Hear me

«Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться.»

М.А. Булгаков, «Мастер и Маргарита»

Канун Нового года — это волшебное время. Все суетятся, заботясь о том, чтобы успеть завершить последние приготовления к грядущему празднику: с любовью упаковать подарки, купить в Спрингвейле свежих фруктов, запастись виноградным соком для детей и отменным вином от винокурни «Рассвет» для взрослых… Дел у всех, как это обычно бывает, невпроворот. Однако, несмотря на это, даже в последний день уходящего года были люди, желавшие провести время в таверне «Доля ангелов». Кто-то пришел туда сегодня, чтобы пропустить пару стаканчиков с друзьями и коллегами перед тем, как отправиться домой, к семье, справлять праздник в тепле и уюте. Кто-то же появился там с тяжелым сердцем и морозом в душе, пытаясь либо оттянуть наступление Нового года насколько это возможно, либо же наоборот, надеясь скоротать время за бокалом спиртного, чтобы праздник прошел незаметно. Конец года для одних людей означал новое начало, но для других — конец чего-то, что они еще не готовы были отпускать. Кэйа Альберих, отворив дверь в уже знакомую как пять пальцев таверну и с облегчением вдыхая потоки обволакивающего его теплого воздуха, присел на чудом свободное в полном людей заведении любимое место в углу у барной стойки. Длинный черный чехол, который он до этого нес по улице за спиной, сопротивляясь холодному ветру, был осторожно размещен возле стены, так, чтобы никто случайно его не опрокинул. А затем улыбнулся и пристально посмотрел в глаза наблюдающему за ним Дилюку, который протирал уже сияющий чистотой стеклянный бокал в руке белоснежным полотенцем. Тот тут же отвел от него блеснувший раздражением взгляд, делая вид, будто не наблюдал за каждым его движением с момента его появления в таверне, всматриваясь теперь куда-то в сторону. Кэйа лишь хмыкнул, опираясь локтями о стойку, и, сложив руки в замок в попытке согреть замерзшие пальцы, первым, как и всегда, начал разговор: — Добрый вечер, мастер Дилюк. Как всегда работаете на износ. Даже в праздники. Не знаю, похвальное это стремление или пугающее, — хитро улыбнувшись уголком губ промурлыкал Кэйа сквозь гомон и шум, издаваемые другими посетителями. Дилюк, не обернувшись и ничего не ответив, резко поставил начищенный им бокал перед Кэйей, стукнув стеклянным дном о деревянную стойку, и продолжил напряженно наблюдать за группой чересчур громких и грубых агентов Фатуи за столиком в противоположном углу таверны, обосновавшихся здесь еще три часа назад и уже заметно перебравших. Кэйа, нахмурившись и потерев ладони друг о друга, проследил за его взглядом и спросил уже более серьезным тоном: — Какие-то проблемы? Дилюк, словно очнувшись и вспомнив, что с ним разговаривают, слегка вздрогнул и обернулся к Кэйе, устало вздохнув и накрыв несчастный бокал левой ладонью, правой же прикрывая глаза, и тихо ответил: — Пока еще нет. Кэйа посмотрел на его бледное лицо, на напряженную, идеально ровную даже сейчас, под конец рабочего дня, спину, и, поколебавшись мгновение, накрыл своей холодной ладонью его теплую руку, сжимавшую несчастный бокал почти до хруста. — Если нужна помощь, я всегда рядом. Дилюк, замерев всего на мгновение, отнял правую ладонь от своего лица, наткнувшись на непривычно серьезный взгляд Кэйи, и медленно освободил левую руку с бокалом из хватки холодных пальцев капитана кавалерии. А затем молча кивнул и отвернулся, чтобы через мгновение поставить перед Кэйей бокал, наполненный виноградным соком, и сразу же отойти к посетителю у противоположного края стойки. Кэйа лишь усмехнулся, отпив предложенный напиток, бросил незаметный взгляд в сторону, кажется, слегка поубавившей пыл группы перебравших Фатуи, а затем, отставив бокал, принялся расстегивать стоящий возле его стула чехол, чтобы с грустной улыбкой достать из него гитару нежного голубого цвета. Пару часов назад капитан Кэйа, как и всегда в одиночестве, решил посетить праздничную ярмарку возле Спрингвейла. Она проходила