On the other side of the glass

      Джеймс рассматривал его с первого дня. Исподтишка. Задумчиво. Сначала с непониманием. Потом с улыбкой. Позже — вовсе с заинтересованностью. Не понимал, как в таком человеке может совмещаться абсолютно всё, что так цепляет глаз, — какие-то несуразные черты лица, улыбка всегда искренняя, эмоции, как на ладони. Неожиданные шутки на фоне ответственного подхода к работе. Забота о младших, хотя сам он был не самым старшим. Лидер, но по паспорту такой же подросток. А его тело и рост? Джеймс был готов поклясться, что ранее не встречал таких высоких людей. И это, блядь, злило, особенно, когда приходилось задирать голову, чтобы взглянуть на него. И манило ощущением, что Мартин — не от мира сего. Его поведение и движения иногда так и вопили о том, что он точно какой-то очнувшийся титан, теперь шагающий средь простых смертных.              Восхищение. Да, несомненно, Джеймс стал ощущать именно это, когда узнал его получше. Но не только. За чувством восхищения скрывалась искра, которая разгорелась небольшим костром. Хуёво, что этот костёр развели в сосновом лесу, который стал пожирать сухие ветви, разрастаясь до масштаба пожара. Ну пиздец.              Желание невзначай прикоснуться исполнилось быстро. А вот над желанием прижаться и ощутить тепло пришлось поработать. Но Джеймс ничего не мог с собой поделать — это зудело в пальцах, из-за чего приходилось сжимать их в кулаки. А этот придурошный только сильнее провоцировал — неосознанно, — то улыбаясь ещё шире, то смотря в самые глаза. Знал бы ты, какие мысли пролетали в голове несчастного Чжао. Дурачится и корчит рожи исключительно для того, чтобы не проявить свои настоящие глубокие эмоции, если засмотрится.              Решительный первый шаг был предпринят спонтанно. Без обдуманного плана и постановочной подготовки — просто притворился, что ему холодно, на что стал получать объятия от ребят. Малые пытались согреть, тёрли по плечам и спине. Да что ж вы делаете, пропустите лидера.              А Мартин — наивной души человек, главарь их маленькой компании, — без раздумий распахнул свою куртку и обхватил Джеймса, запихивая к себе в объятия. Джеймс чуть не задохнулся — от накатившего счастья и тесной горячей близости. Жар его тела ощущался даже сквозь всю одежду, будь она неладна. Весь такой большой, но худой, даже не напрягается, чтобы полностью обхватить поперёк тела руками.              — Потеплее куртку не судьба было взять? — заботливый упрёк шёпотом, который Джеймс ощутил прямо на затылке.              К херам такую судьбу, когда её можно сломать об объятия. Простуда будет меньшей из проблем в данной ситуации. Крепкий стояк на друга — вот, что теперь волновало. Не дать — не взять. Смириться, потому что сам к этому стремился. И всё в этом духе.              Джеймс готов был расплавиться от чужого тепла — хотел было уже вырваться из цепкого хвата, потому что так нельзя, мы ж пацаны, чё ты тискаешь меня. В черепной коробке тонким писком срывало предохранитель, дёргая за все возможные ручные тормоза. Ой, идите к чёрту. Он настолько близко, что ощущается не только запах его парфюма с типичными нотками цитруса и кедра, но и запах его кожи. Развернуться и языком провести по его шее, задевая зубами выпирающий кадык. Мечты — мечтами, пока сам Джеймс сильнее кутался в чужую куртку, пряча раскрасневшееся лицо от мемберов. И плевать, что уже давно стало тепло. Руки не отпускали, а, значит, уходить нельзя. Лидер так решил. Ага.              Всё полетело в тартары, когда Джеймсу для фотосессии дали очки. Не его привычные и глупые, в чёрной оправе, а те самые — в стиле офисной сирены. С его точёными чертами лица они сочетались настолько хорошо, что фотограф потратил на него больше времени, чем следовало. Не удивительно, даже ребята белой завистью подшучивали, наперебой комментируя, что у него прибавится фанаток после таких снимков. Ещё бы. Чжао сам в гримёрной минут десять рассматривал себя в зеркале, непривыкший к такому образу от слова вообще.              — Тебе подходит, — и задержавшийся взгляд в отражении, скользящий змеёй по линиям лица.              Ты издеваешься.              Джеймс развернулся и упёрся поясницей в край гримёрного столика. Скрестил руки на груди в защитном жесте — скорее, чтобы не распускать их раньше времени. Посмотрел исподлобья — серьёзно, чуть вскидывая одну бровь. Пытался сыграть роль натурала, но желваки дёргались далеко не из-за репутации в своих же глазах. Мартин возвышался над ним, даже не намереваясь уходить. Смотрел прямо и ровно, вообще без каких-либо эмоций на лице. Вот как понять, что у него на уме, когда в одну секунду он смеётся, а через мгновение — сверлит отрешённым взглядом? Сделай уже что-нибудь или просто съебись.              — Ещё комментарии? — срывается раньше, чем Джеймс осознаёт. Ты идиот.              — А надо? — хмыкает этот придурок, а собственное сердце в рёбрах отбивает техно-бит девяностых из подпольного клуба в Германии.              — А есть? — открыто нарывается на подростковый конфликт, созданный из нихуя и собственного стресса.              Мартин ловит волну — с полуслова понимая, со всей позы считывая. Проверяет или провоцирует — вообще не ясно, — темно в подсознании, как в подворотне на районе. Делает шаг ближе и нарочито медленно наклоняется — показушник, блядь, иди лампочку закрути.              Его лицо близко-близко, а давление Джеймса — высоко-высоко.              Мартин выпрямляется, и Чжао ненароком тянется за ним следом. Сам того не осознавая. Замечая только под конец, когда большая ладонь опустилась на горло, осаживая обратно на столик позади. Ты попал. Потому что однобокая улыбка напротив не сулит ничего адекватного и несёт за собой только самые греховные последствия.              Слова рвутся наружу — все разом — остроумные подъёбки, угрожающее фырканье, плоские шутки. Но остаются аккурат под пальцами, обвешенными массивными кольцами из чернёного серебра. А можно на этом всё закончится? И не будет потом никаких стеснительных или осуждающих взглядов? Ну, просто, забудется?              Нет, нельзя.              Большой палец скользит по линии челюсти, вверх по подбородку, сминает нижнюю губу, чуть оттягивая её. А глаза уже не выражают отрешения — только заинтересованность, почти обгладывая до хрупких костей. Мартин снова склоняется, уже к самому уху, шепча точно в сознание.              — Не надевай больше эти очки. Тебе они слишком подходят.              Каждое слово, как удар битой по затылку. Ты угарного газа напыхался или что? Потому что Джеймс себя ощущал именно так. Ещё не хватало, чтобы тело начало подрагивать, как от приступа лихорадки. Но он только пальцами впился в края стола, а глазами — в глаза напротив, смотря ровно поверх прозрачных стёкол.              — Специально для тебя выпрошу и буду носить дома.              Мартин не улыбается — он самодовольно ухмыляется. Сжимает ладонь чуть сильнее, чтобы показать… что? Кто здесь лидер? Кто здесь главный? Джеймс сглатывает и коротко выдыхает, когда лицо оказывается ближе привычного. Ближе дозволенного, потому что такое не должно происходить в реальной жизни. Да даже в вымышленной и виртуальной — не должно. Хотя бы точно не с тем, с кем спишь под одной крышей и строишь карьеру.              Не с тем, кто накрывает губы слишком властно и жадно, будто готовый всю душу испить в этом поцелуе. Кто языком вторгается в самый рот, ещё чуть-чуть и до глотки доберётся, оттрахивая гланды в этом голодном смешении слюней. Джеймс задыхается от неожиданной близости, руками цепляясь за футболку напротив. Выглядит так, будто просит не отстраняться, на что Мартин лишь теснее прижимается. Боги, за что ты такой тупой и умный одновременно-то, а?              