невесомость

      Из года в год новогодняя пора отзывалась в груди Джейса привычным, по-детски искренним восторгом, греющим душу хлеще, чем раскаленная кузница мастерскую. Тепло рождалось не в излюбленных воспоминаниях о первых громоздких достижениях, не из гулких залов пестрящей ёлочными гирляндами академии, а вырывалось из головы чем-то сокровенным, трепетно укрытым пыльным слоем времени.        Пилтоверские детишки жили в достатке даже в послевоенную пору. Счастливыми вскриками выхватывали навороченные игрушки из-под пушистой мишурной ёлки, семьями гуляли по вдоволь увешанным омелой улицам и со щемящим душу восторгом вглядывались в механические снежинки, кропотливо высеченные из медных шестерёнок и нависающими над их головами раскидистой гирляндой.          Верхний город в зимнее время очаровывал даже самые черствые заунитовские души. Фасады домов подсвечивались ровными линиями, стекающих по ним пузатыми лампами, а витрины в праздничном преддверии демонстрировали новые механизмы, яркой обёрткой приковывая заинтересованные взгляды — миниатюрные часы, самозаводящиеся безделушки, уникальные сезонные модели радиоуправляемых воздушных судов, расписные медью заводные куклы. Все они пестрели пред глазами проходящих мимо, завлекая в спешке криво наклеенными бантами, так и норовя подбить звонким: “Выбери меня!”. Уличные же ёлки скромно теснились рядом. Чаще кованные, чем живые, их украшали не только шарами, а шестернями и латунными подвесками, отполированными до манящего блеска. Под такую же мать тайком укладывала подарки — Джейс поспевал вслед за ней ответным.        Он помнил каждую мелочь.        И всё же оставалось то, чего он не знал. Оно противно сосало под ложечкой, скручивало навязчивой тревогой перед сном, отдавало гусиной кожей одной только запретной мыслью — неведение тяготило сильнее, чем он был готов признать.        Джейс не представлял, каким был новогодний Заун. Не в общих чертах, не как абстрактную противоположность Пилтовера. Видели ли разбитые улицы снежные метели? Сжирал ли промозглый дымом воздух нижнего города чистый зимний — а был ли он там? Воспоминания Талиса упирались в свет, его изобилие и привычное ощущение безопасности. Заун же оставался пятном за гранью опыта. Слепым местом, где атмосфера праздника если и существовала, то явно имела иную, кровожадную цену.       Какую был готов отдать Виктор? Незнание знобило внутри пустотой.        Джейс тлел от мимолетных касаний, жаждущим ласки котом подставлялся под чужие, точеные тонкостью пальцы и каждый, каждый чертов раз терялся в ощущениях, боясь спросить. Обмолвиться не тем, задеть триггер. Он знал: Виктор не был изнежен, не был хрупок и уж точно не был робок, Заун попросту не прощал слабых. Но Талис всё равно опасался услышать то, что он не сможет исправить — фантазия сукой рисовала самые мрачные сюжеты. Новый год для Джейса всегда был чем-то светлым, почти невинным среди всей рунтеррской жестокости, а мысль о том, что для Виктора эта пора могла означать болезненную потерю, царапающий исхудавшую память голод или очередные дурацкие скитания по битым улицам в поиске тепла, отзывалась глухим стыдом. Верхний город щедро дарил тепло тем, кто в нём ютился — Заун же приучал выживать без него.       Страх ошибиться был знаком Джейсу.        Тенью по пятам сопровождал его с первых дней в академии. Въедался дрожью умелых рук над чертежами, читался в напряжённом молчании перед презентацией очередного проекта, витал в каждом сомнении, которое могло обрушить недели безустанной работы в пыль. Но рядом с Виктором этот страх приобретал иную, постыдную форму.        Джейс был гением, очевидно. И его гениальность глупо стопорилась перед самой трудной формулой — людскими чувствами.       Идея подарка накрыла долгожданной истомой в случайную ноябрьскую ночь.       Она долго зрела где-то на задворках сознания, пряталась среди формул недосказанными фразами, щелкала отмычками протеза, всплывала ласковым прикосновениями к больной ноге перед сном. Скользила разрядами тока между взглядами, в которых Джейс слишком часто считывал усталость. Такая не снималась простым сном и не страшилась лекарственных препаратов, — она была въедливой, телесной сукой, прочно засевшей в викторовских костях.       