там уже неделю, и сегодняшний день был завершающим, поэтому Альберих и не надеялся, что увидит там полные прилавки со сладостями, игрушками или сувенирами. Он пошел туда по велению сердца. Словно ветер нашептал ему эту идею. Довольно странное ощущение. Он просто хотел прогуляться и посмотреть на счастливых мондштадцев, что улыбались ему и приветливо махали, едва увидев. Все любили капитана кавалерии, но даже не догадывались, сколько тоски было у него на душе. Особенно сегодня, в семейный праздник. Ведь скрывал он ее просто мастерски. Проходя меж полупустых прилавков, вокруг которых сновали резвящиеся дети, Кэйа увидел поодаль от основной ярмарки, меж деревьев, одинокий деревянный стол с бирюзовой скатертью, украшенный фонариками и цветами сесилии, на удивление не демонстрирующими признаков увядания несмотря на промозглый ветер и редкие пролетающие снежинки. Заинтересовавшись загадочным прилавком без продавца, Альберих подошел ближе, чтобы увидеть, что на столе были разложены музыкальные инструменты: гитара нежного небесного оттенка, золотистая узорная дудочка, резная арфа с серебряными струнами, янтарного цвета мандолина и лютня цвета лепестков лютиков. — Это удивительное явление! — вдруг раздался позади Кэйи взволнованный, знакомый ему голос. — Здравствуй, Мика, — не подав виду, что его застали врасплох, поприветствовал товарища Кэйа, обернувшись. — И вправду, очень красивые инструменты. Кэйа не мог отвести взгляда от загадочного прилавка. Но где же его владелец? — Д-да, капитан. Но я не об этом, — смущенно почесав затылок, вновь подал голос юный златовластый рыцарь Ордо Фавониус. Поймав на себе заинтересованный взгляд мягко улыбнувшегося капитана кавалерии, Мика продолжил говорить, изо всех сил стараясь не запинаться. — Этот прилавок появился тут сам по себе. У него нет владельца, я спрашивал у всех участников ярмарки. Большинство даже не понимали, о каком прилавке я говорю, хотя находились здесь большую часть дня! — А это действительно странно. Кэйа заинтересованно хмыкнул, слегка склонив голову набок и потирая рукоять меча на поясе, задумавшись. Взгляд его сосредоточился на самом первом струнном инструменте. Гитара словно бы так и просилась в руки. Юный рыцарь заметил, что капитан кавалерии будто бы погрузился в собственные мысли, а потому решил оставить его с ними наедине. Молчаливого капитана Альбериха он наблюдал впервые, и потому не знал, как следует себя с ним вести. Однако Кэйа, словно вынырнув из транса, спас его из этой неловкой ситуации, вновь улыбнувшись, как ни в чем не бывало. — Ты весьма наблюдателен, Мика. Спасибо, что поделился. Попрощавшись с уже слегка замерзшим рыцарем, которому, как оказалось, еще нужно было купить мандаринов, Кэйа, оставив щедрую горсть монет на прилавке, взял так и взывавший к нему инструмент, бережно положил в теплый чехол, найденный в ящике возле стола, и отправился в «Долю ангелов». Странно, его настроение и впрямь словно бы немного улучшилось, а тоска, завладевшая душой, будто отступила, испугавшись загадочного инструмента. Теперь же, согревшись в оживленной таверне, которую уже начинали потихоньку покидать трезвые и не очень посетители, Кэйа, следуя странному порыву, вынул инструмент из чехла, после чего, устроившись на стуле поудобнее, сел вполоборота к залу таверны и легонько коснулся струн кончиками пальцев. Движение вышло мягким и легким, хотя не прикасался он к гитаре уже несколько лет. Его собственный инструмент, подарок приемного отца, остался где-то на винокурне после смерти мастера Крепуса и… последующих событий, в связи с которыми вход в поместье Рагнвиндров оказался ему закрыт. Но эта гитара до боли напоминала ему ту самую. В таверне все еще было довольно много посетителей, которые смеялись, пили и шумели, в связи с чем никто не обратил никакого внимания на едва слышный перезвон струн в самом углу, как и на самого Кэйю. Это была одна из причин, по которым Альберих любил приходить в «Долю ангелов». Находясь подшофе, в кругу коллег или