С Рождеством, любимый учитель!

      Вечер двадцать четвёртого декабря проходил в целом так же, как и всегда. Пара часов практики за роялем, затем рождественский ужин при свечах в одиночестве. В Германии всё проходило так же, хотя атмосфера давила куда меньше.       В России Франц Ойген провёл уже полгода, хотя до сих пор не до конца привык к новому образу жизни. Переезд случился совсем внезапно из-за звонка отчима, Владимира Львовича, о найденной у матери серьёзной онкологии, которую можно будет вылечить только в Москве и только у определённого хирурга — Александра Александровича Романовского. Франца это, конечно, не устроило и он почти месяц потратил на попытки уговорить мать вернуться в Германию и лечиться здесь. Но увы. Почти двадцать лет она жила со своим вторым мужем в России и была совершенно не готова возвращаться. Зато увидеть любимого сына хотела, поэтому уговорила мужа на то, чтобы тот отдал одну из квартир в центре, купил машину, устроил ему жизнь, и… зачем-то устроил на работу.       Только что выпустившемуся студенту Берлинской Хохшуле и уже известному в Германии молодому композитору, дирижёру и пианисту по странному стечению обстоятельств была предложена вакансия учителя немецкого языка в школе. Директор был хорошим другом Владимира Львовича, а потому, стоило ему только поделиться проблемой с наймом педагога по немецкому и поиском нового классного руководителя для одиннадцатого класса, как она решилась. Зарплата была выше средней по Москве, впрочем, по сравнению с деньгами, которые Франц Ойген Ренненкампф получал как композитор, казалась совершенно смешной. Что касается самой работы… Она не напрягала абсолютно, только вот один из учеников доставлял проблемы.       Всё началось с первого его появления в школе — опоздавший, насквозь мокрый и грязный парень, ворвавшийся в кабинет во время классного часа и нарушивший дисциплину, не мог не запомниться. С ярких рыжих волос стекала вода, кроссовки оставляли мокрые следы на дорогом линолеуме. Пробормотав извинения под нос и негромко представившись после просьбы учителя Юрий Романовский уселся на единственное свободное место — за первую парту —, и всё время рассматривал свои пальцы, теребя заусенцы. В наказание за рассеянность и небрежность почти сразу было придумано и штрафное задание — ученик Романовский будет ежедневно выполнять роль кого-то вроде старосты или, скорее, помощника классного руководителя. Тот, смиренно кивнув, согласился. Затем сбежал из кабинета первый…       На следующий день всё было совершенно наоборот — уже чистый и опрятный, он первый пришёл в школу. Удивив классного руководителя, действительно взял лист с заданиями на день, ознакомился с ним, а затем без зазрения совести, почти весело спросил: — А Вы ну… в Германии жили что-ли? Просто у Вас акцент такой…       Франц посмотрел на него так же хмуро, как и на классном часу. — А какое Вам дело до моего акцента? — холодно парировал он. — Я посмотрю на Ваш акцент на уроке немецкого языка.       Ничуть не потупившись, Юра задал и ещё один вопрос. — А обращаться то к Вам всё-таки как? — А Вам вчера стоило больших усилий записать или запомнить моё имя? — ещё сильнее сердясь, ответил Франц. — Меня зовут Франц Ойген Рен-нен-кампф. Вы можете называть меня по-немецки — Herr Rennenkampf, можете адаптировать на русский язык — Франц или Ойген. Если и это не поддаётся запоминанию, то можете и имя моё адаптировать, у вас любят это делать. Ойген это, по-вашему, Евгений, — Франц взглянул на часы и добавил. — А вообще Вам пора бы идти, Юрий. Совсем скоро урок. Вы ведь не собираетесь везде опаздывать? — Да, я… — он оглянулся на выход, но не спешил идти. — Ну? Или вы продумываете, успеете ли для полноты картины водой облиться?       Юра мягко, чуть смущаясь, улыбнулся. — Ну что вы сразу… До свидания, Евгений Ренек… Ранен… В общем, просто Евгений. Сложноватая у Вас фамилия!       