Его взгляд скользит вниз. По талии. По бёдрам. Он силой воли отводит взгляд, но не отпускает её лицо. Фред опускает палочку. Прячет в карман. Сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют. Пытаясь успокоиться, медленно и глубоко дышит через нос. Не работает. Туман проникает в лёгкие с каждым вдохом, разжигает огонь под кожей. Джордж резко встает, протягивает Габриэле руку. — Габри, вставай, — его голос строгий, почти командный. — Тебе нужно выйти отсюда. Проветриться. Сейчас же. Но Габриэла не двигается. Она смотрит на них снизу вверх. Смотрит на Джорджа, который возвышается над ней, высокий, широкоплечий, золотая мишура блестит на шее. Потом переводит взгляд на Фреда — такой же высокий, такая же поза, но серебряная мишура и взгляд темнее, голоднее. Оба пытаются держать себя в руках, но неровное дыхание выдаёт их. — Я… — её голос дрожит, срывается на шёпот. — Я испортила зелья. Рука скользит по собственному бедру — медленно, как в трансе. Пальцы касаются края юбки. — Дорогие зелья. Я должна… Юбка задирается выше. Обнажается кружевной край трусов. — Возместить ущерб. Фред делает шаг ближе. Один. Медленный. Его голос хриплый, почти неузнаваемый: — Габри, ты не… Но она уже не слушает. Её рука задирает юбку полностью, обнажая подтяжки, трусы, пояс. Пальцы скользят под край кружевной ткани. — Как угодно, — выдыхает она. И рука опускается между ног. Джордж чертыхается, отворачивается, зажмуривается. Но не может. Не может не смотреть. Голова поворачивается обратно, словно против его воли. Фред застывает, не в силах оторвать взгляд. Его кулаки разжимаются, сжимаются снова. Дыхание, кажется, останавливается. Её пальцы медленно, дразняще двигаются под тканью. Голова откидывается назад. Обнажается длинная, белая, с пульсирующей веной шея. Губы приоткрываются, выпуская тихий стон. — Мерлин… — выдыхает Фред. Габриэла ускоряется. Вторая рука поднимается к блузке, расстёгивает ещё одну пуговицу. Ткань расползается, обнажая больше кружева. Ещё одна пуговица. Ещё. Лифчик чёрный, кружевной, едва сдерживающий грудь, теперь виден полностью. — Мерлин… — повторяет Фред, голос срывается. Габриэла извивается. Бёдра двигаются в такт движениям руки: вверх-вниз, медленно, гипнотически. Стон громче. Поясница прогибается, и голова откидывается ещё сильнее, волосы падают на пол, рассыпаясь золотым веером.       — Помогите мне, — шепчет она, глядя прямо на них. Джордж сжимает переносицу. Зажмуривается. Пытается думать рационально. Она стажёрка. Это зелья. Она не в себе. Они не должны… Но жар под кожей становится нестерпимым. Член твердеет, давит на ткань брюк. Дыхание сбивается окончательно. Контроль тает. — Габри, прекрати, — он пытается звучать строго, но голос дрожит. — Ты не в себе… Она смотрит ему прямо в глаза и улыбается. Медленно. Соблазнительно. — Тогда приведите меня в себя, — говорит она, и голос, как мёд, сладкий и липкий. — Или просто… смотрите. Фред не выдерживает первым. Он делает шаг, наклоняется сзади, хватает её под подмышками обеими руками и резко поднимает на ноги. Габриэла вскрикивает от резкого движения. Её руки взлетают. Одна шпилька слетает с ноги, звякает об пол. И тут Джордж разворачивает её к себе грубым рывком и целует. Его губы горячие, настойчивые, накрывающие её. Рука поднимается к затылку, пальцы зарываются в волосы. Другая рука обхватывает талию, прижимает к себе так плотно, что не вставишь и листок пергамента между их телами. Габриэла стонет. Звук глухой, задушенный поцелуем. Её губы приоткрываются, впуская его язык. Он проникает глубоко, исследует её рот. И тут она чувствует Фреда сзади. Он прижимается к её спине. Его жадные руки скользят под блузку. Они