друзей, людям становилось не до него, благодаря чему… Он мог спокойно наслаждаться обществом главной причины, тянувшей его сюда. Обычно эта красноглазая причина игнорировала его и ни за какие коврижки не наливала алкоголь, травя жаждущую благородного напитка душу простым виноградным соком. Но тут ведь все как и с любым произведением искусства. Ты можешь любить его всей душой, даже если знаешь, что ему нет до тебя никакого дела. Но разве это делает его менее прекрасным? Разве из-за этого можно его разлюбить?.. Может быть он давно и не практиковался, но его руки помнили все, что нужно. Пальцы сами заняли нужную позицию на грифе, а затем гитара запела тихим перебором двух аккордов. Сначала он смотрел перед собой и в никуда одновременно, а затем, заметив, наконец, аккуратно развешанные над входной дверью и по стенам украшения из еловых ветвей и стеклянных шариков, едва не сбился с ритма, ощутив жжение в глазах. Музыка будто бы усилила его эмоции, и хорошего в них было, конечно же, больше, но невыносимая тоска по тому, что теперь было так близко, но так недостижимо, ударила в грудь больнее арбалетной стрелы. Глаза начало жечь, но он не позволял ни одной слезинке пролиться, только поднял блестящий в свете свечей взгляд и перевел его вправо, на Дилюка, принимавшего очередной заказ у парочки за столиком в правом углу. — Try to hear my voice, — вполголоса, едва слышно сквозь чужой смех и стук бокалов, запел Кэйа. — You can leave, now it's your choice. Слова словно сами, без его на то воли, рвались наружу. Пытаясь выразить единственное его желание, единственную просьбу, которую он так и не посмел высказать Дилюку. — Maybe if I fall asleep, I won't breathe right, — сколько раз он мечтал уснуть и не проснуться. — Maybe if I leave tonight, I won't come back, — сколько ночей не смыкал глаз, утопая в бессилии, потому что остался совсем один во второй раз в своей жизни и не видел больше в ней смысла, только машинально продолжая выполнять обязанности и улыбаться окружающим, чтобы не доставить никому неудобств. — I said it before, I won't say it again, — темп ускорился, будто он спешил высказаться, пока какой-то порыв нес его вперед, позволяя выговориться. — Love is a game to you, let's not pretend. Все это время он не отводил взгляда от Дилюка, будто и боялся, и надеялся, что тот обратит на него внимание даже среди этого шума и передвигавшихся от столиков к бару и обратно горожан. И вдруг, наконец, встретился с ним взглядом. Это выбило весь воздух у Кэйи из легких. — Maybe if I fall asleep, I won't breathe right. Кэйа в страхе закрыл глаза, продолжая петь, но теперь еще тише, чем до этого. — Can nobody hear me? I've got a lot that's on my mind. Как он мог так сильно чего-то хотеть и одновременно безумно этого же и бояться? Он сам, честное слово, этого не понимал. — I cannot breathe, сan you hear it too? Все это время гитара сияла едва заметным голубоватым светом, однако потухла, как только Кэйа, будто и впрямь забыв, как дышать, перестал петь в попытке успокоить бешено застучавшее в груди сердце. — ДА Я ХОТЬ СЕЙЧАС МОГУ СЖЕЧЬ ДОТЛА ТВОЮ ЗАБЕГАЛОВКУ И МНЕ НИЧЕГО ЗА ЭТО НЕ БУДЕТ, ТЫ… Кэйа, услышав это из другого конца зала, тут же опустил гитару на пол, и, на мгновение пошатнувшись от легкого головокружения, поднялся на ноги, вычленяя из толпы нарушителя спокойствия. Фатуи, который уже точно употребил достаточно огненной воды, пытался выйти из-за стола, стремясь оказаться напротив тяжело дышащего от гнева Дилюка. — Еще слово, и я сделаю так, что огненная вода в твоей крови вскипит и из ушей повалит, — сверкнув глазами, сквозь зубы проговорил Дилюк. Кэйа, в долю секунды оказавшийся возле Рагнвиндра, заметил, как пьяный офицер Фатуи, рыкнув, потянулся к своему Глазу Порчи на левом боку. Драку устраивать было нельзя, ведь здесь была куча невинных людей, и Дилюк, очевидно, тоже это понимал, поскольку до сих пор не попытался вышвырнуть нарушителя спокойствия из таверны грубой силой, однако был в одном шаге от этого, судя