Своим акцентом на уроке Романовский, конечно, не блеснул. Более того — ответить он ничего не смог и в первый же день получил двойку в журнал. Францу было несколько неудобно её выставлять и где-то внутри даже промелькнул страх — а не слишком ли я жёстко себя веду? Но на утро Юрий вновь пришёл рано и, более того, во вполне себе хорошем настроении.       Свои ошибки он исправлял быстро, а потому всего за две недели учёбы у Франца, ставшего теперь Евгением, пусть и только для Юры, не было к ученику никаких вопросов. Даже напротив — своей постоянной бурной деятельностью Юра начал мешать и досаждать, и его пришлось отстранить от должности помощника. Франц справлялся сам. Маме становилось хуже, и это было главной причиной, почему помощник не был необходимостью — Франц настолько зарывался в работу, что сил хватало только на поездки в клинику, разговоры с хирургом, назначившим операцию аж на конец декабря, и пару часов занятий музыкой в день.       Отстранившись от Юры, Франц на время почувствовал облегчение, только вот вскоре его сменила и пустота. Ученик, пусть и ненадолго, поднимал настроение вечными, хотя и надоедающими, шутками, избавлял от периодически наступающего чувства тоски и одиночества. Сначала он виделся с ним только на уроках, а затем совершенно неожиданно столкнулся в клинике.       После очередных неудачных переговоров с Александром Александровичем, Франц вышел из кабинета особенно опустошённым. Внутри всё дрожало, ныло, а ещё больше пугало отсутствие возможности хоть как-то повлиять на ситуацию. Всё нутро распирало одно лишь желание причинить себе боль, а потому он свернул в мужской туалет и, убедившись, что рядом никого нет, сунул руки под кипяток и прикрыл глаза. Хватило всего пары секунд, чтобы его оттащил странный, смутно знакомый силуэт, расплывавшийся от пелены слёз. Рыжие небрежные волосы, карие глаза… Да как я сразу не догадался, что он — его сын?! Перед Францем стоял Юра. Напуганный, обеспокоенный, он что-то спрашивал, но все слова пролетали мимо ушей. Юра — сын этого чёртового рыжего хирурга…       И хотя первые пару часов он испытывал ненависть, она быстро прошла. Дома на телефоне Франц увидел несколько сообщений от Юры, что он сожалеет и обязательно попробует поговорить с отцом, что он беспокоится и хочет помочь и ещё много-много всего… Он стал заходить после уроков, караулил в стенах клиники и то и дело появлялся на глаза. А как только пропадал, Франц чувствовал пустоту. Он замечал, что его всё сильнее тянет к этому странному рыжему мальчику, что один лишь взгляд на рыжую голову поднимает настроение. Да и ученику, кажется, это было свойственно. Он писал, переживал, заботился, набравшись наглости, стал обращаться на ты и приходил, когда захочется…       Приходил. На осенних каникулах Юра был замечен со своим другом в подъезде, и с того момента Франц уже точно понял — он небезразличен ученику. Только вот нахождение прямо у его жилья сильно и очень сильно пугало.       Вечер двадцать четвёртого декабря проходил в целом так же, как и всегда. Пара часов практики за роялем, затем рождественский ужин при свечах в одиночестве. В Германии всё проходило так же, хотя атмосфера давила куда меньше. В Германии не было ни клиники, ни болеющей матери, ни этого странного Юры, от которого за последние два дня не было ни единой весточки. В клинике Франц его не видел, сообщений он не писал, а школу закрыли на внеплановый ремонт из-за проблем с трубами.       За вечер была выпита почти половина бутылки рома. Франц, изнурённый вечной беготнёй с одного конца города на другой, наконец мог расслабиться и отдохнуть, а потому пытался это сделать сейчас, глуша тоску алкоголем. Медленно из головы уплывали мысли и о маме, и о хирурге, оставалось одно лишь вязкое, липкое, но сладкое желание — хочется быть любимым… Ровно с этой мыслью время на циферблате сменилось на полночь, Франц на мгновение прикрыл глаза, вдыхая запах алкоголя, еды и свечей, а открыл их от звонка в дверь. Удивившись и даже испугавшись, он медленно поднялся со стула. Звонок повторился, за ним — ещё один. Затем