скользят по рёбрам, поднимаются выше, к груди. — Такая мягкая, — бормочет Фред в шею, и его дыхание обжигает кожу. Пальцы сквозь ткань находят застёжку лифчика, расстёгивают его одним быстрым, опытным движением. Он осторожно стягивает блузку вместе с бюстгальтером с её плеч. Ткань с шелестом падает на пол. — Мы с Джорджем давно думали… как ты выглядишь под этой примерной одеждой. Джордж неохотно отрывается от поцелуя. Его губы влажные, припухшие. Рваное дыхание опадает на её лицо. Он смотрит ей в глаза, потом ниже — на обнажённые плечи, на грудь. — Каждый раз, когда ты путала наши имена… — его голос низкий, хриплый. — Это чертовски бесило, Габри. Его рука опускается к талии, находит застёжку юбки. — Хотелось научить тебя различать нас… на ощупь. Молния расстёгивается с тихим шипением. Юбка падает лужицей чёрной ткани у её ног. Ладони Фреда накрывают грудь, сжимают, массируют. Большие пальцы проходят по соскам. Габриэла, прогибаясь в спине, прижимается к нему. — Мистер Фред… — шепчет она, и голос дрожит. — Угадала, солнышко. Пальцы стоящего напротив неё Джорджа касаются кожи, обводят контур бедра. Очерчивают линию от пупка вниз, скользя под резинку трусов. — Мистер Джордж… Фред низко смеётся. Он властно сжимает её подбородок рукой, разворачивая голову назад, к себе. — Похоже, тебе нравится формальность, — говорит он, и губы растягиваются в усмешке. — Хочешь, чтобы мы вели себя как джентльмены, Габри? Он целует её, глубже и грязнее, чем Джордж. Его язык проникает к ней в рот, требует ответа. Рука зарывается в волосы, дёргает чуть назад. Спереди Джордж стягивает с неё трусы, скользя пальцами по бёдрам, по икрам. Ткань падает к её лодыжкам. Его пальцы поднимаются обратно по внутренней стороне бедра, выше, выше, проходят по складкам. Горячим. Мокрым. Готовым. — Мерлин, — шепчет он. — Ты вся… Пальцы скользят глубже, проникают внутрь. Габриэла вскрикивает в губы Фреда.

23:30.

Фред разворачивается вместе с ней лицом к стеклу витрины. Она видит тёмную Косую Аллею снаружи. Гирлянды на соседних магазинах переливаются красным и зелёным, окна напротив в темноте, но не все. Где-то горит свет. Кто-то ещё не пошел домой. — Смотри, — шепчет он прямо в её ухо, и его дыхание обжигает. Стекло отражает её, как тёмное зеркало. Растрёпанные светлые волосы, выбившиеся из хвоста, падают на раскрасневшееся лицо. Щёки пылают ярко-розовым. Губы припухшие, покусанные, приоткрытые. Тёмные твёрдые соски выделяются на фоне бледной кожи. Ниже — чёрный кружевной пояс для чулок, подтяжки, чулки. Одна нога босая, вторая — в единственной оставшейся шпильке, и это почему-то выглядит ещё более непристойно. За её спиной Фред. Высокий, широкоплечий, его тело закрывает её почти полностью. Рука скользит вперёд, между ног. А за стеклом улица. Темнота. Гирлянды. Окна. Кто-то может пройти. Кто-то может посмотреть. Кто-то может увидеть. — Видишь, как ты выглядишь? — шепчет Фред, и его губы касаются уха. Габриэла кивает, не в силах говорить. Смотрит на своё отражение: развратное, жаждущее, чужое. — Если кто-то пройдёт мимо… — голос Джорджа слева заставляет её вздрогнуть. Он встаёт рядом, смотрит на неё. Его рука поднимается вдоль рёбер, пальцы сжимают её грудь. Большой палец проходит по соску, и Габриэла выгибается, прижимаясь к его ладони. — Они увидят тебя, — продолжает он, и его рука скользит выше, к шее. Пальцы обхватывают горло, слегка сдавливая. — Всю. Он наклоняется, нежно целует её плечо. Его губы горячие, влажные. Потом зубы прикусывают кожу, и Габриэла стонет. — Пусть, — выдыхает она, и сама не верит, что говорит это. Но это правда. Ей всё равно. Жар внутри заглушает всё: стыд, страх, разум. Она хочет. Мерлин, как