по сжатым чуть ли не до скрипа зубам и взгляду исподлобья. Зная, что когда дело заходит о дипломатических отношениях с представителями Фатуи у Дилюка отказывают тормоза, Кэйа, сделав глубокий вдох и натянув на лицо самую дружелюбную улыбку из своего арсенала, оказался по левое плечо Дилюка и обратился к агрессивному мужчине, более спокойные, но также слишком пьяные товарищи которого никак не могли усадить его обратно. — Господа, позвольте узнать, что у вас случилось? Сегодня же праздник, давайте не будем портить друг другу настроение, как считаете? Боец Фатуи, от которого веяло невероятным резким запахом алкоголя, перевел свой взбешенный, бегающий взгляд на Кэйю. Однако рука его замерла, так и не дотронувшись до артефакта на поясе, что уже было отличным знаком. — А ты кто? Главный, что ли? — рыкнул он, пытаясь разглядеть получше форму и оружие у Кэйи в ножнах. Практически затылком ощутив, как Дилюк начинает вскипать, Кэйа едва заметно сжал полу сюртука Дилюка правой рукой, безмолвно прося того позволить ему со всем разобраться. Судя по нервному выдоху сбоку, Рагнвиндр просьбу понял. — Нет, я капитан кавалерии Ордо Фавониус. Меня зову… — Вот и уйми своего официанта, капитан, пока я сам не пок-казал ему его место, — растеряв весь свой пыл, невнятно пробурчал Фатуи, упав назад на свое место, когда его товарищ рывком усадил его на его стул. — Я надеюсь, что через пятнадцать минут вы покинете мое заведение. На сегодня ваш счет закрыт, — рыкнул Дилюк, развернувшись на каблуках и возвращаясь к своему месту за баром. Кэйа, обеспокоенно обернувшись и взглянув на едва сдерживающего гнев Дилюка, слегка наклонился к группе Фатуи и строго отчеканил: — Оставьте плату за напитки и отправляйтесь по домам, — трое солдат пьяно покивали головами, тут же схватившись за бедовые головы и, вывалив приличную стопку монет на стол, стали подниматься, подталкивая своего шумного товарища к выходу первым. Кэйа, облегченно выдохнув, оглядел притихший зал, и, заметив, как посетители бросают на него и на уходящих Фатуи взволнованные взгляды, натянуто улыбнулся и поспешил успокоить горожан: — Все хорошо, просто возникло небольшое недопонимание. Отдыхайте, господа, с наступающим всех! Со всех углов послышались ответные поздравления, и Кэйа, послав каждому, кто улыбался ему, теплый взгляд и благодарно покивав им головой, обернулся в сторону бара. Дилюк стоял напротив его пустого стула, скрестив руки на груди и неотрывно смотрел на прислоненную к стене гитару. Нервно сглотнув, Кэйа вновь занял свое место, бросая осторожные взгляды попеременно то на застывшего Дилюка по другую сторону стойки перед ним, то на свои сцепленные в замок, едва заметно подрагивающие руки. — Откуда это у вас, сэр Кэйа? Альберих, отняв затравленный взгляд от собственных ладоней, посмотрел на Дилюка, пристально вглядывающегося в инструмент. Его голос прозвучал, кажется, еще более раздраженно, чем когда он говорил с Фатуи. Что теперь-то Кэйа сделал не так? — Я… Нашел ее? — словно провинившись, все еще нервно улыбаясь, тихо ответил Альберих, осторожно разглядывая нахмуренные брови и играющие на скулах у Дилюка желваки. Это был плохой знак. Вдруг Рагнвиндр взглянул прямо на него, и Кэйа вздрогнул, а улыбка тут же слетела у него с лица, как фарфоровая маска. Этот взгляд, полный едва сдерживаемой ярости, он видел лишь один раз в прошлом, в самый худший день своей жизни. — Ты пролез на винокурню? Я же сказал, чтобы ноги твоей… — Дилюк был взбешен. Ладони его сжались в кулаки, и, если бы не перчатки, было бы видно, как костяшки его пальцев побелели от напряжения, Кэйа был уверен. Но он был в полном замешательстве и не понимал, чем мог вызвать этот приступ гнева. Он не был на винокурне с тех пор, как… — Дилюк, я правда ее нашел, — Кэйа правой рукой, словно пытаясь защитить или спрятать от разъяренного… друга инструмент, коснулся ее грифа, пытаясь объясниться. — Не понимаю, о чем ты говоришь, я был… — Как бы я хотел, чтобы ты умолк навсегда. С твоих уст не