Вечный | The Eternal

28 ноября 1895 года, поздний вечер. Остров Садо, селение Айкава. Юу пригнулся, крепко прижимая к груди связку нарубленного хвороста, и зашёл в их с отцом хижину. В очаге от прежних дров остались угольки, что еле тлели под натиском стремительно холодеющего к ночи воздуха. Молодой человек наколол дров с запасом и на сегодняшний вечер, и на ближайшие пару дней. Кэнто пребывал во вполне неплохой для мужчины его возраста форме, но Юу всегда брал самую тяжёлую работу по хозяйству на себя и не принимал никаких возражений, стараясь заботиться об отце. Увидев, как сын закладывает хворост в очаг, Кэнто поднялся из-за стола, за которым натирал рыбу травами к ужину. — Ты посмотри, все ладони отбил, — запричитал мужчина, подойдя к Юу и обхватив пальцами его запястья. — Обычное дело для нас, — улыбнулся брюнет, позволяя отцу рассмотреть свои руки. — Ночь обещает быть холодной, дров нужно побольше. — Лучше займись рыбой, ты себе заноз наставил. А дрова перенесу я. Ты же оставил их у стены рядом с входом? — Как и всегда, но… — молодой человек закатил глаза, когда отец направился к дверям. — Папа, всё в порядке! Я сам перенесу, не напрягайся. — Займись рыбой! — последовал короткий ответ, и Юу осталось лишь вздохнуть и сесть за стол, где ждал своего часа их будущий ужин. Когда рыба, запекаясь, шипела на камнях, Юу подошёл к окну, за которым Кэнто добирал оставшиеся дрова, чтобы занести их в хижину. Брюнет свёл чёрные брови к переносице, не понимая… кажется ему, или отец и впрямь сегодня как будто сам не свой? И если бы только сегодня. Раньше подобное его поведение было редким, единичным, и Юу списывал всё на усталость после напряжённого трудового дня. Но в последнее время беспокойство всё чаще одолевало Кэнто. Суетится почём зря, избегает смотреть сыну в глаза, говорит коротко и почти отрывисто. А когда он взял перетруженные ладони Юу в свои, его руки дрожали, как если бы он сильно волновался. Сколько бы Юу ни напрягал память, сколько бы ни старался вспомнить, что, когда и где могло пойти не так и стать причиной столь странного состояния Кэнто, он так ничего и не смог понять. Отец что-то утаивает? Но между ними никогда не было тайн! Ближе Кэнто у Юу никого нет, и молодой человек был абсолютно уверен, что это взаимно. Но и позже, когда отец и сын сидели за столом, ужиная свежеиспечённой рыбой, Кэнто ел молча, не поднимая взгляда от глиняной тарелки. А ведь обычно мужчина был не против поговорить во время трапезы, рассказать, как прошёл его день, спросить и Юу, что он видел сегодня в лесу или как дела у Киё. Пресытившись повисшей между ними недосказанностью, Юу требовательно воззрился на отца. — Папа? — позвал он и сложил на стол локти. — Что с тобой такое? Услышав голос сына, мужчина вздрогнул и тяжко сглотнул. Он поднял голову, встречая обеспокоенный и непонимающий взгляд Юу, и в груди всё сбилось в плотный, болезненно пульсирующий комок. Он же знал, что однажды это случится… что ему придётся начать выворачивающий душу наизнанку разговор. Чем больше времени проходило, тем сложнее становилось Кэнто удерживать разъедающий внутренности страх за единственного сына. И до чего всё дошло? Юу начал замечать, что с отцом что-то не так. И то, что Кэнто не спешил отвечать, обеспокоило Юу ещё больше. — Пап? — вновь обратился он к отцу, тронув его за руку. — Я не умею читать мысли и не смогу понять, что стряслось, пока ты сам не скажешь. И не надейся, что сможешь уйти от объяснений, если спросишь «а разве что-то случилось?», — он отодвинул в сторону свою тарелку. — Ну, расскажи? Кэнто тяжело вздохнул. Это он? Тот самый момент, точка невозврата, когда их жизнь разделится на до и после? — Ты здоров? — Юу всматривался в его лицо, ища