она хочет! За спиной звук расстёгивающегося ремня — металл звякает, кожа шелестит. Фред спускает брюки. Слышит, как ткань скользит по ногам, падает на пол. Его член прижимается к её ягодицам. Твёрдый. Горячий. Толстый. Габриэла стонет, выгибается, подаётся назад, ища большего контакта. Шпилька цокает по полу. — Нетерпеливая, — усмехается Фред. Его рука хватает её запястье, заламывает руку за спину. Габриэла дёргается, пытается освободиться инстинктивно, но он не отпускает. — Стой смирно. Вторая рука направляет его член. Габриэла чувствует головку между ног, как она скользит по её складкам, находит вход. И он входит. Одним толчком. Глубоко. До конца. Габриэла вскрикивает не сдерживаясь. Звук эхом отражается от стекла, заполняя витрину. — Мерлин… — выдыхает она. Фред замирает, даёт ей секунду привыкнуть. Всего одну. Потом начинает двигаться. Сначала медленно. Выходит почти полностью, потом входит обратно. Глубоко. Твёрдо. Его рука, держащая её запястье за спиной, не ослабевает ни на секунду. — Смотри на себя, — командует он. — Не отводи взгляд от отражения. Габриэла поднимает глаза к стеклу и задыхается. Она видит, как Фред трахает её. Видит в тёмном отражении, как его бёдра двигаются — назад, вперёд, назад, вперед — ритмично и неумолимо. Видит, как её тело дёргается при каждом толчке, как грудь качается, как рот приоткрыт, жадно хватающий воздух. Видит собственное лицо: красное, потное, полное похоти. — Вот так, — бормочет Фред, ускоряясь. — Смотри, какая ты. Его свободная рука скользит вперёд, между её ног, пальцы находят клитор. Начинают массировать круговыми движениями. Габриэла вскрикивает. Шпилька на ноге скользит по полу, она едва удерживает равновесие. — Хорошая девочка, — хвалит он, и в голосе слышна усмешка. Джордж тоже не отводит взгляда от отражения. — Ты прекрасна, — шепчет он. — Посмотри на себя, Габри. Посмотри, какая ты красивая. Вот так. Фред толкается сильнее, глубже. Его пальцы на клиторе двигаются быстрее. Рука, державшая её запястье, ослабляет хватку и тут же хватает за бедро, притягивает её к себе при каждом толчке. Габриэла знает, что завтра увидит отметины, следы его пальцев на коже. И эта мысль только сильнее возбуждает. — Такая мокрая, — бормочет он, и дыхание сбивается. — Будто ждала этого весь день. — Ждала, — выдыхает Габриэла, и не узнаёт собственный голос: хриплый, отчаянный. — С самого утра, когда вы… касались меня. Джордж хмыкает, улыбаясь, и целует её. Его рука, снова найдя место на шее, сжимается чуть сильнее, удерживая на месте, пока его язык проникает в её рот. Серебряная мишура на шее Фреда болтается, касается её спины при каждом толчке, контрастируя с жаром их тел. Джордж отрывается от поцелуя, отступает на шаг. Габриэла всхлипывает от потери, но Фред не останавливается. — Фред… — стонет она, глядя на их отражение. — Умничка, — хвалит он, резко толкая её лицом к окну. Габриэла вскрикивает. Холод обжигает разгорячённую кожу. Соски мгновенно твердеют ещё сильнее. Её ладони бьются о стекло, растопыренные пальцы ищут опору. Дыхание оставляет влажные следы на стекле. Фред наклоняется над ней, его грудь прижимается к её спине, и он шепчет: — Представь, как это выглядит с улицы, — толчок особенно глубокий. — Девочка в витрине, — ещё толчок. — Абсолютно голая, — и ещё. — Прижатая к стеклу, — и ещё. — Принимающая в себя член с таким блаженным лицом. Габриэла закрывает глаза, представляя. Кто-то проходит мимо. Останавливается. Смотрит. Видит её силуэт, потерянный в удовольствии. — Они бы смотрели, — продолжает Фред. — Не могли бы отвести взгляд. Смотрели бы, как я тебя трахаю. Ступня подворачивается, туфля слетает с ноги, звякая об пол.

23:40.