Но Талису свезло быть чутким. Он видел, как Виктор незаметно переносил вес с ноги на ногу, как замирал посреди мастерской, позволяя боли пройти сквозь себя, и как терпеливо закусывал губу в томном ожидании. Видел — и молчал, точно рыба, довольствуясь редкой возможностью утолить боль вдумчивыми массажными касаниями на чужой постели.       Открыть рот в немом вопросе он все ещё не решался.       И тогда память сама вытолкнула его к истоку — всплыла первым опытом, той самой неуклюжей сферой, собранной на энтузиазме и юношеской пылкости. К мгновению, когда гравитация дала сбой, и мир внутри хекстека разразился нежданным покоем.       Теперь же он был самым желанным джейсовым гостем.       Скрывать от Виктора причину ночных задержек становилось всё труднее. Талис умело увиливал от намёков, не страшился кусающих в пытливости поцелуев, закатывал глаза на наигранные обиды — неприступной крепостью преступно стойко отстаивал свой секрет. Желание удивить было слишком личным, почти таким же сокровенным, как детский трепет над тайной новогодних подарков — хрупкостью талой снежинки отдавалось намерение уберечь.       Джейс приходил в кузницу поздно ночью, когда Пилтовер засыпал под вой промышленных механизмов, и уходил на рассвете, с краснеющими и слезящимися от усталости глазами. Он упорно пересобирал расчёты снова и снова, снижая мощность; сглаживал пики, убирая все риски. Страх старым другом раскрывался боязнью навредить-ухудшить-обжечь. Новый хекстек не был демонстрацией непоколебимой силы его ума — теперь в сфере крылся более значимый, интимный для него жест.       Считанные дни оставались до праздничной ночи. И больше недостающего времени Джейса тревожила прогрессирующая хромота.       Мысль о том, что даже кратковременная перегрузка может причинить боль, возвращалась навязчивым гостем, плохо затянутой гайкой падала на голову. Джейс перепроверял стабилизацию с маниакальной тщательностью, калибровал поле до сотых долей, ругался сквозь зубы, когда показатели хоть на миг выходили за пределы допустимого. Он ловил себя на том, что разговаривает с чертежами бредовым шёпотом, словно Виктор мог прятаться за дверью, пытливо подглядывая в щель.       Сфера рождалась медленно, с неохотой раскрывалась перед Талисом неохотным пустым пространством. Словно сомневалась, имеет ли право существовать.       Но теперь, наконец-то, всё было правильно.       Он довольно представлял, как Виктор сначала нахмурится, выискивая подвох. Как задаст слишком много вопросов, как протянет пальцы в научном интересе — и как, в конце концов, согласится, потому что доверие между ними давно стало чем-то большим, чем простой рабочий союз. Джейс не ждал благодарности. Он жаждал избавить Виктора от хватки болезненного прошлого хотя бы на мгновенье.       В новогоднюю ночь он волновался сильнее, чем перед любой светской презентацией.       Академия встречала непривычной тишиной. Пилтовер стремился сомкнуть каждого в тесном семейном кругу, и даже самые заядлые трудоголики разбредались по домам, оставив гулкие коридоры пустовать. Лампы горели вполсилы, облизывая языком света знакомые силуэты. — Ты сегодня слишком задумчив.       Виктор в излюбленной манере тянет очки на лоб и бросает взгляд через плечо. Отвлекается от собственной работы — и отвлекает мысли Джейса. Акт заботы, о котором они не говорят, но оба чувствуют. Им этого более, чем достаточно.  — Просто… — Джейс мнется, подыскивая безопасное слово. Он неловко чешет затылок, скользя потерянным взглядом по лаборатории, — Праздники?  — Пилтоверская болезнь. — Эй! — Я не жалуюсь, — тут же добавляет он, — Выходные никогда не бывают лишними.       Джейс кивает. Пилтоверская — значит ли, что лёгкая? Талис не вникает, но знает, что-то в этой фразе колко бьёт обидой.  