признаки хворобы. — Здоров, — наконец, отозвался Кэнто и также отодвинул свою тарелку. — Уже хорошо, — во взгляде брюнета на миг промелькнуло облегчение. — Тогда что тяготит тебя? Дрова у нас есть, вяленого мяса и рыбы в кладовой хватит на зиму, трав тоже с запасом. — Из-за хозяйства я не переживаю, — улыбнулся отец, но улыбка эта вышла вымученной. — Я… не знаю, с чего начать, — он опустил голову. Юу ощутил, как недоброе предчувствие кольнуло сердце. Кэнто никогда и ни в чём не сомневался. Когда Юу был маленьким, он всегда чувствовал себя за отцом, как за каменной стеной. Но то, что он вот-вот услышит, вряд ли будет очередной житейской неурядицей, которую можно легко разрешить. — Начни хоть с чего-нибудь, — Юу подхватил свой табурет и вместе с ним перешёл к противоположной половине стола, где сидел отец. — Иначе я не пойму, как тебе помочь. — Со мной всё хорошо, сын. — Ну как же, — фыркнул молодой человек. — Я вижу, как с тобой всё хорошо. Плохо спишь, стал мало есть, слова иной раз из тебя не вытянешь. Даже сейчас упрямишься. — Я… я виноват перед тобой… — произнёс мужчина на грани слышимости, но Юу смог уловить его слова. — Что? — нахмурился брюнет. — Виноват? В чём? — И перед матерью твоей… тоже. — Отец, я ничего не понимаю. Ну в чём ты можешь провиниться передо мной? Это… это же нелепо, — Юу пытливо заглянул ему в глаза. — Мамы давно нет с нами, ты… — Это случилось из-за меня. Аямэ… — Кэнто запнулся, как если бы имя покойной жены причинило ему страшную боль. — Аямэ погибла из-за меня. — Что ты такое говоришь? — Юу положил ладонь на лоб отца. — Папа, тебе надо отдохнуть, — он хотел было встать, но Кэнто с неожиданно проснувшейся силой удержал сына за руку, возвращая его на место. — Пап… ты меня пугаешь, — Юу покачал головой. — Я ни за что не поверю, что ты смог бы… — Но я смог! — воскликнул Кэнто, заставив сына вздрогнуть. — Ты не понимаешь… я во всём виноват, но у меня не было выбора! — Я не пойму, пока ты не расскажешь! — с напором повторил молодой человек. — Я же вижу, ты терзаешь себя! Почему ты не позволяешь мне помочь тебе? Почему избегаешь? Прерывистый вздох вырвался из груди Кэнто, словно он был готов разрыдаться, но глаза его оставались сухими. — Чтобы ты ни сказал и ни сделал, я уверен, мы со всем справимся, — мягче добавил Юу, но лишь вогнал очередную раскалённую иглу в сердце отца. Кэнто медленно поднялся с табурета и подошёл к окну. За хижиной расстелилась тьма, деля господство с безмолвием. Как затишье перед бурей… Глухо потрескивал очаг, отзываясь колокольным набатом в измученной голове мужчины. Он уже столько сказал, что уйти от разговора не получится. Но Юу должен знать ужасную правду… — Ты помнишь, я рассказывал… какая холодная зима была в январе, когда ты родился? — тихо начал Кэнто, всё так же глядя в окно. — Конечно, — кивнул Юу, радуясь, что отец заговорил. — И как ты и другие мужчины отправились на охоту и за дровами в лес, когда из-за лавины был разрушен амбар и хранилище дров — тоже помню. — Это было тридцать первого января… тебе исполнилось одиннадцать дней. И та зима была воистину ужасна. Лютая стужа, голод… тогда умерли трое соседских ребятишек, совсем малыши. Замёрзли… насмерть. Мы боролись, как могли, взрослые падали в голодные обмороки, но старались держаться. Выход к заливу завалило снегом, как и все выезды из селения. Помощи ждать было неоткуда. Юу слушал рассказ отца, мрачнея с каждой секундой. Он знал, что та зима, когда он появился на свет, была не самой лёгкой. Но истина о тех днях оказалась сущим кошмаром. — К тому моменту немногие сохранили в себе силы для похода. Нас было одиннадцать. Мужчины, у которых были семьи… дети. Я собрал их. Мне принадлежала идея кинуть клич среди селян. У нас