Фред выходит из неё медленно, совсем не так, как входил. Габриэла жалко всхлипывает от пустоты внутри. Её ноги подкашиваются, руки дрожат. Она опирается ладонями о холодное стекло, пытаясь отдышаться, но тут чувствует руки на талии. Джордж разворачивает её. Габриэла покорно поворачивается лицом к нему, и он придерживает девушку за локти, пока она не находит равновесие. Его взгляд скользит по лицу. — На колени, солнышко, — говорит он тихо, и его руки мягко, но настойчиво направляют её вниз. Габриэла послушно опускается. Сначала одно колено касается пола, потом второе. Пол твёрдый, холодный. Пояс для чулок врезается в кожу живота, подтяжки натягиваются, впиваясь в бёдра. Она смотрит на Джорджа, возвышающегося над ней. И он уже полностью раздет. Когда он успел? Она не заметила. Рубашка исчезла, брюки тоже, даже золотая мишура. Нет, она всё ещё на шее, но теперь на голой коже. Его тело жилистое, мускулистое, покрытое россыпью мелких веснушек. Член твёрдый, толстый, на уровне её лица. Джордж медленно опускается на колени перед ней, глядя ей в глаза. Габриэла инстинктивно опирается на руки, вставая на четвереньки. Спина прогибается, ягодицы поднимаются. Подтяжки натянуты до предела. Тёплая ладонь Джорджа касается лица. Гладит по щеке, большой палец проходит по нижней губе, слегка оттягивает её вниз. — Открой рот, зайчик, — говорит он тихо, и в голосе мягкость, которой не было у Фреда. Габриэла слушается. Губы приоткрываются, язык касается его большого пальца. Джордж убирает палец, заменяет его членом. Входит медленно, не торопясь. Головка скользит по языку и дальше, к горлу. Габриэла закрывает губы вокруг него, обхватывает плотно. Джордж стонет. Звук низкий, гортанный. Его голова откидывается назад, обнажая горло. Края мишуры касаются её щёк, носа. — Ох, Габри, — выдыхает он. — Твой рот… За спиной раздаётся громкий шлепок. Габриэла вскрикивает. Звук глухой, задавленный членом во рту. Ягодица вспыхивает жаром. Фред. Она не видит его, но чувствует. Его рука гладит место удара, потом шлёпает снова. Другая ягодица. Сильнее. Габриэла пытается обернуться, но Джордж держит её лицо, не даёт. Его рука скользит под подбородок, удерживает. — Посмотри на меня, — приказывает он мягко. — Хочу видеть твои глаза. Она фокусируется на его лице. Ранее светлые глаза сейчас тёмные, почти чёрные от желания. Брови сдвинуты. Губы приоткрыты. Джордж медленно толкается глубже. Даёт ей привыкнуть, найти ритм. Его рука гладит её щеку. — Вот так, — шепчет он. — Такая хорошая. Такая послушная. За спиной звук. Габриэла слышит, как Фред раздевается. Рубашка, брюки — всё лишнее. Потом чувствует его руки на бёдрах. Тёплые. Уверенные. — Сейчас посмотрим, насколько послушная, — говорит Фред, и его голос зернистее, чем у Джорджа. Его рука скользит по её ягодицам, гладит, мнёт, шлёпает снова. Красные отметины горят. Пальцы скользят ниже, между ягодиц, касаются анального отверстия. Габриэла инстинктивно напрягается. Мышцы сжимаются, тело пытается отстраниться. Но отступать некуда. — Расслабься, солнышко, — шепчет он, и его дыхание расползается теплом по пояснице. — Сейчас будет хорошо. Обещаю. Его пальцы опускаются ниже, к вагине. Он собирает влагу, смазывает пальцы, потом возвращается выше. Вводит один палец. Медленно. Осторожно. Но неумолимо. Габриэла сдавленно вскрикивает. Тело сжимается вокруг пальца Фреда, пытается вытолкнуть, но он не двигается. Просто держит. Даёт ей привыкнуть. — Дыши, — говорит Джордж, и его рука гладит её по волосам. — Просто дыши, солнышко. Он замедляется, почти останавливается. Его член всё ещё во рту, но он не толкается. Габриэла медленно дышит через нос, стараясь расслабиться. Ощущение странное, непривычное, но не болезненное. Фред двигает пальцем совсем чуть-чуть, круговыми движениями, растягивая. — Вот так, — хвалит Фред. — Ты молодец. Он добавляет второй палец, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру. Габриэла стонет низко, протяжно. Звук вибрирует на члене Джорджа, и он хватает ртом воздух, его бёдра дёргаются непроизвольно. — Мерлин, — выдыхает Джордж. — Не делай