стук в дверь…       Сделав пару шагов к двери, Франц тут же осознал, что не может её открыть. Привычка ходить голым, привитая ещё с первых лет жизни в одиночестве, сейчас выходила боком. Забежав в ванную, он накинул махровый халат, и, на ходу завязывая его, бросился к двери. В глазке он заметил всю ту же рыжую голову, которая видел всего пару секунд назад, невольно загадывая желание. Сильно удивившись, он отстранился, взглянул ещё раз — ничего не изменилось. А в дверь вновь стали стучать…       Франц щёлкнул замком и приоткрыл дверь, ещё раз неловко поправляя на себе халат. — Юра…? — Да-а-а! — расплылся он в пьяной улыбке, но входить не поспешил.       Его голос, совсем развязный, резанул ухо, а резкий запах дешёвого алкоголя ударил в нос. — Тебе… М… Такси домой вызвать? Ты что здесь делаешь? — Же-е-нечка! Я к тебе-е!       Франц сморщился и тут же опешил. — Ко мне?! Юр, ты… Ты пьяный. — Ну да-а! Есть немно…го, — едва произнёс Юра и будто в подтверждение своих слов икнул.       Пару раз Франц уже видел Юру пьющего в своём районе, но заявлялся к нему он в первый раз. Это ставило в тупик и заставляло думать и принимать решения слишком, слишком быстро… — Ну и что ты пил? — Мм… Вино! Вот, смотри! — он самодовольно поднял коробку вина и почти ткнул ей в лицо Францу. — Юра, что это за дрянь? — Не дрянь, оно вку-усное! Выпьешь со мной, мм?       Франц сморщился и покачал головой. Юра чуть нахмурился, но уже через мгновение повеселел и горделиво упёрся руками в бока. — Же-е-е-ня-я-я! Тут тако-ое! Мне то теперь во-о-семнадцать!       Франц тяжело вздохнул и, понимая, что от ученика ему не отделаться, открыл дверь чуть шире. — Не стой на пороге, проходи. Я, просто, по-домашнему… — А мне нра-авится!       Юра стал осматриваться. Франц жил на последнем этаже дома. Такие квартиры, как правило, принадлежали художникам в качестве рабочих студий — панорамные окна, почти полное отсутствие разделения большого пространства на комнаты. Стены тут были скорее импровизированными и состояли из шкафов, перегородок и барной стойки на кухне. В правой части квартиры стоял большой чёрный рояль, окружённый белым меховым ковром, рядом находилась наряженная красными шарами ёлка с мелкой гирляндой. Ещё в гирляндах были окна и стены. Юра только сейчас заметил, что основной свет в квартире выключен. Оглянувшись, он обнаружил на двери хвойный венок и опять заулыбался. — Ой, у тебя так всё… По-новогоднему! Кла-асс! — Ну так рождество ведь. Ты, видимо, в качестве подарка, — усмехнулся или, скорее, вздохнул Женя и покачал головой. — Ну да-а-а! С Рождеством, любимый учитель! — рассмеялся Юра и вдруг с изумлением посмотрел на белые волосы Франца. — У тебя такие кудряшки милые!       Франц, чуть краснея, провёл рукой по волосам. Действительно… Кудряшки… Свои волосы он выпрямлял каждое утро перед работой. Он вообще старался выглядеть более официально, строго и хорошо что здесь, что в Германии. Весь он был белый как снег — жемчужная кожа, длинные блондинистые волосы, светлые голубые глаза, которые, впрочем, ему самому казались блеклыми и на работу он носил очки, чтобы их скрыть. Юра, конечно, увидел его глаза раньше — в клинике —, но об этом Франц старался не думать. Хотя теперь… Теперь он представал перед ним в совершенно другом обличии, так ещё и в халате на голое тело. — Юр, ты пьян… Давай я тебя раздену, отведу в душ и уложу. Тебе нужно поспать и… — Разде-енешь?! — с восторгом перебил Юра. — Я готов! Мне уже восемнадцать!       Франц лишь покачал головой и стал бережно снимать с него сначала шапку с шарфом, затем, убрав подальше коробки с «вином», и куртку. — Ну что ты так долго, а? Снимай уже с меня штаны и трусы! Давай прям тут, м? Или под ёлочкой! — Юра-Юра… Ты просто пьян…       Юра икнул и вопросительно, как бы переспрашивая, посмотрел на Женю. — Ты пьян, — мягко повторил он и повесил куртку в прихожей. — Да я стёкл как трезвышко! — завозмущался тот, а увидев серьёзный взгляд, заныл. — Ну что не та-ак? — У тебя сегодня день рождения? — мягко спросил Франц, выпрямившись, и взглянув на него сверху вниз. — Да-а! А ты вон даже трахнуть меня в честь этого не хочешь, ну что ты за зануда такой?       