слетает ничего, кроме лжи. Кэйа замер, крепче сжав хватку на грифе инструмента, после чего его чуть не затрясло. — А я бы хотел, чтобы ты хоть раз меня выслушал. Кэйа ненавидел себя за то, как очевидно дрогнул его голос, а глаза, встретив в очередной раз полный плещущейся ярости взгляд, вновь зажгло. Вскочив со стула, Кэйа, выпустив из своей хватки гриф из темного дерева и, даже не обернувшись, быстрым шагом покинул таверну, едва не столкнувшись с кем-то в дверях. Он не мог позволить себе показать Дилюку, как ему не все равно на него и на его слова. Во всей этой суете он даже не заметил, как ярко на мгновение вспыхнули струны гитары на том моменте, когда желания бывших членов одной семьи были произнесены вслух. Все, чего он хотел, это оказаться подальше отсюда.

***

До конца смены оставался всего час, а до конца этого года примерно пять часов. Сегодня Дилюк планировал закрыть таверну пораньше, ведь все-таки это был праздник, и лучше, если люди проведут его в собственных домах, а не в таверне с выпивкой в руках. Как только дверь за Кэйей захлопнулась, он еле сдержал порыв разбить чертов стакан, полный виноградного сока, что остался одиноко стоять на стойке после его ухода, и заметил забытую у стены гитару. Да как он посмел влезть в поместье? Я же четко дал понять, что… «Может, я действительно это заслужил. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь.» Дилюк вздрогнул, услышав до боли знакомый голос, и поспешил оглядеться по сторонам. Это был Кэйа. Но он ведь только что ушел, тогда как?.. «Почему я вообще еще здесь. Лучше бы Люк довершил начатое той ночью.» Кэйи здесь не было, но его голос звучал в голове Дилюка. Он сходит с ума? Этого просто не может быть! Но Кэйа, он… Но откуда тогда у него… Дилюк замер, когда не увидел ни гитары, ни чехла там, где Кэйа всего минуту назад ее оставил. Но никто ее не брал, Дилюк бы точно это заметил! «Просто посижу на Утесе. Возможно, даже успею увидеть фейерверки. Вот же… Оставил гитару в таверне.» Утес? Он собрался сидеть там в таком виде до ночи? «Ладно, не страшно. Будет подарком Дилюку.» Если он не сошел с ума и этот безумно уставший, надломленный и полный тоски голос действительно принадлежал Кэйе, значит… Он и правда нашел эту гитару? И это не тот инструмент, что он до сих пор бережно хранил в своем кабинете в поместье, глубоко в душе надеясь, что ее владелец однажды вновь возьмет ее в руки и наполнит дом мягким переливом мелодий, сопровождаемым невероятно красивым голосом и треском поленьев в камине гостиной… Да что вообще на него сегодня нашло? Он ведь вовсе не собирался ссориться. Он даже думал… Хотел позвать Кэйю на ужин, но в очередной раз все испортил, не сумев сдержать эмоций. Просто вся эта атмосфера праздника, украшения из шариков и блестящих лент на каждом доме и, стараниями Чарльза, даже в самой таверне, вызывали у Дилюка смешанные чувства. Даже в поместье Аделинда и Хилли с Моко украсили почти каждый уголок, несмотря на то, как скептически подходил к этой идее молодой мастер, неоднократно просив их не утруждаться. Все это навевало светлые воспоминания о двух самых близких для него людях, без которых в мишуре, гирляндах и самом праздновании он больше не видел никакого смысла. Людей, которых он потерял. Но одного из них он все еще мог вернуть домой. «Ему и правда будет лучше без меня.» Дилюк тут же вынырнул из своих мыслей, будто заполучив ушат ледяной воды за шиворот. Какого черта он опять наговорил Кэйе? Кто же, в итоге, из них двоих принес другому больше боли и разрушений? Неужели Кэйа до сих пор не заслужил даже шанса быть выслушанным? — Уважаемые посетители, таверна на сегодня закрыта. Всех с наступающим праздником, увидимся в следующем году, — сказал Дилюк, принявшись собирать пустые бокалы со стойки, прощаясь с начавшими покидать помещение мондштадтцами. Вскоре стакан с виноградным соком единственный так и остался стоять на своем месте, укоряюще поблескивая прозрачными гранями в спину запирающему дверь хозяину «Доли ангелов».

