Апельсиновые цукаты и Жучиные сны

      Мэр знал, что делает ошибку, ещё в тот момент, когда взял в руки письмо Юды. Написано слишком вежливо, осторожно. Слишком много многоточий, Мэр нее привык чтобы Юда Лепити писал ему так.

«Зайди, если сможешь… Просто поговорить. Мне сейчас… сложно.»

      Он перечитал сообщение три раза. Восемь слов, сорок шесть букв, пятьдесят пять символов. Ни одной ошибки.       Кроме той, что через полчаса он уже стоит у Скворечника.

      Когда Мэр пришёл, Юда уже пах.

      Не резко, не вызывающе, нет. Запах был странный, не имеющий права на существование. Что-то звёздное, холодное, как ночное небо без луны, и одновременно апельсиновое, тёплое, солнечное, будто кто-то разломил фрукт прямо с дерева и сдавил позволяя соку стекать прямо по рукам.       Сладость смешивалась с чем-то бесконечным, и от этого хотелось или шагнуть ближе, или немедленно уйти.       Юда был в халате. Лёгком, домашнем, цвета топлёного молока. Он сидел на краю дивана, ссутулившись, будто извиняясь перед пространством за свой невозможный рост. Волосы растрепались, взгляд был мягким, чуть растерянным — слишком растерянным для человека, который точно знал, кого и зачем позвал. — Ты пришёл. — Он оперся щекой о ладонь, удивительно как в столь костлявом, похожем на палочника теле столько грациозности. Неужели влияние Обри? — Ты позвал. — ответил Мэр, неловко останавливаясь посреди комнаты. — Я подумал… может, тебе нужна помощь. Какая-то.       Юда кивнул. Медленно. Почти торжественно. — Да. Ты прав.       Он похлопал ладонью по дивану рядом с собой и Мэр сел рядом. Слишком близко, как выяснилось сразу же. Стоило сесть куда-то подальше. Например у себя дома, закрывшись в ванной и плотно зажав нос.       Запах накрыл его мгновенно, плотной волной, и он почувствовал, как мысли начинают путаться, словно их обмакнули в густой липкий сироп. — Ты странно пахнешь. — Это… временно.       Халатик чуть разошёлся, когда Юда неловко повёл плечом. Не нарочно. Конечно же, не нарочно, разве Юда Лепити делал что либо нарочно? Так просто иногда случалось. Белизна кожи была почти сахарной. Мэр опустил глаза и именно тогда заметил, что соски Юды выделялись на белоснежной груди словно засахаренные вишни на взбитых сливках. Как на молочных коктейлях, что он когда-то пил с Юдой, давным давно. Почти не в этой жизни. Он тут же зажмурился. — Я не смотрю, — поспешно сказал он. — А мог бы. Я не возражаю. Повисла пауза. Звёзды и апельсины сгущались в воздухе. — Ты… напряжён…— Голос Юды стал слаще, прямо над ухом Длинные пальцы легли на костлявые колени. — Тебе не обязательно быть таким. Ты же бета. — Я знаю, что я бета, — ответил Мэр. — Это не отменяет вопросов. — Каких? Мэр открыл рот. Закрыл. И правда, каких именно? — Зачем я здесь? — наконец выдавил он. Юда посмотрел на него сверху вниз. Взгляд был мягким, липким, как карамель, которую долго держали на солнце. — Потому что ты умеешь быть рядом, — сказал он. — Без лишнего. — Лишнего чего? Юда пожал плечами. Халатик снова сместился, будто сам по себе. — Давления. Ожиданий. Ты ничего от меня не хочешь. Это было сказано не как утверждение, а как приманка. Мэр сглотнул. — Я просто пришёл поговорить. — Вот и поговорим. — улыбнулся Юда. — Лёжа удобнее. — Что?       Юда встал первым. Не резко — плавно, будто прорастает цветок. Он взял Мэра за рукав. Ладонь была тёплой. Настаивающей. — Пойдём, — сказал он. — Там мягче. — Я не… — начал Мэр, но фраза не успела сформироваться.       Кровать оказалась ближе, чем Мэр ожидал. Они рухнули на неё неловко, запутавшись в собственных движениях, утонув в подушках цвета апельсиновых цукатов. Ярких, сладких, почти издевательски праздничных. Юда оказался сверху боком, слишком близко, и в попытке устроиться сдвинул халатик, приоткрывая грудь. Мэр замер.       Он оказался у самой груди Юды, уткнувшись лицом в тепло, ткань и запах. Звёзды и апельсины били в голову. Он чувствовал, как краснеет, как сердце стучит слишком громко, как мир теряет привычную чёткость. — Юда, — выдохнул он. — Я не понимаю, что происходит.       Юда не смотрел на него. Он смотрел куда-то в сторону, кусая губу, будто сдерживая улыбку. — Я тоже, — прошептал он. — Но ты можешь просто… не уходить.       Пальцы Юды вцепились в простыню. Он не прижимал. Не тянул дальше. Это было хуже. Мэр хотел сказать что-то разумное. Хотел задать вопрос. Хотел встать.

***

Мир мигнул. Утро было правильным. Слишком правильным.       Мэр проснулся в своей постели. Солнечный свет ровно лежал на подушке, четкими квадратами окна. На столе — папки, бланки, отчёты, аккуратно разложенные, как всегда. Мир был построен из линий, печатей и логики. — Мне ничего не снилось. — сказал он вслух. Он сел, потёр лицо. — Ничего. — повторил, словно закрепляя реальность. — Мне не снятся такие сны. Запаха апельсинов не было. Звёзд — тоже. Мягких подушек, ярко-алых вишенок под кремовым халатом тем более. Он взял первый отчёт. Бумага была сухой, надёжной. — Ничего не было, — сказал он в третий раз. Мир стал привычным. Понятным. Канцелярским. Печатная машинка привычно стучала отбивая ровный ритм. Клик-клак. Ему ничего НЕ снилось.