Часть 1
7 января 2026 г., 17:52
Пальцами трогает его джинсы, но ширинку — не может морально и просто не смеет. Он знает, что Уилл позволит ему касаться его одежды; доверяет Джонатану, как никому другому. Джонатан сталкивается с ним нос к носу, но смотрит вниз — и внутри него колышится.
Страшно в груди, жгуче-приятно внизу и в руках, горько в голове — одновременно.
У него не осталось никого. Нет, он не один — рядом Уилл, к которому внутренняя мерзость с нажимом подавлялась, ведь она желала протянуть руки под его футболку. Это абсолютная анормальность, Джонатан должен остановиться, но подрагивающими руками он расстёгивает его джинсы, потому что томилось это слишком долго.
— Это тоже... — тихо подаёт голос Уилл, и пальцы брата замирают. — Будет чувствоваться болью внутри? Как с Истязателем?
Джонатан знает, что Уиллу итак известен ответ на этот вопрос. Так же он знает, что для младшего задать его — способ дощупать почву со старшим братом в последний раз перед огромным шагом.
— Да, — Джонатан едва заметно кивает. — Но возможно, потом станет легче. Приятнее, так сказать.
Тяжело добавлять будничный оттенок тона в неровный голос, понимая, что он собирается с ним сделать. Стыд красными невидимыми пятнами покрывает всё его тело с головы до ног, когда ладонь прикасается к нижнему белью, нащупывает впалый дрожащий живот. Да мало того — так ещё и добивает то, что Уилл слегка сжимает его предплечья и от нервозности поглаживает их.
Уилл правда старается вести себя тихо, но громкое дыхание его выдаёт — Джонатан никогда так не трогал его ранее. Это была его идея — Уилла; он сказал, что от близости им бы обоим стало легче, потому что у обоих от связанного с Изнанкой выкручены нервы до предела. Да и почему бы не довериться старшему брату в этом деле? Он ведь опытен в поцелуях и в постели наверняка тоже, пускай от последнего у Уилла в скулах отдавало жутким жаром.
Эта инаковость в действиях ладони Джонатана ему сначала будто чужда, как и старшему брату тоже — хочется привыкнуть. Оба почти лбом ко лбу друг друга касаются и ничего прятать не намерены, поэтому Уилл не держит лицо, тем более при Джонатане, как обычно старается это делать. Его брови дёргаются, нижняя губа от нервозности — или страха? — прикусывается.
От Джонатана такая реакция не ускользает. Может, его самого пугает, поэтому говорит:
— Слушай, — смотрит ему в глаза. — Если тебе станет неприятно, то сразу говори мне. Не терпи зря, Уилл.
Тот рассеяно кивает, но ответного взгляда не отрывает.
— Всё в порядке. Я знаю.
Взгляд Джонатана светлеет. Он тоже мотает головой и, пересиливая стыд, переводит взгляд ниже; мягко водит ладонью по линии бёдер брата под футболкой и трусами, затем возвращается к животу.
У Уилла на коже ладонь Джонатана очень тёплая и греющая, в ушах — громкое и тяжёлое дыхание обоих, а глаза ловят взгляды старшего брата, которые долгого контакта не удерживают. Будто Джонатан боится себя же; будто он внутренне саморазрушается, думает, что он — или они оба — позорят самих себя, друг друга, мать, всю свою семью. И в каком-то смысле так оно и есть.
Это же мерзость; Уиллу шестнадцать, они не могут таким заниматься друг с другом. Им обоим должно плевать на его абсолютно безграничное доверие к старшему брату, им должно так же абсолютно плевать на всю бережливость Джонатана по отношению к нему. Но Джонатан уже погряз в этой грязи: гладит младшего брата под одеждой в интимных местах, не смелится смотреть Уиллу в глаза или на свои действия под его джинсами дольше двух хре́новых секунд.
Нет, не может — невозможно смотреть на это, даже когда сам желаешь, — и Джонатан делает что-то сродни попытки отвлечь себя и Уилла: аккуратно целует, словно боится спугнуть.
