Отвергнутая сделка

      Слёзы почти обжигали мокрые щёки, из щелей в стенах и оконной раме дул уже по-осеннему холодный ветер, и рука, по которой с размаху несколько раз хлестнули тяжелой поварёшкой, до сих пор неприятно ныла, хотя прошло уже несколько часов. Мокрая грязная половая тряпка, которой не сумевшая скрыть боль девочка, отправленная мыть лестницу, получила по лицу, прежде чем ее отправили на чердак, была скорее обидной. Впрочем, это было ещё не самое страшное, что можно было получить в этом добродетельном и заботливом сиротском доме.       На чердаке кроме Эль в этот раз никого не оказалось, и девочка позволила себе сползти со скрипучей, жесткой кровати, растирая мокрые щеки. И попыталась подолом старенького уже платья хоть немного стереть с них грязь — умыться так и не дали, заявив, что такой щедрости она не заслужила. Причиной этим побоям якобы послужила просыпанная мука, вот только уронила она, случайно, потому что проходивший мимо Дирк её нечаянно задел плечом, когда тащил корзинку с продуктами, меньше ложки. Впрочем, будто бы местным работникам была нужна особая причина, особенно после того, как Эль провела тут больше года, и они укрепились во мнении, что её опекун не приедет.       И девочка даже могла бы поверить, что уже почти взрослый, немного неуклюжий Дирк, проживший тут больше десяти лет, толкнул её случайно. Этот простоватый увалень был одним из немногих, кто относился к «графине приютской», как презрительно прозвала её сперва главная воспитательница, госпожа Мар, а затем подхватили и почти все остальные, и даже некоторые горожане, дружелюбно. Но сейчас обида терзала и на него тоже — она уже понадеялась было, что эта неделя пройдет тихо — пара самых злобных воспитательниц уехали отдыхать, а Мар приболела и в приюте не появлялась.       Внизу было на удивление тихо, судя по всему, ребята уже спали. И это было не удивительно, мальчишек всё ещё отправляли на уборку урожая на полях и наделах сторожа и работниц, помимо обычного «приучения к труду», которым не гнушались пользоваться некоторые обитатели Шэрфилда — не все, разумеется, только те, кто мог предложить Мар что-то достаточно, по ее мнению, «интересное». Эль, стирая с лица бессильные слёзы, иронично подумала, что стоило бы сказать «дорогое», это было бы куда честнее. Да и не только староста городка и его помощники или местный судья прибегали к труду воспитанников Шэрфилдского приюта — но и из окрестных деревень, соседних городков и дворянских владений, граничивших с этим, принадлежавшим Империи, уездом.       Девочек на поля не отправляли, а вот убирать за скотом, готовить, мыть полы и нянчить детей «нанимателей» — более чем. А тем, кто постарше, могло не повезти и на кое-какие другие услуги, о которых верующая юная чарванка не могла без ужаса даже подумать. К её счастью и чувству вины перед другими старшими девочками, ей повезло хотя бы в этом. То ли не находилось желающих на ее непривычную для этих мест, где в основном жили пусть и более смуглые, чем дарианцы, но тоже темноволосые маарцы, некогда населявшие местное королевство Маар, внешность. То ли хозяйку этого дивного места всё-таки хоть в чём-то останавливало имя брата и принадлежность Элиа к дворянскому роду. Пусть даже кроме имени, у неё от последнего ничего не осталось.       — Да чтобы он сгорел с этой мукой вместе, — пожелание было адресовано самому зданию, где из хорошего, что с ней происходило, можно было вспомнить разве что сон.       На ладошке, которую Эль едва успела повернуть вверх, чтобы случайно не запалить доски, заиграло неуместно веселыми бликами пламя, приятно щекоча кожу и моментально забирая в себя обиду, злость, боль и ощущение собственной беспомощности. Она попыталась было пару раз написать брату в Дариан, смутно припоминая адрес, на который посылал когда-то в другой жизни письма папа, но ничего не изменилось. Да и не читал он их, поди. Он и при жизни папы-то ни разу не соизволил даже слова написать в ответ.       