***

Прошло уже около полутора часов с того момента, как Кэйа покинул таверну. Удивительно, но холодный воздух действительно помог ему немного прийти в себя. Сейчас же, сидя почти на самом краю Утеса Звездолова, вглядываясь в ледяные, спокойные воды внизу, он забыл о времени, а взор его остекленел. «Я столько раз слышал от Дилюка эти слова, но почему-то сегодня они задели сильнее, чем обычно.» Подтянув согнутые колени к груди, он обнял их руками, иногда вздрагивая от особо сильных порывов ледяного на этой высоте ветра, жестоко бьющих в спину. «Хотя, он ведь прав. Я действительно врал ему столько лет. И стоило единственный раз начать говорить правду, как я чуть не лишился жизни. И глаза.» Кэйа фыркнул и зажмурился. «Кто вообще может захотеть слушать лжеца… На что я надеялся. Я только все порчу…» Уткнувшись лицом в колени в попытке спрятать лицо от ветра и хоть немного выровнять дыхание, он не услышал тихих, осторожных шагов за своей спиной. — Не говори так. Кэйа вздрогнул, тут же подскочив, слегка покачнулся на онемевших ногах и рефлекторно выхватил меч из драгоценного нефрита из ножен, а затем обернулся на голос. Кэйа шокированно уставился перед собой, и хотел было произнести имя молодого господина Рангвиндра, стоящего перед ним с поднятыми руками, однако, открыв рот, не смог произнести ни звука. «Д-дилюк?» — услышал у себя в голове обеспокоенный юноша, глядя на то, как Кэйа беззвучно шевелит губами в попытке выговорить его имя и начинает паниковать. Кэйа не понимал, что происходит. Он не мог озвучить ничего из того, что хотел произнести вслух. Меч выпал из его замерзшей ладони, после чего он обеими руками схватился за горло, начав слишком часто и шумно дышать, то сильно зажмуриваясь, то, наоборот, в шоке широко открывая слезящиеся от ветра глаза, продолжая пытаться сказать хоть что-то. «Я… не могу… Почему я… Что происходит?!» Дилюк бросился вперед, понимая, что Кэйа впадает в истерику, и схватил его за плечи. — Кэйа. Ты должен успокоиться. Дыши. Ты слышишь меня? Кэйа все еще дышал слишком часто и теперь отказывался открывать глаза, однако вцепился обеими руками в меховую оторочку сюртука Дилюка, продолжая беззвучно шевелить губами. «Я не могу дышать. Я не могу дышать. Не могу…» — Кэйа! Ты можешь дышать! И я слышу каждое твое слово! — зачастил Дилюк, отпустив плечи Кэйи, чтобы судорожно освободить ладони из перчаток и обхватить ими лицо Альбериха, тут же распахнувшего веки от резкого контраста между жаром чужих рук и его уже почти ледяной кожей. Его дыхание чуть замедлилось, а руки еще крепче сжали полы сюртука Рагнвиндра. «Ты меня… слышишь?..» Дилюк облегченно выдохнул, склонив голову и касаясь своим лбом холодного лба Кэйи, и прошептал: — Слышу. Я слышу… твои мысли. У себя в голове. С момента, как ты… ушел из таверны. Не знаю, как так вышло. Дилюк чуть отодвинулся, чтобы лучше разглядеть лицо напротив. Кэйа смотрел на него с такой надеждой, таким доверием, будто они снова были детьми, и он был единственным, кому мальчик в повязке доверял все свои секреты. Все, кроме одного. Но разве этого было недостаточно? — Прости меня, Кэйа. Ты не… — Дилюк ощутил, как ком в его груди разросся до невероятных размеров, и готов был либо упасть, освободив его душу, либо разорваться и превратиться в червоточину Бездны, способную поглотить его целиком, стоит сделать хоть один неверный шаг. — Ты не лжец. Ты всегда мне доверял. Я знаю это. И я… «Люк, не надо. Я ведь действительно…» — Кэйа, дыша