Как Павел Никитич белочку поймал

      Павел Никитич полулежал на диване и вяло жал на кнопку пульта. Телевизор послушно менял каналы: «123», «124», «135», «151».       — Мать вашу, — беззлобно выругался Павел Никитич и задумался, какого черта они платят за 250 каналов. Смотреть-то нечего. То индусы пляшут, то корейцы бегают, то турки. Штук двадцать каналов, где поют какие-то незнакомые звездуны и звездуньи. Спорт еще этот. Нет, спорт — штука хорошая. Но когда по одному каналу футбол, по второму — хоккей, по третьему — теннис, по четвертому — плавание и так еще десять каналов — ну не разорваться же. И фильмы эти дурацкие новогодние. То старье, что уже миллион раз видел, а то новодел, где все то же самое, но на современный лад переделанное. Даже не поймешь, что хуже. Достало!       Вообще, вовсе не телевизор был виноват в дурном настроении Павла Никитича. Дражайшая супруга Веруська укатила в гости к маме. Само по себе это было не плохо, а очень даже хорошо. Пусть лучше дочка к маме съездит, чем мама к дочке. В прошлом году «любимая» теща весь декабрь у них прогостила, чуть на Новый год не осталось, да уберег Господь, свалила к другой дочке.       Так что Павел Никитич завсегда рад был, когда Веруська маму сама навещала. Но не 31 же декабря. Ёлку он купил, а кто украшать ее будет, Пушкин? А селедку под шубой кто сделает, оливье настрогает, пельмешек налепит? Борщ, которого Веруська наготовила на неделю вперед, уже приелся, котлеты почти съедены, а пельмени магазинные в рот не лезут! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, в смысле, Новый год, с пустым желудком и в компании телевизора. Нет, можно, конечно, достать из холодильника бутылку беленькой, глядишь, и веселее время пройдет. Только вот закусывать борщом не охота. Да и со спиртным Павел Никитич после прошлого Нового года завязал, почти. Ну так, по праздникам только. Большим праздникам, значимым. Новый год, конечно, куда как большой да значимый, но как-то уже и боязно пить одному. В прошлый раз бдительная Веруська скорую вызвала, а сейчас, не ровен час, и загнешься, случись чего.       Павел Никитич тяжело вздохнул и переключил на первый канал. Все-таки, как ни крути, а он самый лучший. Белки там в рекламе такие забавные. Каждый Новый год они чего только не вытворяют: и на коньках катаются, и по гирляндам бегают, и в экран стучат, потешные.       Павел Никитич устроился ещё удобнее и, сонно щурясь, стал ждать белок. Фильм на экране его интересовал мало, он ждал рекламы.       Фильм убаюкивал, и Павел Никитич почти уснул. Проснулся от громкого стука. Это телебелка барабанила в экран с той стороны.       — Ну чего тебе, пушистая? — заулыбался Павел Никитич. — Заходи в гости!       Белка обрадованно кивнула и бешено закрутила хвостом. Павел Никитич и опомниться не успел, как белка оказалась в его комнате.       Она проскакала по всей комнате, заглянула под шкаф, запрыгнула на кресло, а оттуда сиганула на ёлку. Рыжей молнией пронеслась по веткам и вот уже сидит на самой верхушке, заместо звезды.       — Эй, ты чего? — заволновался Павел Никитич и вскочил с дивана. — А ну кыш!       Белка покрутила хвостом.       — А ну слезай, — не унимался Павел Никитич. — Елку свалишь, окаянная!       Белка вновь покрутила хвостом и насмешливо зацокала, намекая на извечную человечью глупость. Уж кому, как не белке, быть специалистом лазанья по деревьям. И с чего это ей елку валить, чай, не кошка.       Павел Никитич и сам все это уже понял, но выглядеть недотепой перед белкой не хотел, поэтому продолжал сурово хмуриться.       — Ну и чего ты там уселась? Нет бы делом занялась — игрушки развесила! — огорошил белку Павел Никитич.       Белка задумалась.       — Ну да, скакать-то ты горазда, а вот шары развесить не сможешь, куда тебе, — подначил белку Павел Никитич.       Белка вновь пробежала по всей елке и уселась перед Павлом Никитичем. Поднялась на задние лапки и выжидательно уставилась на него.       — Орехов небось хочешь? — попытался угадать Павел Никитич. — Так их нет у меня.       Белка нетерпеливо свистнула и еще внимательней посмотрела на Павла Никитича.       Повинуясь неясному импульсу, Павел Никитич вытащил из шкафа ящик с елочными игрушками и поставил перед белкой. Та тут же запрыгнула на край ящика и принялась деловито рыться в мишуре. Нашла красивую золотую шишку, прихватила ее зубами за веревочку и помчалась к елке. Через пару минут золотая шишка уже красовалась на еловой лапе.       А белка вновь вернулась к ящику, выудила из него блестящий шарик. Шарик также нашел свое место на елке. За шариком на елку попали пластмассовая снежинка, пенопластовый космонавт, раритетная стеклянная «трубка Сталина» и пузатый стеклянный дирижабль. Белка не делала различий между игрушками. Почему-то такая белочья толерантность больше всего поразила Павла Никитича. Он помнил, что вот Веруська постоянно дискриминировала пластмассовую снежинку, утверждая, что она безвкусная.       — А для белочки очень даже вкусная, — развеселился Павел Никитич и помог белке повесить гирлянду.       Очень скоро не только елка, но и вся комната была украшена. Бумажные снежинки, мишура и серпантин были везде: свисали со шкафов, с гардин и с люстры.       — Ай да белочка, ай да затейница! — восхитился Павел Никитич. Похоже, их с белкой вкусы полностью совпадали.       У Павла Никитича даже настроение улучшилось. Он уже думал, к каким еще домашним делам приспособить смышленую белку, как зазвонил телефон. Это друган Леха решил его проведать. Он был в курсе, что Вера Ивановна укатила к маме, да только вот к нему самому теща нагрянула, так что навестить Павла Никитича не было никакой возможности.       — Ты там как, Пашка? — (Леха всегда называл Павла Никитича Пашкой, потому как дружили они с детства). — Скучаешь, небось, один?       — И вовсе я не один, — ответил Павел Никитич. — Я тут с белочкой.       — Чего? — не понял Леха.       — Да ко мне белочка пришла, из телевизора. Ну, которая в рекламе снимается, — пояснил Павел Никитич.       — Паш, ты чего? — заволновался Леха. — Квасишь, что ли, в одиночку?       — Да ты что, я в одиночку, после прошлого раза ни-ни, — обиделся Павел Никитич. — Я ж говорю, белочка у меня. Из телевизора выпрыгнула и елку мне украсила. Главное, со вкусом так, не то что Веруська. Белочка, она в шишках понимает.       — Паш, — голос Лехи вдруг осип. — Ты это, ты не волнуйся. Может, скорую тебе вызвать?       — Другу не доверяешь? — строго спросил Павел Никитич. — Я как стеклышко! Ладно, с наступающим тебя, спасибо, что позвонил. Давай, мне еще праздничный стол накрыть надо. — С этими словами Павел Никитич положил трубку.       А друган Леха в своей квартире сидел перед телефоном и пребывал в ужасном смятении. Голос у друга и правда был трезвый. Шутит, что ли так непонятно? Или…       — Ну что застыл? — не слишком ласково спросила у супруга жена Люся. Павла Никитича она недолюбливала, считая, что он Верочке всю жизнь испортил. С Верочкой же они были подругами еще с детского сада. — Чего там этот Пашка еще вычудил?       — Да белочка у него, — рассеянно ответил Леха.       Люся схватилась за грудь в области сердца. Вот давно она этого боялась и прозревала. Допился, до белочки, до белой горячки, паразит Пашка допился. И что теперь с бедной Верочкой будет? Вот же наказание ей по жизни — тащить мужа-алкоголика. Бедная!       Люся схватила мобильник и принялась вызванивать Верочку.       Верочка долго не отвечала, а когда связь установилась, Люся обрушила на подругу водопад причитаний.       Из всего этого потока слов Вера Ивановна поняла, что с Павлом беда и нужно срочно мчаться домой.       