Crazy New Year

Джейн считала свою жизнь размеренной, несколько скучной и поглощённой рутиной. Ей это даже в некоторой мере нравилось: просыпаться, идти на утреннюю тренировку, учёбу, делать задания, успевать на смену и вновь тренировку.  Многим быт быстро надоедал, людям хотелось чего-то опасного, нового или просто необычного, выбивающегося из серости будней, но это было не про Джейн. Такая лёгкость, знание, что тебя ждёт завтра, и послезавтра, и после-послезавтра, была ей по душе.  Она делала успехи на поле, Ваймак часто хвалил её. Учёба шла в гору, ей думалось, что она сможет хорошо закрыть сессию и уйти на каникулы. Юноша, Лиам, чьё сердце билось в такт с её, любил Смоллз больше жизни.  Но...  Кажется, она не была достойна этого.  Всё пошло прахом где-то в апреле, но Джейн поняла, что её незримое, безвкусное "счастье" никогда и не начиналось. Звонок в солнечное утро прервал тягучий, пробегающий по ней россыпью мурашек сон.  Телефон, треснувший по углам от излишней неосторожности девушки, показал неизвестный номер. Смоллз, негромко хмыкнув и пробурчав что-то ругательное, перевернулась на другой бок небольшой общажной кровати, но мобильный завибрировал вновь.  Ворчание звучало ещё несколько коротких секунд, и звон закончился, когда ладонь Джейн наконец поднесла телефон к уху.  — Джейн Смоллз, — привычно представилась она, всё думая о том, кто бы мог позвонить ей в такую рань. Казалось, долгую минуту Джейн просто вслушивалась в глухую тишину, а когда уже хотела отключить мобильный, свалив всё на спам, холодный голос отозвался в трубке.  — Здравствуйте, мисс Смоллз. У меня плохие новости. Ваша мать, миссис Смоллз, поступила в больницу сегодня ночью. Час назад она скончалась от сердечной недостаточности, — мир замер и накренился в сторону, словно иллюзия безумного психа. — Примите мои соболезнования...  Слова, кажется, мужчины, идут потоком. Данные, адрес, подробности — всё протекает мимо ушей Джейн. Она не верила. Не могла поверить, что вчера этот человек звонил ей с другого конца города и обещал приехать, просто побыть вместе, отправлял фото, смс, а сейчас перед глазами лишь застыл холодный, синий труп.  Мир будто поставили на паузу.  Джейн не поднялась с кровати ни в утро воскресенья, ни в утро понедельника.  Она была опустошена. Не было сил поесть или сходить в туалет. Её мысли, воспоминания, чувства — это все навалилось, как снежный ком, и придавило к кровати.  Смоллз не смогла оправиться ни через неделю, ни через две.  Но она ещё не догадывалась, что это только н а ч а л о.  Весь энтузиазм учиться и тренироваться испарился, словно радуга рассеивается в небе. «Это было так наивно», — казалось ей, глядя на фотографии счастливой семьи в рамках, — «думать, что я выслужусь, стану лучше».  Джейн больше не горела, даже не сгорала. Она просто затухала. Как спичка на ветру.  Лиам довольно любезен, возможно, чрезмерно осторожен, но всё ещё упрям.  Он был рядом. Долго, наверное, если месяц можно считать таковым. А потом фото на фейсбук. Немного смазанное, но два целующихся лица можно было хорошо разглядеть.  Джейн ушла от него через два дня, тихо и без скандала.  Слёзы уже высохли. Не было сил кричать и биться головой о стены. В душе была густая, как туман, пустота, что заполонила её до краёв, готовая разбить бокал её тела в пух и прах.  Это был простой день. Майская пора. Во всем общежитие стояла невыносимая духота, хотелось просто утонуть в прохладе кондиционера, но, как назло, в тот день он не работал, и холодная ванная показалась не менее хорошей идеей.  Джейн закрыла дверь плотно, кажется, по случайности. Она двигалась на автопилоте, и даже слишком громкий щелчок замка не отрезвил её. Сделал хуже. Оставил Смоллз наедине с тем, что должно было быть заперто, отделено от неё дверями, цепями и замками — открытыми, непозволительно яркими и болезненными чувствами.  То, что было спрятано от глаз чужих, резко полилось через край, заставило треснуть последний предохранитель, переламывая его на куски.  Раз.  Два.  Три.  И тьма.  Она в полной темноте.  В полной т е м н о т е.  Где рушатся мечты, ломаются желания и умирают надежды.  Там, где вера — дорогая роскошь детей, не видавших кровавые и безжалостные ужасы жизни.  Перед глазами, отражающими осколки безвозвратно убитой души Смоллз, рисовались бесчисленные картины, одна хуже другой. Она хотела держаться за что-то, найти последний остаток света в этом непроглядном мороке, — аккуратную, теплую ладонь матери; крупную, знакомую руку Лиама; хватило бы блеска клюшки или обложки учебника, но...  Ни-че-го.  Неужто она заслужила это? Чем? Провалами? Ошибками? Неудачами?  Ей было больно. Больно так сильно, что хотелось кричать, но губы слиплись, и из горла выходили лишь еле слышимые хрипы. Запястья жгло, словно кто-то держал её раскаленными ладонями, сдерживая от попытки трусливо сбежать оттуда, куда она сама пришла.  Глаза застилало кровавое марево перемешанных и растоптанных чувств, когда перед ними мелькнул чей-то силуэт. Уже казалось, не важно чей. Хотелось просто найти спасение, ключ к воле, который она сама у себя отняла.  — Не оставляй меня, прошу! — эти слова стерли с её губ новые болезненные стоны.  Она не помнила ярких лучей больницы, лиц сменяющихся врачей или образ помещений. Нос забил смрад лекарств, что не выветривался даже знойным сквозняком.  Джейн знала, что была там долго. Очень-очень долго.  Прошли недели и месяцы. Она пропустила отбор, больше не являясь причастной к команде «Лисов». Всё, что она получила в весточку от остатков близких, — это одно посещение.  Лиам явился к ней на порог, но без жалостливых взглядов, поджатых губ и слов утешений. В чём-то Смоллз была благодарна. Ей не нужно было чужое милосердие. Да и парень не собирался его оказывать.  Он со всем отвращением бросил новогодний сверток ей в лицо, словно это Джейн испортила то единственное, чем дорожила когда-то. Смоллз удивилась подарку и начала торопливо рвать цветастую бумагу. Под ней крылась яркая, оранжевая футболка с десяткой на спине.  — Опять доставляешь проблемы, Смоллз, — выплюнул он. — Вот тебе мотивация не сдохнуть до следующего набора. С Новым годом.  Дверь хлопнула. Где-то в душе Джейн жалела, что её отец мёртв, а сестра давно порвала с ней связи, ведь из близких оставался только этот паршивец. Ему наверняка докладывали о её состоянии, как самому «родному». Но Смоллз это уже не сильно беспокоило. Её уже не волновало ни-че-го.  Она закрывает глаза, прислушиваясь к копошению за пределами её палаты, и дергается, когда по ушам бьёт взрыв фейерверков.  Это было самый безумный Новый год для Джейн Смоллз. Через несколько месяцев её отпустят с положительными прогнозами, насквозь провонявшую медикаментами, ещё не догадываясь, что девушка попадёт в диспансер ещё раз и ещё.  Память о ней вскоре растворится в пугающей темноте.