Франц слабо улыбнулся, но ничего не сказал. В голове вдруг мелькнул план, осуществить который можно было только чуть позже. Когда Юра совсем перестанет соображать… Он опустился на колени и стал снимать обувь. — Вот это да-а! Ты передо мной на ко…ленях! — Юр, у тебя ноги ледяные… Ты на улице пил?       Юра замотал головой, икнул и расплылся в мечтательной улыбке. — Я пил у Ва-али… Это мой лучший друг. Ну тот, чёрный, на которого ты потом сказал «готическое нечто», мы с ним у тебя в подъезде тогда пиво пили, помнишь?       Франц нахмурился, но кивнул. — Ну во-от! Он сейчас к своему любимому поехал… Меня к моему любимому привёз, а себя к своему. Кла-асс, да, Женечка? — Восхитительно, — вздохнул он, поднялся и взял Юру за руку, ведя за собой в ванную.       Юра осматривался по сторонам, а когда перед глазами появилось зеркало в ванной, показал себе язык. — Женечка, а мы вместе мыться будем, да-а? — Нет, не угадал. Умывай лицо, я тебе сейчас новую щётку достану, у меня есть… Я душ уже принимал, ты это сделаешь утром, потому что сейчас я боюсь тебя в таком состоянии оставлять одного с водой.       Франц наклонился за щёткой под Юрино бурчание и уговоры помыться вместе, а как только вручил её, вышел из ванной за одеждой. Найти что-то ему по размеру было тяжело — Франц был сильно выше и худее. Впрочем, в гардеробе нашлись более-менее широкие брюки и футболка, которые могли бы подойти. Их то он и вручил Юре. — Сам переодеться сможешь? — Угу… Слушай, а ты мне такой халатик не дашь? — хитро заулыбался Юра и резко дёрнул за пояс. — О-о-о! Так ты тут голенький совсем! — Scheiße! — тут же вскрикнул Франц и прикрылся, пока Юра продолжал держать пояс за его конец. — Ты совсем дурак?! Какого чёрта ты творишь вообще?! Das ist… — он еле удержался от очередной порции матов и глубоко вдохнул, хотя сердце бешено колотилось, а лицо краснело. — Ну ты не смущайся, всё хорошо. Мне нравится. — Я лучше переоденусь, чем ты будешь тут… Отдай пояс!       Юра закатил глаза и цокнул языком. — На, на! Мне не жалко, хотя… — он дёрнул ещё сильнее, но в этот раз ничего не вышло. — Юра, не трогай. Я халат держу, ты меня не обнажишь опять. — Ну я же любя-я!       Франц вздохнул и, беря жалостью, попросил вновь. — Юр, отдай, пожалуйста.       Юра смиренно выпустил пояс из рук и Франц покрепче завязал халат. Убедившись, что двойной узел Юра так быстро не развяжет, он стал снимать с него свитер, меняя его на хлопковую футболку. — Это то есть мне тебя нельзя раздевать, а тебе можно?! Это что вообще?! — Юр, мы делаем это с разными целями. — Ага! — фыркнул он. — Я о твоих целях ничего не слышал!       Франц оглядел Юру в футболке и чуть нахмурился. — Тебе может лучше правда халат? А то брюки точно не налезут. — Да мне и в трусах хорошо. А без них ещё лучше! Хочешь, сниму?       Франц вздрогнул и замотал головой. — Нет-нет-нет! Слушай, хочешь этот халат? Тебе в нём хорошо будет. — Хочу! Раздевайся! — Жди здесь и не вздумай выходить.       Франц вышел из ванной, закрыл дверь и спешно направился к шкафу. Сменив махровый халат на дорогой из коричневого шёлка, он надел бельё и вернулся к Юре, чувствуя приятный трепет в груди. Юра… У него в квартире…       Он протянул халат ученику, строго глядя в лицо. — Держи. А на меня даже не заглядывайся! — Это сло-ожно! — протянул Юра, стягивая футболку и оголяя торс.       Франц украдкой взглянул на смуглую кожу, но быстро поднял глаза, так что Юра ничего и не заметил. — Юр, я твой учитель. — А я твой… Парень! Мне уже восемнадцать!       Франц рассмеялся и вышел из ванной, бросая вслед короткую реплику о том, что идёт стелить ему постель. Юриным местом должна была стать кровать, в то время как себе Франц отвёл место на полу у рояля. Наскоро сменив постельное бельё на новое, он ещё не успел даже бросить себе подушку, как вышел одетый Юра. — А мы вместе будем спать?       