закончились все запасы древесины и еды, я не смог бы смотреть, как вы с мамой… — Кэнто тряхнул головой, прогоняя из памяти мрачные картины той зимы. — И дорога осталась одна. В священный лес. — В священный лес? — переспросил Юу. — Но мы никогда не ходим туда на охоту! — Так представь же себе. Моя жена, мой новорожденный сын могут погибнуть у меня на глазах, а я не могу их спасти. Улицы деревни, где по утрам вместо пения птиц — надрывные рыдания матерей, чьих детей забрала смерть. И бесконечный холод, из-за которого ты чувствуешь, как теряешь рассудок… я не мог поступить иначе! Я бы не пережил, если бы однажды на одном из погребальных костров оказался ты! Или Аямэ! Юу сидел неподвижно. Неоднократно он читал в старых преданиях острова и слышал, что тот, кто прольёт кровь в священном лесу, понесёт страшное наказание. А что это будет за наказание — никому не ведомо. Духи весьма ревностно оберегают сохранность своих земель, и горе тому, кто придёт с нечистыми помыслами. — Что ты сделал? — только и смог спросить Юу, хотя уже догадывался… — За несколько месяцев до той зимы я отправился к святилищу. — Как… оно существует? — Да. Если ты знаешь, как просить о помощи, Страж услышит тебя и придёт, чтобы принять жертву и выслушать просьбу, всего одну. — Ты говоришь об Оками? — глаза Юу в изумлении расширились. — Страж… это он? — Твоя мама умирала, Юу. Хитсунэ-сан испробовал всё, но она исходила кашлем, стала тоненькой, как тростинка… и я нашёл это святилище. Я попросил Оками о помощи, и он ответил мне, сказал, что я должен сделать. И Аямэ исцелилась. — Но как… подожди, — нахмурился молодой человек. — Ты говорил, что мама заболела и умерла через месяц после моего рождения. Что же тогда произошло? — Оками вернул Аямэ здоровье и жизнь, взяв с меня обещание, что я никому не раскрою тайну, как я исцелил её. Через полгода она узнала, что носит тебя под сердцем. Но потом, когда ты родился, пришла та зима. И мы… я нарушил покой священного леса. Ради добычи и дерева. Оками явился мне в тот же миг… он был разгневан, — по щекам Кэнто скатились первые слёзы, которые он больше был не в силах сдерживать. — Он сказал, что я своими руками отнял дар жизни у жены… я убил её, понимаешь? Кэнто закрыл лицо руками, сотрясаемый рыданиями, и опустился на колени. Больше двадцати лет он носил в себе самую страшную тайну, раздираемый чувством неутихающей вины. И так каждый день… Стало ли ему легче, когда Юу узнал правду? Нисколько… стало только хуже. Ведь сын ещё не знает, что именно он — вторая жертва, очередная разменная монета за грехи отца, чьей путеводной звездой в ту зиму стало отчаяние, тесно переплетённое со страхом. Юу никогда не видел Кэнто плачущим. Он поднялся с табурета, пребывая в полной растерянности… слова застревали на полпути, не желая складываться в стройные фразы. — Папа? — хрипло позвал он и сел на колени напротив отца. — У тебя действительно не было выбора. Я даже не могу представить, каково тебе было, но… маму убил не ты. Её убила болезнь, зачем ты наговариваешь на себя? — Она говорила, что… — Кэнто всхлипнул. — Что она должна была уйти ещё тогда, когда я пошёл к святилищу, будь оно проклято! Что пришёл её час, она догадалась, что её исцеление — воля духа острова, просила не винить себя… — Папа, — жёстче произнёс Юу, сбросив дурман потерянности, — есть вещи, которые ты не можешь изменить. Не по твоей вине мама заболела. Не по твоей вине на нашу деревню обрушилась та зима. Ты спасал себя и нас, услышь же, ты сам сказал, что у тебя не было выбора, и это правда! Мама просила тебя не винить себя — отчего ты её не послушаешь? — Потому что Оками попросил в обмен на жизнь своих детищ твою жизнь! — выпалил Кэнто на одном дыхании. Воцарилась хлёсткая