Мерзкие

Поцелуи были мокрыми и жадными. Ни один из них не сбавлял напора. Им нравилось давить друг на друга, нравилось выводить друг друга на безумные действия. Тиллу нравилось кусать губы Ивана. Нравилось видеть, как они краснеют после поцелуев. Нравилось когда Иван облизввал свои губы. И его губы тоже. Тиллу нравился Иван. Да, он нравился ему совсем не так же, как ему когда-то нравилась Мизи. Мизи нравилась ему до покалываний на щеках, а Иван нравится ему до мрачного безумия. Мизи хотелось обнимать, ласково гладить по волосам, Ивана хочется душить, сжимать и оставлять на его теле синяки и засосы. Но именно так Тилл проявляет свою любовь к нему. Именно так Иван научил его проявлять любовь. Жестоко и грязно, совсем беспощадно. И любой, кто посмотрит на них со стороны, скажет, что они сумасшедшие и мерзкие, что в их отношениях нет ни капли нежности. Но она была. Не такая, как у всех, но была. Иван никогда не хватал Тилла за волосы, никогда не позволял себе заходить слишком далеко. Он осторожно проходился пальцами по чужим прядям, распутывал и спутывал их вновь, желая ощущать на себе каждый миллиметр тела Тилла. Если бы у него была возможность, он бы впустил Тилла вовнутрь себя, не в пошлом или метафорическом смысле, а буквально. Нашел бы для него место между ребрами, под сердцем, и позволил бы полностью завладеть своим телом изнутри. В этом его нежность, в этом его любовь. И Тилл научился любить эту часть Ивана. Действительно поначалу отталкивающую, пугающую и раздражающую. Но на самом деле такую глубокую и искреннюю. Он сам был готов на многое ради него, на смерть, на убийство, на пожертвование, но он никогда не скажет об этом вслух, потому что у Ивана всё ещё отвратительный характер, он точно слишком возгордиться. Нежность Тилла в его словах. Он говорит с Иваном о всех своих чувствах и эмоциях, даже о самых ужасных и неприятных, потому что знает, что Иван не осудит эту его часть. Чувства Тилла – это единственная вещь, за которую Иван его никогда не задевал. Особенно, если эти чувства напрямую касались самого Ивана. Тилл мог кричать на него днём, но ночью, в полной тишине и наедине, шептал всё самое сокровенное, что таилось у него на душе и в сердце много лет. И ни капли лжи в его словах не проскользнуло ни разу. И Ивану нравилось это. Он любит Тилла за честность, за то, какой же он живой и настоящий. Дыхание участилось, а сердце забилось так, что его гул был бы слышен даже без телесного контакта между ними, тело содрогалось всё сильнее. Его накрывала волна из непреодолимо сильных эмоций и ощущений, и он не мог противостоять этому. Он шептал его имя, крепко вцепился в его руки, сжимая чужую одежду в пальцах, как будто это могло спасти его. Ноги совсем переставали его слушаться, предательски подкашиваясь всё сильнее. Одной рукой он закрыл себе рот, а второй продолжал держаться за чужое плечо. Но сдержать стон ему не позволили, руку резко и безжалостно оторвали от рта, и в этот момент движения ускорились. Горячое дыхание прямо в шею и очередные слова о нескончаемой любви добили его. Иван запрокинул голову назад, слегка прогнулся в пояснице и излился. Дрожь волной прошлась по всему его телу, от пальцев ног до макушки головы. На мгновение он и вовсе перестал дышать, однако о необходимости этого ему напомнил долгожданный поцелуй. Тилл не убирал руку, всё ещё сжимал и при этом продолжал жадно целовать такие теплые и родные губы. Он хотел выдавить из Ивана всё до последней капли, хотел заполучить всю его любовь только себе и не делиться ею ни с кем и никогда. И, с удовольствием ответив на поцелуй, Иван словно дал свое согласие на это. По крайней мере, Тилл воспринял это именно так.