Франц покачал головой. — Даже не думай. Ты на постели, я на полу. Ты мой ученик. — Да всмы-ысле? А ты не заболеешь с таким-то халатиком то-оненьким? — Это уже моя забота, а не твоя. — Ещё чего! Вот ты скажи мне, ты маму любишь?       Франц нахмурился, оглядывая Юру с ног до головы. — При чём тут моя мама? — Ну вот ты её любишь, её операция — твоя забота, забота людей, которые её любят. А я люблю тебя-я… Поэтому твоё здоровье — моя забота, понял?       Внутри что-то дрогнуло и оттаяло. Недолго подумав, Франц сделал пару шагов Юре навстречу и мягко обнял его, наконец разрешая себе прижать его к груди. — Юр… Давай поговорим об этом завтра, когда ты будешь трезвым… — Ну ты чего? — удивился он, но лишь крепче прижался. — Я же правду говорю. И… И давай ты всё-таки не на полу?       Франц чуть помолчал, невольно вдохнул запах Юриных волос. — А где? — Со мной. Я обещаю, я ничего не буду делать! Клянусь! Мы не переспим, мы… Просто кровать разделим на одну ночь. М? Жень? А ещё от тебя так вкусно пахнет…       Он ничего не ответил. Подхватив Юру на руки, под визги донёс до кровати, уложил и накрыл одеялом. — Э-эй! Я не ребёнок! И я не лягу, пока не ляжешь ты!       Франц мягко улыбнулся и покачал головой. — Мне ещё нужно убраться, и я планировал допить свою бутылку рома.       Юра тут же вскочил и выпрямился. — Помочь? — Ты и так уже другу своему помог, — рассмеялся Франц. — Я тебя утром домой отвезу… Поговорим и отвезу…       Состроив жалостливое лицо, Юра посмотрел на Женю, будто испытывая его. Чуть приблизился, дразня, но обнимать первым не стал. — Ну давай я хотя бы рядом посижу… — Ты разве не устал? Голова не болит? Спать ложись давай. — Ну не-ет! Я полон сил и энергии, слышишь? — Тогда иди в душ, сильный и энергичный!       Юра мгновенно встал в стойку и засиял. — Есть, капитан!       Улыбнувшись, Франц отошёл к шкафу и стал рыться там. — У меня бельё есть новое, тебе должно подойти…       Найдя совершенно новые, запечатанные в коробочку боксёры, оказавшиеся самому не по размеру, Франц протянул их вместе с полотенцем Юре. — Иди давай… — Офигеть, новые прямо… — А ты поношенные хотел? — рассмеялся Франц и оглядел Юру. — Ну не знаю, не у всех такое в запасе есть. Да и я бы с удовольствием поносил такое после тебя…       Франц покачал головой, прикрывая глаза. — Иди мойся. И… И ещё, Юр… — М?       Франц осторожно взял его за плечи. — Юра…       Рука скользнула сначала на шею, затем чуть выше к уху. Он отвёл взгляд на пару мгновений, чувствуя на себе горячее Юрино дыхание, постоял в нерешительности и наконец легко коснулся его губ своими. — С днём рождения, мой хороший… С днём рождения, Юрочка…       Юра смотрел кошачьими глазами, будто прося ещё, но Женя убрал руки. — Наутро ты и не вспомнишь, — чуть улыбнулся он. — Ещё посмотрим! — фыркнул Юра. — Вот и не забуду!       Франц покачал головой и ушёл убираться, в то время как Юра отправился в душ.       Под звуки воды на душе стало тепло. Так тепло, как давно не было за последние пару лет и уж тем более месяцев. Франц отвык от звуков в квартире, производимых кем-то кроме него, отвык быть рядом с кем-то, отвык чувствовать трепет в груди. Юра… Мой милый Юрочка, сегодня тебе исполнилось восемнадцать лет. Сегодня совершенно случайно загаданное на Рождество желание сбылось… Кто знает, может сбудется и ещё что-то, когда спустя, может быть, пару лет мы будем встречать Рождество вдвоём в Германии. Франц чувствовал, как ощущение чего-то тёплого расползается в душе, как в груди крутится лишь одно — теперь всё будет хорошо… Допив стакан рома, он убрал всё со стола, сложил тарелки и приборы в посудомоечную машину и вернулся к постели.       Пока Юра ещё был в душе, Франц ненадолго прилёг и прикрыл глаза, абсолютно не замечая, что проваливается в сон. А вышедший мокрый Юра лишь поудобнее уложил своего Женю, поцеловал в губы и лёг рядом, крепко обнимая и чувствуя то же самое — всё будет хорошо…