Плечи младшего дёргаются. Это нужный скачок: закрыв глаза и не смотря в лицо старшему, Уилл, кажется, смелеет — теребит рукава футболки на его предплечьях и намеренно заводит под них пальцы, переходит грань личной неприкосновенности Джонатана.
Старший брат ему следом несколько раз целует щёку, водит руками по бёдрам под бельем и спускает джинсы ниже. Джонатану от этого странно, но в то же время невероятно приятно — так смело касаться Уилла уже с меньшим стыдом. Одной из рук гладит под футболкой младшего поясницу, делает шаг вперёд и жмётся ближе, прерывисто выдыхает.
Но что-то идёт по-другому: руки Уилла перемещаются ему за плечи и он неловко хочет словить губы брата; всё же получается. Следом Джонатан понимает, что Уилл ему не просто плечи обнимает, а сминает его футболку и, кажется, пытается снять.
Джонатан решает помочь с поцелуем: ладонью хватает лицо брата и перехватывает инициативу, чтобы ровнее получалось целоваться. Уилл тихо стонет ему в рот, почти в дёсна тычется — очень неумело, но напористо, будто с намерением. Джонатан забавится и одновременно заводится от его неопытности и сумбурной искренности. Младший подтягивает ткань футболки выше до лопаток, сжимает её в кулаки, и Джонатан отрывается от него, чтобы через голову снять её.
Уилл смотрит на его осунувшееся и измождённое лицо, и на момент ему становится даже жаль Джонатана — старший брат уставший не по годам от своей жизни. Опускает взгляд ниже: у него стройная фигура, широкие плечи и сильные руки, одна из которых сейчас пренежно гладит его лицо. Образ Джонатана внутри Уилла всегда вызывал чувство безопасности, и это прикосновение ему до жути нравится — появляется ощущение некого единства с братом.
Пробует коснуться ладонями его рёбер — и Джонатан чуть вздрагивает, потому что это его слегка застенчивый Уилл и его ладони. Уилл пробирается ими по бокам к спине — и у Джонатана теперь мурашки бегут по коже. Он не верит в это и, может быть, не хочет верить.
Неправильно это — так проводить пальцем ему по щеке, прислонившись своим лбом к его; неправильно — когда в братских глазах видишь мольбу, просьбу и нужду, а в своих у тебя, скорее всего, сидит голод и пошлость; аморально и по́шло — чувствовать на голой спине его мнущие пальцы.
Первое, что приходит Джонатану в голову в своё оправдание — защита; он с помощью касаний заглушает их общее отчаяние.
Второе, в осуждение себя — жажда быть к брату ближе. Нездорово ближе, до оголения кожи.
Потому что Уилл действительно красив; намного красивее своего старшего брата, как считает сам Джонатан. Бледная кожа очень выделяется на фоне тёмных каштановых волос, да ещё и таких шелковистых — рукой хочется залезть. Лицо, как у тех самых античных статуй с музеев, точёное и с ярко-выраженными глазами, в которых, наверное, может собраться вся боль мира. Снимает с него футболку и замечает: на теле много родинок, и это Джонатан ещё ноги не видит, а во взгляде Уилла он может читать каждую эмоцию — богов благодарит за то, что владеет такой способностью.
В одних джинсах оба укладываются на кровать, Джонатан сверху. Из горла хочет вырваться стон просто с ничего. Такого парня ведь действительно грех не положить в постель.
Он чуть не кривится от своих же мыслей, отрезвляется, несмотря на жар в груди и в паху. Джонатан должен думать рационально:
он просто жалкий извращенец, испытывающий удовлетворение и эйфорию от осознания того, что ему можно трогать брата — простого подростка с изредка импульсивными действиями — и овладевать им. Без всякого сопротивления с его стороны, а наоборот, с абсолютным согласием и доверием; с колебанием и робостью в действиях, но с преданностью в больших глазах.
