Ты и есть эта Тэмми

Misjudged your limits

Неверно оценил твои границы

Pushed you too far

Оттолкнул тебя слишком далеко

Took you for granted

Принимал тебя как должное

 I thought that you needed me more

Я думал, ты нуждалась во мне больше Now I would do most anything

Сейчас я бы сделал всё

To get you back by my side

Чтобы вернуть тебя обратно

Комната была наполнена тяжелой тишиной, словно сама атмосфера замерла в ожидании. Уилл стоял, опустив взгляд, опустошенный признанием, но ощущающий при этом хрупкое, почти болезненное облегчение. Майк, слова которого Уилла о "нравятся мальчики" оглушили не меньше, чем остальных, медленно подошел ближе. Его движения были осторожны, будто он ступал по тонкому льду. Его голос был тихим, почти нерешительным, пропитанным непривычной для Майка неуверенностью. — Уилл… когда ты говорил о Тэмми, кто… кто это был? Я его знаю?» — В его вопросе сквозила не столько любопытство, сколько глубокая, невысказанная тревога. Уилл медленно поднял взгляд, и в его глазах Майк увидел смесь усталости, разочарования и какой-то глубокой, затаенной боли. Он ожидал чего угодно, но не этого вопроса, который, казалось, лишь подчеркивал пропасть между ними. — Майк, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало столько невысказанного, что Майку стало не по себе. — Ты… ты действительно не понимаешь? Майк нахмурился, его разум судорожно пытался найти ответы, которые, как он чувствовал, должны были быть очевидны, но ускользали от него. — А что я должен понять, Уилл? Я… ты говорил о Тэмми, как о ком-то, кто тебя не замечал. Как о ком-то… кого ты любишь. Но просто не понимаю, что это значит — Он сжал кулаки, ощущая странную волну боли, причину которой не мог объяснить. В глазах Уилла мелькнуло что-то похожее на отчаяние, но он сдержал его. Его голос стал тише, но каждое слово несло в себе вес долгих лет ожидания. — Все это время, Майк. Все мои рисунки. Каждое слово, которое я тебе говорил, пытаясь донести… Ты помнишь картину? Мою картину, Майк. Я ведь рисовал ее для тебя. Для нас. Я говорил, что она нужна тебе, чтобы бороться… что я всегда с тобой. Все прикосновения, все взгляды. Разве ты не понял, что это ты? Это был ты, Майк. Ты и есть эта Тэмми. Моя надежда, моя любовь, мой страх… все, что я чувствовал к тебе, всегда было связано с тобой. Слова Уилла медленно, но неотвратимо обрушились на Майка. Это было не потрясение в виде взрыва, а скорее медленное, глубокое осознание, которое пронзило его насквозь. Тэмми… он? Уилл говорил о нем все это время? В его сознании, словно по щелчку, начали выстраиваться все моменты, все взгляды, все недосказанности, которые Майк списывал на "лучших друзей". Его собственные чувства, которые он так усердно прятал даже от себя самого – та необъяснимая тоска, когда Уилл был далеко, острая ревность при упоминании других, глубокая, почти физическая потребность быть рядом – теперь они приобрели свой истинный, пугающий смысл. Это была не просто дружба, это была нечто гораздо большее, нечто, что он боялся назвать. Он боялся взаимности, боялся разрушить их мир, боялся, что Уилл никогда не ответит на это большее. И теперь, когда Уилл так открыто сказал: "Это был ты", "Ты и есть эта Тэмми", стена рухнула. Все пазлы сошлись, образуя картину, настолько ясную и болезненную в своей правдивости, что Майк не мог отвести взгляда. Это была любовь, которая всегда была там, только Майк не видел ее, не хотел видеть. Он смотрел на Уилла, и его глаза заблестели, а на скулу медленно скатилась одна, предательская слеза. — Я… я был таким слепым, Уилл, — прошептал Майк, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Как я мог не видеть? Ты все это время… а я…» Он замолчал, чувствуя всю тяжесть своей неспособности понять, которая так долго мучила Уилла. Уилл смотрел на него, его собственные глаза были на мокром месте, но в них, сквозь боль, пробивался тонкий луч надежды. Он осторожно кивнул, его голос был таким же хрупким. — Да, Майк. Всегда. Это был ты. Не говоря больше ни слова, Майк сделал шаг. Еще один. Он притянул Уилла к себе, его руки легли на его талию, и, наклонившись, он мягко, но с глубокой, давно сдерживаемой потребностью, прильнул к его губам. Поцелуй был сначала нежным, почти вопросительным, но затем углубился, становясь более уверенным, отчаянным в своей искренности. Это былпоцелуй, который говорил: "Я понял", "Я тоже", "Прости меня", "Я люблю тебя". Это был поцелуй, который скрепил десятилетие невысказанной любви и непонимания, наконец-то прорвавшегося наружу. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкасались. Глаза Уилла были прикрыты, затем он осторожно открыл их, встречаясь с блестящими от слез глазами Майка. — Почему… — прошептал Майк, его голос был едва слышен. — Почему ты не говорил раньше? Уилл слегка покачал головой, улыбаясь сквозь свои слезы. — Я боялся, Майк. Боялся, что это разрушит все. Боялся потерять тебя, даже как друга. Боялся, что ты не примешь меня. Боялся всего. Майк сильнее прижал его к себе, обнимая так крепко, будто это могло защитить их от всех страхов. — Я тоже боялся, Уилл. Я не понимал, чего именно, но боялся. Но теперь… теперь не будем. Мы через все пройдем. Вместе. — Он снова поцеловал Уилла, на этот раз нежно, как обещание. В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была теплой и уютной, наполненной невысказанной радостью и только что обретенным счастьем. Будущее было неясным, но одно было очевидно: они больше не будут бояться. Они были вместе. И этого было достаточно.