Мартину неудобно — разница в росте мешает. Проблема решается быстрее, чем Джеймс успевает отдышаться, — его подхватывают за талию и усаживают аккурат на этот хлипкий гримёрный столик, не позволяя сбежать на другой край земли. Кто к кому присматривался всё это время — вопрос открытый.              Горячие ладони снова опускаются на шею, но уже не сжимая, — легко сминая и скользя по коже. Губы находят губы и увлекают в поцелуй, который сложно назвать взрослым, — Мартин целуется рвано и по-мальчишески, но влажно и глубоко. Как будто пытается успеть насладиться им за считаные минуты перерыва. Не тянет с прелюдиями и нежностями — берёт сразу и целиком. Конечно, кто бы отказался от этих пухлых губ, которые Джеймс постоянно кривит. Видел бы он себя со стороны, когда вытягивает их или сжимает. А Мартин видел. Поэтому теперь и пробует их на вкус, заглушая шумное дыхание и рвущееся мычание.              Если играть в азартные игры, то сразу идти ва-банк. Джеймс это правило слышал, но не думал, что когда-нибудь им воспользуется, потому что игры — не по его части. Руки опускаются вниз, вытягивают майку из джинс и ныряют под ткань, тут же скользя по обнажённой коже. Мартин не против — сдавленно выдыхает сквозь поцелуй, чуть разрывая его и смотря в глаза. Близко, туманно, горячо, вязко. В штанах узко, а в голове — ебучий белый шум на фоне.              Стоит и смотрит — не продолжает, лишь гладит большими пальцами по линиям скул. Но и вырваться не даёт, удерживая крепко. Хотя, какое там вырваться. Джеймс взгляда отвести не может, чего там говорить о том, чтобы шелохнуться. Своими холодными ладонями нащупывает линии мышц и тянет вдоль них, отмечая, как зрачки напротив чернеют хлеще дикой ночи. В чём дело? Не ожидал, что поступят ответные действия? Или думаешь, как далеко можешь зайти? Как далеко тебя пустят?              Джеймс сам намекает, на что готов согласиться, — чуть склоняет голову и мягко обхватывает губами палец. Взгляд всё так же поверх очков, что сделали это действие ещё более блядским. Кто первый сдастся? Тот, кто сидит с раздвинутыми бёдрами на гримёрном столике и языком развратно водит по кончику пальца, или тот, кто стоит меж разведённых колен и безотрывно наблюдает за тем, как капля слюны стекает по подбородку, порываясь слизать её?              Тот, кто подаёт голос за дверью раньше, чем с грохотом отворяет её, позволяя этим двум со скоростью света оторваться друг от друга. Мартин отшагивает быстро — отшарахивается, как от вспыхнувшего костра. Джеймс же продолжает сидеть на столе, лишь ладонями протирая лицо.              — Вы готовы? Можем продолжать? — любезно интересуется помощник фотографа. Утвердительные кивки заставляют его улыбнуться и закрыть за собой дверь.              Мартин сглатывает так, что кадык вот-вот порвёт кожу. Стоит молча, держа руки в карманах джинс. Облизывает собственные губы, словно ещё улавливая вкус поцелуя. Считать его мысли по позе — задача не из простых, никогда не поймёшь, что у него в голове. Он слишком лёгкий и закрытый одновременно.              Джеймс поджимает губы и, не дожидаясь реакции, мысленно соглашается с тем, что это пиздец. Простим — забудем — продолжим работать, как раньше.              Но чёрта с два, подумала вселенная. Когда он оборачивается к зеркалу, чтобы проверить макияж лица, это огромное тело приближается и буквально вжимается в него сзади. Не сильно, но ощутимо, грудью — к спине. Без рук — без своевольства. Но это не означает, что менее запретно и более легально.              — Молись, чтобы меня не переселили к тебе в комнату, — шёпот заставляет мурашки пронестись вдоль позвоночника и рук. — Иначе будешь сам объяснять ребятам, почему ты стонешь ночью.              Угроза растворяется в шорохе шагов и последующих радостных криках ребят за дверью.              А Джеймс поправляет узкие очки и ухмыляется краем губ своему отражению в зеркале — такое выражение лица достаточно провокационное, чтобы Мартин потом дрочил дома в ванной комнате?