Это всё — иллюзия безопасности, Уилл. Но я тебе подобного не расскажу, ведь мы готовы упасть до такого, от чего остальных бы воротило или, вернее даже, выворачивало. Мы готовы упасть на самое дно, если хотим испытать хоть какое-то мизерное расслабление в этом городском карантине — не в голове, так по телу.
Поэтому Джонатан стаскивает с Уилла штаны — дороги назад нет, — оставляя его в одном нижнем белье, и вроде желает продолжить, но в последний момент упирается руками по обе стороны от головы Уилла и заглядывает ему в глаза. Спрашивает разрешение на дальнейшие действия? Скорее всего, если уж видит в глазах младшего перекрывающее возбуждение испуг.
Уиллу страшно, как перед прыжком в яму; от Векны в подсознании хочется спрятаться, от затуманенно-напряжённого лица старшего брата — тоже. Хотя если сравнивать последнее с прибыванием в Изнанке, то конечно это меньшее из зол. И конечно через свои касания к Уиллу Джонатан выражает свою любовь, вот только непонятно, какую именно. На любовь братскую это точно не походит. Это вообще непонятный вид любви даже для Уилла — уж он-то стремился понять, какой он.
Как ни странно, но факт того, что он полуобнажён под таким же полуголым и нависающим над ним старшим братом, совсем не вгоняет его в мучающий стыд. В краску? Возможно. Но больше Уилла пугает то, что будет дальше. Он не хочет думать, кто из них двоих морально больнее, поэтому он тянется к лицу Джонатана. Тот понимает его без слов и крепко целует, уже смелее тянет руки к нижнему белью Уилла и снимает его.
Джонатан теряет, как ему самому кажется, собственный рассудок и заглушает осуждающие крики в голове. Он, как и брат, тоже никогда не был в постели с мужчиной, однако у него был секс с Нэнси, поэтому было предельно ясно, что он разбирается в этой теме лучше.
Не хотелось унижать Уилла таким наимерзотнейшим способом, Джонатан признаёт это правдой. Но он не может найти объяснения тому, почему у него по рукам проходится ток от притягивания брата к себе и закидывания его ног на свои бёдра. Джонатан прикусывает язык и переодически поглядывает на лицо Уилла, чтобы в случае чего прекратить что-то делать.
Он использует смазку, и если от первого пальца в анусе Уиллу больно и он сморщивается, то от второго, по его высказываниям, становится вроде приятнее.
Джонатан достаёт ноющий и отвердевший член, ещё раз смазывает Уилла внутри. Стоит ему постепенно полностью войти в него, как глаза закатываются, и эйфория накрывает его волной с паха по всему телу.
Чего не скажешь об Уилле. Ему что от растягивания, что от проникновения члена внутрь перекошивает лицо и, видно, он силой пытается подавить болезненные стоны. Шипит, но только не даёт вырваться изо рта чему-то громкому.
Джонатан поджимает губы. Шепчет ему: «должно пройти время, ты привыкнешь», но сам не останавливается, продолжает толкаться. Чувствует, слышит шлепки кожи о кожу и то, как Уилл трепыхается от болючих ощущений.
Ему нравится наблюдать за каждой эмоцией на лице младшего брата. В первую очередь в целях заботы, без сомнений.
Однако что-то внутри него мерзко клевечет: нет, твоя извращённая сторона наслаждается болью твоего любимого младшего брата, потому что ты садист, Джонатан Байерс, и тебе всё время не терпелось самому вызвать муку и ломку у итак настрадавшегося Уилла. Но самое интересное заключается в том, что ты усиленно пытаешься делать вид, что тебе от этого противно. И ты полностью принимаешь эту сторону, несмотря на своё самобичевание.
Чтобы самому же не свихнуться и не поверить в это окончательно, Джонатан выныривает из своего единоличия и прямо спрашивает брата о самочувствии. Двигать бёдрами в медленном темпе внутри него не прекращает.
— Всё хорошо? Тебе легче?
В потоке таких больно-сладких чувств говорить сложно; Уилл захлёбывается в собственных стонах от каждого толчка.