тишина. Густая, липкая, противно льнущая к коже. «Я виноват перед тобой…» Юу неверяще уставился на отца, пока не понимая, правильно ли он услышал? Оками, Страж острова, реален. Он существует. И он попросил жизнь Юу, как какую-то вещь, которую можно забрать просто так? — Но как это возможно? — нервно усмехнулся он. — Ты же видишь, что я живее всех живых, ты видишь меня, говоришь со мной. — Он сказал, что… — Кэнто зажмурился, резким движением стирая слёзы рукавом. — Наказание последует позже. Что смерть — не конечная плата. — Говори яснее, — Юу взял отца за плечи и заставил посмотреть на себя. — Что именно он тебе сказал? — Что канет три десятилетия, прежде чем Луна заберёт твою душу. Говорил о печати Вечного, что… сердце утратит биение жизни, и это будет хуже смерти… Последние слова Кэнто почти прошептал. Он не хотел верить, что настал этот день, когда ему пришлось рассказать об этом сыну. А от того, что Юу замолчал, стало лишь хуже, больнее. Мужчина с трудом заставил себя поднять на него глаза, опасаясь увидеть презрение или ненависть, но Юу не выглядел разгневанным. Он казался… задумчивым. — Постой… — протянул молодой человек. — Оками не сказал тебе напрямую, что я умру, разве нет? — Об этом речи не шло, но неужели ты полагаешь, что я не думал об этом? — Кэнто обхватил себя дрожащими руками. — Хуже смерти! Что может быть хуже смерти, великая Ками? Слёзы с новой силой хлынули из его покрасневших глаз. — Папа, соберись! — Юу вдавил пальцы в плечи отца и слегка встряхнул. — Печать Вечного — что это значит? Он терпеливо ждал, когда Кэнто хоть немного успокоится и придёт в себя. Каждая секунда ожидания растягивалась, точно вязкая смола, Юу чувствовал, как вся его кожа горит, а тело сотрясается с каждым новым ударом сердца. Сейчас ему двадцать семь, но что его ждёт по прошествии оставшихся трёх лет? Смерть всё же станет конечным итогом его пребывания в подлунном мире, или… Нет. О, нет. Это было бы слишком просто. Это было бы слишком лёгкой карой. Наказание духов — всегда ларец с потайным дном. Чтобы провинившийся сам молил о смерти или превратился в жалкую тень самого себя, отчаявшись когда-нибудь прийти к искуплению и прощению. — Хитсунэ-сан был последним хранителем записей об этом проклятии, — голос Кэнто сел от слёз. — П… проклятии? — опешил Юу. Вот оно… потайное дно. — Помоги мне встать, — отец протянул руки сыну, и молодой человек сразу поднялся сам и поднял Кэнто. — Ларь твоей матери… идём к нему. Хитсунэ-сана, главного лекаря острова, не стало почти десять лет назад. Он отдал богам душу, будучи глубоким стариком, дожив до почтенных девяноста шести лет. Его дом находился рядом с деревенским храмом, и лекарь, конечно, был в него вхож. Он помогал проводить похоронные и поминальные службы, наставлял повитух — он был далеко не последним человеком в Айкаве. Опасаясь гнева настоятеля, чтобы человек, исполняющий волю богов, не подумал, что Кэнто спутался с нечистой силой, Широяма обратился за помощью к Хитсунэ-сану. Вопрос мужчины не понравился старому лекарю, и Кэнто долго упрашивал Хитсунэ-сана не бросать его в беде и не выдавать его настоятелю. После нескольких дней уговоров сердце старика смягчилось, и он втайне вынес из храма древнюю рукопись. Настолько древнюю, что страницы её разве что не рассыпались в руках. Хитсунэ-сан помнил добрую и кроткую Аямэ, знал самого Кэнто, как человека благочестивого, честного и трудолюбивого. — Одной Ками ведомо, для чего тебе это нужно, Кэнто, — произнёс лекарь, передавая завёрнутую в холст рукопись Широяме. — Но я хочу верить, что ты не навредишь ни одной живой душе. — Вы знаете меня с рождения, Хитсунэ-сан, — мужчина глубоко поклонился ему. — Клянусь памятью Аямэ — я не замышляю ничего