А Вера Ивановна и так мчалась, целый день уже, да все никак не могла примчаться. Не собиралась она супруга одного в новогоднюю ночь бросать, тем более без «селедки под шубой» и пельменей. И селедку, и пельмени — все уже сделала. И бутылку шампанского купила. Только вот у мамы неожиданно подскочило давление, Вера Ивановна вызвала скорую. Пока ехала скорая, собственно , она селёдку под шубу и укатала. Давление от долгого ожидания понизилось, но приехавший врач все же сделал укол. Мама собиралась встречать Новый год с подружками, такими же бойкими, как и она, и с таким же нестабильным давлением. По причине этого злокозненного давления новогодняя компания старушек распалась. Вера Ивановна срочно отвезла маму к своей младшей сестре Лене, потому что не оставлять же маму дома одну. Потом Вера Ивановна, с двумя объемистыми сумками в руках и рюкзачком на спине, побежала на автобусную остановку. Там и застал ее звонок подруги Люси. Плюнув на экономию, Вера Ивановна вызвала такси, заплатила двойной тариф и прибыла к родному дому, где вот уже почти тридцать лет проживала с супругом Павлом Никитичем.       Вера Ивановна распахнула дверь и шагнула в квартиру. Она была готова к чему угодно, только не к тому, что увидела. В комнате стояла полностью наряженная елка. Да и сама комната была украшена, как никогда.       А Павел Никитич сидел на диване и с умилением глядел в телевизор. Впрочем, заслышав шаги жены, он тут же вскочил, кинулся ей навстречу и даже помог донести сумки до кухни, видно очень соскучился. А может, проголодался. Спиртным от него не пахло, взгляд был ясный и бодрый.       — Чего это ты, Верусь, так на меня смотришь? — Павла Никитича удивил пристальный и изучающий взгляд жены.       — Сказали, белочка у тебя, — честно призналась супруга.       — А, белочка! Была, но уже убежала. Назад, в телевизор, — не подумав, так же честно ляпнул Павел Никитич, но вовремя сориентировался. — Шутка!       — А елку ты сам украсил? — Вера Ивановна подошла к красавице-елочке, сверкающей и искрящейся.       — А то, — гордо ответил Павел Никитич. — А была б ты дома, вместе бы украшали.       Вера Ивановна аж заулыбалась от умиления. Вспомнила, как в былые годы, пока были молодыми и влюбленными, вместе наряжали елку. Как вешали шишки, шары и снежинки, а руки соприкасались, и глаза горели не хуже золотых блесток на стеклянных игрушках. Много чего тогда вместе делали. Паша даже «Оливье» ей резать помогал. И куда все ушло? Вера Ивановна вспоминала, улыбалась и мечтала, а при этом накрывала на стол.       И Павел Никитич ей помогал, выговаривая, что чего она так задержалась, через пятнадцать минут президент говорить будет, а на столе пусто. Ладно он хоть ёлку нарядил.       При этом Павел Никитич бросал виновато-грозные взгляды на экран телевизора, ибо белочка глядела с той стороны укоризненно. Ну а чего белочка, она в новогоднюю ночь натешится, в Павлу Никитичу с женой весь год жить. Подумаешь, соврал, что сам елку нарядил, белочку обидел. Зато Веруська вон какая счастливая, прямо млеет. Как мало же женщине для счастья надо, оказывается!       Но вот белку на экране сменили кремлевские башни и президент перед ними. Павел Никитич бросился открывать шампанское       — Хорошо, ты его, Веруська, охладила, — похвалил Павел Никитич. — Хотя может, и лишку уже.       Шампанское открылось, но из бутылки не лезло. За время ожидания Верой Ивановной автобуса, оно успело превратиться в кусок льда. Ну, не май месяц на улице. Пельмени тоже спрессовались в единый ледяной ком. Даже селедку не согрела ее шуба.       Вера Ивановна махнула рукой и принесла из холодильника бутылку водки и банку соленых огурцов.       — Главное, чтобы ты, Веруська, не замерзла, — резюмировал Павел Никитич, разливая водку. — Ну, для сугрева, и за Новый год, чтоб был он лучше старого!       — И прошел в любви и согласии, — романтично продолжила Вера Ивановна, все еще находящаяся под воздействием воспоминаний молодости.       — Эх, Верусь, все будет, — растрогался Павел Никитич и обнял жену, — какие наши годы!       Они сидели рядышком перед телевизором, Павел Никитич все крепче прижимал к себе супругу, она улыбалась и румянилась, а на экране телевизора прыгала белочка и тоже улыбалась.