Девочка, бережно поддерживая огонек, словно забиравший в себя всё плохое, что сейчас было в ее душе, опустилась на колени, почти услышав мамин голос, читавший вечерние молитвы Диаде. И застыла, когда услышала совсем другой — низкий, бархатный, густой, обволакивающий тяжелым одеялом. И вроде бы это было даже уютным, приятным ощущением, но почему-то у Эль возникло липкое, мерзкое чувство.       — Это можно устроить, — голос явно принадлежал мужчине, вот только Эль была абсолютно уверена, что никакого мужчины здесь находиться не могло — сторож спал внизу, в отдельной каморке у входа, а других в приюте не было. И, кроме того, несколько ступенек лестницы скрипели так, что, если бы по ним кто-то прошел, тем более взрослый мужчина, перебудили бы всех обитателей. — Не бойся, милая девочка, я не желаю тебе зла. Наоборот, мне очень больно от того, что тут происходит… И я хочу помочь… Тебе… Остальным деткам…       — Помочь?.. — мелькнула мысль, что этот голос мог принадлежать духу, которых было в окрестностях Шэрфилда в избытке. Да только не общались они прежде с Эль, даже когда проявился дар.       — Избавиться от этих неприятных женщин, от тяжелого труда, за который им платят монетой, а вам — тумаками да голодом… — продолжал всё тот же бархатный голос. — Ты ведь одна совсем в этом мире… Отец на оборотней пошёл, да по глупости один сунулся… — говорящий скорбно вздохнул и умолк, словно выражая этим сочувствие и горечь. Но внутри слегка кольнуло что-то неясное, смутное, размытое. Что-то, что подсказывало девочке, что если это и был дух, то ничего хорошего он на уме не имел. — И матушка… Хворь забрала… А ведь молодая совсем угасла, как лучинка…       — Разве помощь это, о боли мне напоминать? — что-то клубилось за спиной, веяло на шею приятным теплом, но Эль заставила себя сосредоточиться на огоньке, что по-прежнему веселыми искорками играл на её ладони. Отгоняя ночной мрак, отгоняя её боль и обиды, и отгоняя то странное, неведомое, противоестественное, что сгущалось и рассеивалось за ей спиной. Казалось, если она обернётся, если она протянет руку, она переступит невидимую черту, из-за которой нет возврата.       — Нет… Я лишь хотел показать, что вижу я чувства твои… Вижу боль… И хочу помочь тебе… Что, если скажу я тебе, что далеко отсюда край есть, где тебя ждут, примут тебя, чарам обучат… И не будешь ты там одинока… У тебя там семья будет… Никому в обиду больше не даст, никогда. И сама за себя постоять сможешь. А я помогу… Проведу…       — Где ж семья возьмётся, если не осталось её, а тому, кто ею кличется, золотом откупиться проще, чем письма мои прочесть? — усмехнулась девочка, ценой огромных усилий подавив желавший вырваться из груди всхлип. Всё, начиная с появления этого голоса, было неправильным, неестественным в этой ситуации. Зловещим.       — А если скажу я, что папа твой жив… Богатый, сильный… Никто и глянуть на тебя косо не осмелится… — перед девочкой почти наяву возник погребальный костер, тело под белым полотном, с засохшими вишневыми пятнами. Мама в белом платье, лишившаяся чувств, когда охватило облитые маслом ветви яркое пламя… Эль не видела папу, когда привезли останки. Но мама — видела… И щёки её были того полотна белее. А потом, спустя четыре года, она до последнего цеплялась за холодную руку, когда накрывали хрупкую женскую фигурку белым полотном. Кричала, звала, умоляла проснуться… Для того, чтобы оттащить в сторону от задымившегося костра маленькую худенькую девочку, потребовалось двое взрослых, крепких мужчин…       — Мой папа пал как герой. Шесть лет тому прошло, — процедила, до боли сжав вторую руку, отгоняя соблазн обернуться, заплакать, искать утешения. Не ищут утешения там, где сами его предлагают в самую удобную минуту.       — Так ведь может статься, что у тебя другой папа… Да не знает он о тебе, матушка твоя весть не сообщила… А я помогу, расскажу ему, и тебя проведу туда, где встретят тебя люди хорошие, заботливые, совсем другие, чем здесь. Что тебе здесь? Дом городской староста забрал, опекун твой не приедет, а как шестнадцать тебе станет, то и крыши над головой не останется…       — Разве ж то, что я убегу, остальным ребятам поможет?..       — Так мы им поможем, в другие дома сиротские попасть, а кто может и в семью. Может статься, там будет лучше, чем здесь. И нужна-то ведь всего малость, и дар у тебя что ни на есть подходящий. Сгорит чудовищный дом этот, будто и не было никогда. Сама ведь ему того желаешь…       — Мой дар не так силён, — попыталась было парировать девочка, и голос рассмеялся, в её голове, и от этого смеха неприятно заболели виски на мгновение.       — Так ведь это и есть моё предложение. Я могу дар твой усилить, с опытными Волшебниками Огня сравнишься, любому, кто задумает зло причинить, отпор дашь, после какого никогда рука не поднимется. Сама убедишься, как вспыхнет здание это, словно клочок бумаги, в камин попавший. И ведра принести не успеют. Стены-то старые, дерево одно. Только пламя нужно посильнее…       В мыслях возникла яркая, красочная, до внутреннего ужаса заманчивая картина вздымающегося в небеса пламени, охватившего проклятое здание со всех сторон, запах горящего дерева и шерстяных одеял, треск балок… И она, Эль, нищая, брошенная единственным оставшимся родичем в этом аду, сирота, «графиня приютская», у которой забрала и без того единственные владения земли, небольшие, первая жена отца после его смерти. Только там, в видении, она стояла, высоко взметнув левую руку, из которой вырывалось пожиравшее ненавистные стены жаркое пламя. Слишком яркая, сочная, до ужаса от самой себя желанная картина…       — Вот в седьмой день недельный… как в храм погонят… а ты отстань… да вернись… — продолжал голос, вновь заговорив вкрадчиво, ласково, нежно. Не пострадает никто… А стенам этим в пекле место самое…       Девочка стиснула зубы, заставляя себя сосредоточиться на другом, настоящем, созданным ей, той, что была на самом деле, огоньке. Храм, пустой приют. Слишком складно и ладно. И эта мысль отрезвила лучше ледяной воды. А если кто-то останется?       В воображении вспыхнула картина: тёмный чулан на нижнем этаже, где иногда запирали провинившихся малышей. Старая кладовка у кухни, куда забиралась, прячась от криков и ругани маленькая, пятилетняя Лия.       А вдруг случится, что ктото приболел и не пошёл в храм?       Или сторож снова задержится в своей каморке с кружкой крепкого эля?..       — Нет, — голос дрогнул, но она крепче сжала кулак. — Я не стану. Не могу.       — Подумай, от чего ты отказываешься… — голос хлестнул резче, злее, болью отозвался в висках. И это укрепило решимость Элиа.       — Мне не нужна свобода, купленная за чужие жизни. Не нужен дар, оплаченный такой ценой. Лучше быть способной лишь свечу поджечь, но собой. Настоящей.       — Подумай хорошенько, ведь будущего у тебя нет, ты и школу не закончила, ни монетки за душой, ни плошечки… — спохватился и сбавил тон тот, кого здесь не было.       — Раз нет его, сама построю. Но я не убийца. И я ей не стану, — ответом послужила взорвавшая в голове резкая, мучительная, режущая вспышка боли, когда незримый искуситель наконец проявил истинную сущность. Но боль, странной волной, вылилась в ярче засиявший огонек на ладони, словно тот, одобряя ее выбор, забрал мучительные ощущения, прежде чем угаснуть, с шипением, как дотлевшая щепка.