Молчание между ними затягивается. Стены мастерской эхом отбивают шорохи скользящего по чертежам карандаша — Виктор возвращается к работе.  — Я кое-что сделал, — Джейс отталкивается ногами от пола и шумно подъезжает на стуле, утягивая чужое внимание, — Не для демонстрации перед советом.       Виктор приподнимает бровь. Карандаш в его руке замирает.  — Скроешь даже от профессора? Это уже интригует. — Это не просто эксперимент, — поспешно добавляет Джейс, отмахнувшись от упоминания старика Хеймердингера, — То есть… Не в обычном смысле.       Виктор вздыхает, потирая виски. В голове гудит и становится призрачно ясно — к чертежам этим вечером он больше не притронется.   — Джейс, — тянет он со смешком, — Ты сейчас либо покажешь мне очередное научное безумие, либо признаешься в чём-то нелегальном. И, клянусь, каждое твоё первое неразрывно связано со вторым.        Талис глухо смеётся. Он молча поднимается со стула, тянет руку в зазывающем жесте и галантно берёт порядком уставшего Виктора под локоть. Когда они отходят от стола, Джейс разжимает руку. Голубоватое свечение рун оседает на их лицах. — Это… — Виктор хмурится, с интересом касаясь кристалла, — Похоже на самый первый прототип. — От него и отталкивался, — признается Джейс, с опаской всматриваясь в движущийся активацией хекстек, — Только без скачков и перегрузок, он стабилен. — Какова его смысловая ценность? — Создает искусственную невесомость.        Виктор переводит неверящий взгляд на Джейса. Сфера обволакивает их знакомой лёгкостью, а кружащиеся в центре хороводом камни завлекают войти. Испытать на себе, изведать дивную магию, проникнуться обещанной расслабленностью — Виктор клянется, ещё немного и он услышит шепот манящих рун. — Ты уверен? — Ты во мне сомневаешься?       Виктор закатывает глаза. Джейс улыбается. — А побочные эффекты? — Никаких. Я всё проверил.        Пауза затягивается и Джейс почти начинает жалеть о том, что боги сжалились и даровали ему его неловкий рот, когда Виктор наконец делает шаг вперёд. Шаг в сферу. — Хорошо, — выдыхает он, — Попробуем.       Виктор входит в пространство осторожно, очевидно ожидая коварного хекстековского подвоха. Невесомость подхватывает его, а боль растворяется, оставляя гадким напоминанием только жмущий ногу протез. — Забавно, — он задумчиво мычит, — Тело.. Действительно перестаёт сопротивляться. Джейс тянет виноватую улыбку, пока отсутствие гравитации творит с ним злую шутку и подкидывает ввысь, к пестрящим звёздами полоткам. Недели упорных тренировок левитации летят крахом — он совсем безнадёжен. — Я подумал, что… — болтает Джейс, в упорной попытке улизнуть к полу, — Тебе полезно просто отдохнуть.       Виктор вздыхает и тянет этого невозможного идиота на себя, прижимаясь к его лбу своим. Обхватывает джейсово лицо ладонями, пальцем скользит по ямочке на щеке и щедрится на глупую, влюблённую улыбку. — Ты слишком много думаешь, Джейс. — Это моя специализация.       Они оба смеются.       Виктор блаженно прикрывает глаза и переплетает их пальцы. — Это всё... Невероятно. Спасибо.       Шепот режет пространство интимностью момента, слова тонут в шуме ночных салютов, но задевают глубже, чем Джейс представлял. Мог ли он знать, что ни один из сценариев не тронет так, как умело сделает это реальность? Очевидно, нет. — Похоже, я пропущу твою праздничную полночь, — Виктор сонно ютится на джейсовой груди, обхватывая рукой поперек и жмется теснее-ближе, — С Новым годом, Джейс. Я рад встретить его с тобой. — С Новым годом, Вик.       К моменту, когда он шепчет ответное откровение, Виктор уже мирно сопит. На его лице не отражается судорожное ожидание обещанной боли, и нет хмурых морщин. Он абсолютно бесстрастен. Над копной его торчащих волос Джейс видит маячащий в окне дирижабль, пробивающий полночь на своих импровизированно вставных в шар курантах. Небо разражается взрывами разноцветных всплесков огней. Голубое свечение сферы держит их невесомостью, и в этой тишине страх Джейса наконец ослабляет хватку.       Да, Джейс Талис не знал, каким был новогодний Заун.       Но этой ночью это было уже не так важно.