уже гораздо спокойнее, попытался отодвинуться и отвести взгляд, однако… — Нет. Нет, я был не прав, — Дилюк не позволил ему отстраниться, огладив большим пальцем правую скулу и сделав еще один крошечный шажок вперед, заслоняя Кэйю от ледяных порывов ветра своей спиной и опустив взгляд. — В ту ночь я повел себя недостойно своего отца и совершил непростительный поступок. Я едва не… Кэйа разжал хватку на темном сюртуке, чтобы вместо этого сначала осторожно, а затем так крепко, как только мог, сжать Дилюка в кольце своих рук, и в ответ на это услышал чужой судорожный вдох. Обняв Кэйю в ответ, укрывая полами своего сюртука и дыша ему в шею, Дилюк продолжил шептать куда-то ему в плечо: — Нет слов, которые помогли бы мне заслужить твое прощение, но я действительно так… Так сожалею. В ту ночь мы оба потеряли отца, но ты потерял его во второй раз. А потом и я тебя бросил, не сказав ни слова, — сжав Кэйю чуть крепче, Дилюк рвано задышал, заставляя себя продолжать говорить. Он чувствовал, что обязан это сделать. — Я не имел в виду того, что сказал. Я не хочу, чтобы ты замолчал или исчез. Ты — все, что у меня осталось. И я отдам жизнь за тебя, если понадобится. Отдам свой голос, лишь бы снова услышать твой. — Как..кой же ты идиот… Дилюк. Вышеназванный идиот, не выпуская Кэйю из объятий, отстранился, поняв, что услышал этот голос уже не в своей голове. Кэйа смотрел на него так доверчиво и открыто, как когда-то давно, когда они еще не изломали самих себя и друг друга до неузнаваемости. — Кэйа, ты…! — Я т-тебя уже давно прос-стил, — прошептал Кэйа, у которого от холода уже, кажется, зуб на зуб не попадал. И молчал все это время, придурок! — Осталось лишь т-тебе простить с-самого себя. А мне с-себя… Дилюк сделал шаг назад, впервые за много лет смотря на Кэйю прямо, без слоя из ненависти к нему, самому себе и реальности, так жестоко обошедшейся с ними обоими, который перекрывал ему обзор уже слишком долго. А через мгновение он спохватился, сбросив с себя теплый сюртук и набросив его на плечи начавшего было сопротивляться Кэйи. — Закончим разговор дома. Если заболеешь, Аделинда открутит мне голову. А ты, похоже, уже простыл. Кто вообще ходит зимой в дурацком боа? — Я, оч-чевидно, — с усмешкой хрипло ответил Кэйа, у которого от слова «дом» екнуло сердце.

***

Этой ночью оба молодых господина были там, где и должны, в поместье Рагнвиндров. Аделинда стойко пыталась скрыть блеск в глазах, когда наблюдала, как юноши вновь, как в детстве, сидели у камина плечом к плечу и тихонько разговаривали, обсуждая, кажется, что-то очень важное, и как впервые, спустя столько времени после гибели мастера Крепуса, в канун Нового года и вплоть до самой полуночи в доме вновь звучали гитарные переливы под радостный треск березовых дров. Фейерверки, которые запускали жители Мондштадта на площади города, юноши наблюдали, держась за руки, из окна поместья, так как Кэйе запретили совать нос на улицу после того, как он сегодня чуть не обморозился, даром, что может управлять Крио стихией. А загадочный владелец того самого прилавка со странными музыкальными инструментами, сидя на одной из крыш города и попивая одуванчиковое вино прямо из бутылки, только загадочно улыбался и желал всем, кого увидит, счастливого Нового года, периодически отвлекаясь от выпивки, чтобы исполнить на своей лире очередную балладу о героизме, сочувствии, взаимопомощи и прощении для счастливо смеющихся, не знающих устали детей.