Не просто так

Антон приложил ладони к щекам Ромки, которые сейчас пылали. Разгоряченный, он нависал над Антоном, смотря сверху вниз за тем, как тот впитывает его же взгляд: внимательный, предупреждающе томный. Ромка устроился на его бедрах то так, то эдак, с небольшой застенчивостью касаясь кромки свитера. Проникая под него руками. Антон почти не дышал, пока Ромка исследовательски оглаживал его живот, склоняясь все ближе к его лицу. Это в первый раз. Это в первый раз, это в первый раз… Дома не было никого, и Антон с радостным удовлетворением отмечает, что так будет до самого вечера. Любая минутка наедине значила, что Ромка — вот он, рядом, почти касается его губ. Антон перехватывает чужое дыхание так, словно в этом кроется вселенская загадка: интимно, выжидающе. Ромка еще никогда не целовал его, но сейчас — был таким, словно слетел с тормозов, со взъерошенными в объятиях волосами, и терпения у него было все меньше. Антон до сих пор не был уверен, что это не выдумка его больного, воспаленного разума. Ну разве Ромка так может? Ромка, который смелый, воплощение мужественности и хулиганства, Ромка, который едва ли позволил бы себе такое ввиду многих, многих причин… Но нет. Ромка здесь, с таким же сомнением выжидает взаимного движения навстречу, и Антона ведет. Голова мгновенно кружится в секунду встречи их губ, в секунду, становящейся решающей в их отношениях: где один совсем не дружески смотрит на второго, где второй всегда провожает до дома первого, потому что идти через лес. Где нет никакой возможности дружить, на самом деле, потому что Антон — слишком отличается. Ромка относится к нему по-особенному, трепетно, а потому сейчас соединяет их губы в поцелуе. Их поцелуй медленный, осторожный, будто в тумане, на пробу: Антон все еще чувствует, как горячи ромкины щеки, Ромка все еще будто не верит, что это свершилось. Антон целуется, не закрывая глаз, через очки рассматривая каждую черточку в лице друга. Ромка не хмурится, его лицо занимательно и спокойно, он почти умиротворен, хотя, — Антон знает, — внутри него бушует буря из противоречий. Это почти как обращаться с девчонкой. Ничего сложного. Вот и Роме не сложно. Он знает, что делать. Его губы находят шею Петрова, и тот что-то сокрушенно мычит. Ромка рад ввести Антона в состояние обескураженности, он ведет себя так, как будто каждый поцелуй это вызов — прижимается ближе, активно оставляет поцелуи по всей коже. Антон еле унимает дрожь, судорожно отвечая Ромке на каждое его действие. Ромка отдается поцелую, как в последний раз — потому что так в его характере, пылком и порывистом, как любая драка. Сейчас забыта Полина, забыта Алиса с ее ехидными шуточками, сейчас существует только один момент в старом домике у леса: момент, в котором перекликаются два мальчишеских дыхания, где руки находят друг друга, просто потому что это — не просто поцелуй, это — единение, согласие, что все не просто так. Антон аккуратным движением, ничуть не разрывая поцелуя, в котором пляшут их языки, ведет футболку Ромки вверх. — Ты как? — внезапно участливо спрашивает Ромка, или это не участливо — почти иронично, — потому что тут же его губы растягивает ухмылочка. На щеках, еще красных, отпечатываются ямочки. Антон заглядывает в искрящиеся глаза напротив и одним движением закрывает довольное лицо Ромки футболкой, которая, спустя уже секунду, отправляется на пол. — Ты горячий, — все, что изрекает Антон, теснее прижимаясь к груди Ромки. — И хватит так довольно ухмыляться! Но Антон знает, что ромкина улыбка сейчас, потрясающе наглая и, если вглядеться, нежная, — лучшее, из того, что он когда-либо видел.