так… Я не удержусь! Но Габриэла делает снова. Стонет громче, специально, чувствуя, как это действует на него. Джордж сжимает её волосы. Фред методично растягивает её двумя пальцами. Его свободная рука шлёпает по ягодице резко и сильно. Красный отпечаток ладони горит на коже. — Нравится? — спрашивает он и шлёпает снова. Габриэла не может ответить. Рот занят. Но она кивает настолько, насколько может с членом во рту. — Хорошая девочка, — хвалит Фред и добавляет третий палец. Габриэла задыхается. Слишком много. Слёзы наворачиваются на глаза от интенсивности ощущений. Текут по щекам. — Такая тугая, — бормочет он, и в голосе слышится восхищение. — Интересно, сможешь ли принять нас обоих?.. Габриэла стонет то ли одобрительно, то ли испугано. Звук непристойный, мокрый. Джордж начинает двигаться быстрее, толкаясь глубже в горло. Габриэла давится, задыхается, слёзы текут сильнее, но она не отстраняется. Она хочет больше. — Готова к большему? — смеётся Фред, и в смехе что-то тёмное, обещающее. Габриэла кивает. Джордж выходит из её рта на мгновение, давая ей вздохнуть, и она хрипло выдыхает: — Да… пожалуйста. Джордж усмехается. Его большой палец проходит по её влажным от слёз щекам. — Правильный ответ, — говорит он. Фред медленно вынимает пальцы, и Габриэла всхлипывает от пустоты. Но не долго. Фред поднимается на ноги. Его руки скользят по её бокам, хватают за талию, тянут за собой вверх.

23:50.

— Иди сюда, — говорит Джордж. Он наклоняется, его руки крепко и уверенно обхватывают её талию и легко поднимают, как будто она ничего не весит. Габриэла вздыхает, инстинктивно обхватывает его ногами. Чулки скользят по его голому торсу, цепляются за поясницу. Подтяжки натягиваются, врезаются в бёдра. Её руки обвиваются вокруг его шеи, ищут опору. Золотая мишура холодит пальцы. Джордж смотрит ей в глаза и усмехается: — Держись крепче, зайчик. Фред подходит сзади. Габриэла чувствует, как его грудь прижимается к спине, его руки скользят по ягодицам, раздвигают. — Готова? — шепчет он в ухо. Она не успевает ответить. Фред медленно, неумолимо входит в анальное отверстие, уже подготовленное, но всё равно сопротивляющееся. Габриэла задыхается, её голова откидывается назад, падает на его плечо. Серебряная мишура на его шее щекочет щёку, запутывается в волосах. — Мерлин… — голос срывается на стон. — Дыши, — шепчет Фред, его губы касаются виска. — Мы ещё не закончили. И Джордж осторожно заполняет собой её вагину. Медленно, давая ей почувствовать, как он скользит внутрь. Они оба внутри, их члены разделены только тонкой перегородкой. Габриэла кричит. Громко, отчаянно, не сдерживаясь. Звук эхом отражается от стен витрины, вырывается наружу, на улицу. Ей всё равно. Она полностью заполнена, растянута до предела, и это слишком, слишком много, слишком хорошо. — Мерлин, — выдыхает Джордж, его лоб прижимается к её. — Ты такая… тугая. Его руки перехватывают её под коленками. Руки Фреда под ягодицами, сжимают, раздвигают шире. Они держат её на весу между собой, и она полностью в их власти. — Твою ж… — стонет Фред, его лицо зарывается в её шею. Крепкие руки Джорджа медленно поднимают, и она скользит вверх по обоим членам одновременно. Почти до конца. Пустота. Потом опускают обратно. Габриэла кричит, её ногти впиваются в плечи Джорджа, царапают, оставляя красные полосы на коже. — Тише, зайчик, — шепчет Джордж, и его губы накрывают её, заглушая крики. Они двигают её быстрее. Вверх-вниз, вверх-вниз. Подтяжки врезаются в кожу бёдер. Пояс для чулок смещается, перекручивается, но они не останавливаются. Наоборот — трахают её жёстче, быстрее, глубже. Джордж целует её снова. Жадно, грязно, его язык проникает глубоко. Фред кусает плечо, оставляя отпечатки зубов. — Мистер Джордж… — стонет она в его губы. — Мистер Фред… — всхлипывает, когда Фред кусает сильнее. Они смеются. — Наконец-то различает, — усмехается Джордж. — Надо было трахнуть её раньше, — отзывается Фред. Они ускоряются. Толчки становятся беспорядочными, отчаянными. Габриэла чувствует, что волна в низу живота нарастает, готовая накрыть, поглотить, разрушить.