— Да, — что-то да смог выдавить из себя. — Да, мне легче.
Хотя по лицу так не скажешь, уже менее рваным от болезненности стонам хочется верить больше.
Джонатан гадает: может, жертвой обстоятельств и насильником по отношению к Уиллу он является одновременно.
Трясётся; а если он здесь только насильник, а Уилл — его жертва? Эмоциональная жертва, которая слишком наивна для того, чтобы сомневаться в своей до костей и рваных жил преданной любви к брату, и достаточно слаба, чтобы дать отпор окрепшему двадцатилетнему парню в постели. А что, звучит вполне здраво.
Здраво до тех пор, пока Джонатан не утыкается головой куда-то между головой и плечом Уилла, не начинает двигать бёдрами быстрее, стараясь уловить нежный темп для младшего брата — не сходит с ума. Кровь стучит в ушах; теперь он постанывает чуть громче, жмётся к телу Уилла сильнее и одной рукой впутывается ему во влажные от пота волосы, другой — держится за его плечо, в которое носом тычется.
Член впоследствии свободно скользит по анусу от смазки, а брат издаёт такие звуки, что Джонатан уже кончить готов — Господи, какой же это кайф. Стоны Уилла его завлекают, стоны Уилла ему очень сильно нравятся; особенно те, в которых с каждым толчком слышится больше удовольствия. Джонатан даже улыбается всему этому, настолько ему нравится происходящее. Хорошо только, что младший брат, к счастью, эту извращённую улыбку на его лице не увидит.
Уилл ладонью закрывает себе рот, второй тянется к паху, чтобы додрочить себе. Слышит, как Джонатан сквозь стиснутые зубы кончает и содрогается; чувствует, как он сжимает волосы младшего брата в кулак и со стоном выдыхает от обрушевшегося оргазма. Уилл чувствует, как движения бёдрами замедляются, и улавливает много-много тяжёлых вздохов, как у него самого.
— Давай... давай помогу.
Уилл сначала не понимает, о чём идёт речь — да и хрен что поймёшь, когда тело и голову занимают другие, более яркие эмоции, — но тут Джонатан чуть поднимается над ним, мягко отбрасывает руку брата от члена и обхватывает его своей. Мастурбирует ему, предварительно сильнее всего сжимая кулак на головке при движении вверх.
Джонатан опять начинает двигать бёдрами, и это чувство удовлетворения в простате снова усиливается, хочется всхлипнуть. Голова Уилла задирается выше. Уже ничего неважно, только бы скорее тоже довести себя до оргазма — и Уилл сильнее прижимает ладонь ко рту. Сдерживаемый вскрик, дрожь и зажмуренные глаза, тёплая сперма сочится ему на живот.
Ещё больше всхлипов, ещё больше затихающих стонов; сердце Уилла громко грохочет в рёбрах. Затем он успокаивается и расслабляется. Откидывает голову назад и тяжело дышит несколько секунд, а может, даже минут. А когда слышно копошение и движение, то он открывает глаза и смотрит на старшего брата: тот выходит из него — чуть ли не скривиться болезненно хочется — и, отдышавшись, спрашивает:
— Как чувствуешь себя? — тихо и встревоженно. — Может, душ?
У Джонатана лицо провинившейся собаки, однако на каком-то внутреннем ментальном уровне Уилл будто знает, что Джонатану всё очень даже понравилось, просто внешне он ни в коем случае не покажет своего отношения к этому. Ну ещё бы он не показывал: у него ведь это в крови заложено — в первую очередь заботиться о младшем брате, а потом уж о себе.
До ушей Уилла не сразу доходит его вопрос или, точнее, смысл вопроса. Звуки вокруг воспринимаются неясно, потому что внимание сначала фокусируется на том, что они натворили в кровати. Уилл опирается на своё ощущение истощения и чувство неуложившегося в голове. Ему очень мокро.
Потом, ёрзая, он приподнимается на локтях и затуманенно говорит:
— Да... надо бы, — кивает. — Нужен душ.