23:59

Снаружи начинаются фейерверки: красные, золотые, зелёные, синие. Небо загорается. Вспышки играют на стекле витрины, окрашивая их тела всеми цветами. С улицы доносится бой курантов. Один. Два. Три. — С Новым годом, Габри, — хрипло выдыхает Джордж, глядя ей в глаза. Четыре. Пять. Шесть. Оргазм накрывает Габриэлу. Тело содрогается, сжимается вокруг них обоих, и она чувствует, как они пульсируют внутри, наполняют её. Семь. Восемь. Девять. Они наполняют её одновременно. Габриэла чувствует, как горячая сперма разливается внутри, заполняя её полностью, до краёв. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Последний удар курантов. Фейерверк за окном взрывается грандиозным финалом — золотые искры заполняют небо, отражаются в стекле, и на мгновение вся витрина купается в золотом свете.

00:15.

Они выходят из неё медленно, бережно, опускают на пол. Ноги Габриэлы подкашиваются, мышцы не держат, всё тело похоже на желе. Она оседает прямо там, где стояла. Пол холодный, мокрый от остатков зелий, но ей всё равно. Она просто сидит, обхватив колени руками, пытаясь отдышаться. Пары зелий рассеялись. Воздух стал обычным, прохладным. Вместе с парами ушёл жар. Разум проясняется. Габриэла моргает. Смотрит вниз. На себя. Осознание накатывает волной. Она только что переспала с обоими начальниками. На витрине. В магазине. В новогоднюю ночь. Лицо вспыхивает. Жар поднимается от груди к щекам, заливает уши. Габриэла зажмуривается, прижимает ладони к лицу. Мерлин! Мерлин! Что она наделала?! Пальцы дрожат. Она опускает руки, смотрит по сторонам. Ищет одежду. Что угодно, чтобы прикрыться. Блузка валяется в углу. Мятая, мокрая насквозь, забрызганная розовыми и золотыми каплями. Бесполезная. Юбка чуть ближе, у уцелевшей полки. Лифчик там же, рядом с юбкой, одна чашечка вывернута наизнанку. Трусы… Она даже не помнит, куда они делись. Шпильки разбросаны по всему полу. Одна у шторы, вторая под окном, где она… Где они… Ой-ой. Габриэла хватает юбку, прижимает к груди. Ткань холодная, но хоть что-то. Пытается натянуть обратно, но руки не слушаются. Пальцы дрожат так сильно, что молния не застёгивается. — Габри. Голос Джорджа заставляет её вздрогнуть. Она не поднимает взгляд. Продолжает возиться с молнией. Застёжка цепляется за ткань, не идёт вверх. Джордж опускается на колени рядом. Его тёплая рука накрывает её, останавливает бесполезные попытки. — Дай помогу. Габриэла всё ещё не смотрит на него. Смотрит в пол, на осколки стекла, которые Фред убрал в угол. Золотая мишура на шее Джорджа болтается по её коленям, тускло поблёскивая. Он аккуратно расправляет юбку, натягивает на её бёдра. Его пальцы скользят по коже, поправляют ткань, застёгивают молнию. Потом его рука поднимается к её лицу, большой палец ложится под подбородок, поднимает. — Посмотри на меня. Габриэла сглатывает. Поднимает взгляд. Его глаза совсем близко. Сизые, смущённые, но тёплые. Он наклоняется и целует её. Не так, как раньше. Не жадно, не голодно, а нежно. Его губы мягко прижимаются к её, задерживаются на секунду, потом отстраняются. — Ты в порядке? — шепчет он. Габриэла кивает. Не уверена, что это правда, но кивает. Джордж выпрямляется, отходит на шаг. Поправляет золотую мишуру, которая окончательно сползла с шеи, наматывает обратно. Его брюки на нём, рубашка расстегнута, волосы растрёпанны, на шее тёмно-красный засос, который она не помнит, как оставила. Как он так быстро оделся? Фред тем временем подбирает свою рубашку с пола, натягивает на плечи, застёгивает пуговицы. Медленно, одну за другой, не глядя. Его взгляд прикован к ней. Габриэла краснеет до корней волос. Лицо горит так сильно, что, кажется, можно поджарить яичницу. Она снова опускает взгляд, сжимает края юбки в кулаках. — Я… — голос дрожит, застревает в горле. — Я возмещу как-нибудь. Отработаю. Или из зарплаты вычтете. Сколько нужно… Слова льются потоком. Бессвязные. Отчаянные. Фред фыркает и качает головой: — Думаю, ты уже возместила весь возможный и невозможный ущерб за зелья, солнышко. Голос лёгкий, но в нём проскальзывает что-то… Смущение? Джордж бросает на брата красноречивый взгляд. Фред поджимает губы, кивает едва заметно. Джордж поворачивается обратно к Габриэле. Поправляет рубашку, застёгивает несколько пуговиц. Вздыхает. — Габри, — его голос серьёзный, без обычной усмешки. — Твоя стажировка… закончилась не очень удачно. Сердце падает. В животе всё сжимается, холодеет. Конечно! Конечно, закончилась неудачно. Она разбила половину дорогих зелий, устроила это… на рабочем месте. Какой работодатель после такого возьмёт её на постоянную работу? — Я понимаю, — шепчет она, и голос ломается на последнем слоге. — Эй. Рука Джорджа снова под её подбородком. На его губах улыбка. Настоящая, тёплая улыбка, от которой в уголках глаз появляются морщинки. — Я не закончил, — говорит он медленно, отчеканивая каждое слово. — Стажировка закончилась неудачно, потому что… Он делает паузу. Драматическую. Фред рядом ухмыляется, скрестив руки на груди. — Ты принята. Габриэла моргает. Один раз, второй. Не понимает. — С Новым годом, Габри, — Фред подходит ближе, его рука скользит по её щеке. — Добро пожаловать в команду. — Вы… серьёзно? — голос дрожит, срывается. Джордж потирает затылок. — Честно говоря, — начинает он, — мы не думали, что всё будет… вот так. — Мы собирались просто дать тебе договор после закрытия магазина. Шампанское, тост, поздравления, — он делает паузу, его взгляд скользит по витрине, по осколкам. — Без… всего этого. — Зелья… Это вообще не планировалось. — Но что уж есть, то есть. — Фред наклоняется ближе, смотрит ей прямо в глаза. — Мы надеемся, что ты… не слишком пожалела. Голос звучит легко, но Габриэла видит напряжение в его плечах, видит, как он сглатывает. Как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. Джордж добавляет тише, почти шёпотом: — Это не то, как мы планировали начать… рабочие отношения. Широкая улыбка расползается по лицу. Из груди вырывается наполовину рыдание, наполовину хихиканье. — Кстати, — шепчет Джордж, и в голосе проскальзывает усмешка. — У нас завтра выходной. Может, проведёшь его с нами? Габриэла смотрит на него. Потом на Фреда. Приподнимает бровь: — Обоими? — Обещаем не путать, чья очередь. Габриэла хихикает, утыкается лицом в плечо Джорджа. Его рубашка пахнет специями, ладаном и чем-то ещё — её духами, наверное. — Ладно, — бормочет она в ткань. — Но в следующий раз… не на витрине. — Где же веселье в этом? — хором отвечают близнецы. Голоса синхронные, одинаковые. Габриэла поднимает голову, смотрит на них. Они стоят рядом и ухмыляются абсолютно одинаково. За окном что-то взрывается. Фейерверк. Габриэла оборачивается к стеклу. Небо над Косой Аллеей снова больше не чёрное. «1998» — горит в небе золотыми цифрами. Из зала доносится музыка. Фрэнк Синатра вернулся, поёт про то, что лучшее ещё впереди. Новая работа. Два совершенно одинаковых начальника. Лучший Новый год в её жизни. — Знаешь, — бормочет она, прижимаясь к Джорджу сильнее, — Санта, похоже, оценил мои старания. Фред смеётся, обнимая её с другой стороны. — Габри, а что… именно ты загадывала на Новый год?