дурного. Тогда Кэнто дал лекарю слово, что сохранит рукопись, и никто в случае чего не узнает, откуда она у него. И только теперь он нарушил данное обещание, готовясь показать рукопись сыну. Кэнто тяжко наклонился к ларю, будто постарев за несколько минут на два десятилетия, и открыл его. Он извлёк на свет стопку учётных тетрадей, где вёл все доходы и расходы, отмечал, сколько прибыли приносила торговля рыбой. И там, среди тетрадных страниц, спрятались три пожелтевших от времени листа с рукописным текстом. Кэнто опустился на кровать, и Юу сел рядом с отцом, всматриваясь в нестройно выведенные иероглифы. — Ты хотел знать, что тебя ждёт… — Кэнто положил тетрадь на колени сыну и больше не сумел вымолвить ни слова. Молодой человек дрожащими пальцами сжал страницы тетради, стараясь не задевать хрупкие листы рукописи… «Не человек, а и не волк. Проклятьем Печать сия зовётся, на жизнь смерти не ведающую она обрекает. Кровь невинная землю чёрную окропит — гнев Стража немедля накличет. Глаза медные на Луну воззрятся — и раздастся волчья песнь. Огнём не опалить, в воде не потопить, по ветру не развеять, в земле не схоронить. И быть яду стылою водой, металлу — пером лебединым. Ветхая старость к порогу путь позабудет. С волком ежели сговор удержит, своей воле зверя подчинит. И молвил Страж: «Коли сыщешь ты того, кто жизнь свою взамен твоей на алтарь возложит, кто душу свою по доброй воле распахнёт пред очами зверя — и да расколется Печать. Проклятье искупишь, и время ток продолжит.» Внемли словам сиим и истину их прими. Лукавость отринь и жестокость. Скрепи в груди гордыню — ступай на путь под светом вечным лунным.» Юу перечитал древний текст трижды, слово за словом. Неторопливо, вдумчиво, боясь упустить хоть одну мелочь. Он поднял голову, уставившись в невидимую точку где-то впереди. Кэнто сидел рядом, затянувшееся молчание всё туже затягивало раскалённую петлю на шее. — Проклятие не убьёт меня, — наконец, проговорил Юу севшим голосом. — Оно вообще не даст никому и ничему меня убить. Даже времени. Ты ведь понял это? — он повернулся к отцу, посмотрев на него потемневшими, пустыми глазами. Перед взором Кэнто расстилалась мутная пелена, он слышал Юу, как сквозь войлочную завесу. — Да… — одними губами произнёс отец, сжимая ладони в кулаки. — В тот день, когда Аямэ не стало… я отправился к святилищу. Снова, — он отрывисто покачал головой. — Страж поведал о смертном, что проявит сострадание и желание обменять свою жизнь на твою. И желанию этому должно быть обоюдным. Но я не понимаю… — слёзы в который раз обожгли глаза Кэнто. — Я стоял перед ним, я просил, я молил забрать мою душу взамен твоей! Я был готов к этому! — И кому бы стало лучше? — бесцветно ответил Юу, осторожно закрывая тетрадь. — Согласись он на обмен, ты оставил бы меня круглым сиротой? Без памяти о тебе и матери? Юу вернул тетрадь в ларь и сложил руки на коленях, пока безуспешно силясь принять правду давно минувших лет и неотвратимо надвигающегося будущего. Голову распирало изнутри, он не мог вообразить, что случится, когда настанет закат его тридцатого года? Что с ним станется? И с этим ему предстояло жить ещё долгие три года… — Ты возненавидишь меня? — осмелился спросить Кэнто, боясь посмотреть на сына. Юу ненадолго задержал дыхание и сделал долгий выдох. — Я сказал, что у тебя не было выбора — и мнения своего не изменил. А ненависть… ничего мне не даст, — печально улыбнулся молодой человек. — Ты всегда всё делал для меня. Трудился, не щадя спины и рук. И даже тогда в лес тебя повело не только отчаяние… но и любовь к маме и ко мне. Увидеть наши окоченевшие мёртвые тела и погибнуть следом или принять удар проклятия… Как можно говорить о каком бы то ни было выборе, когда его и вовсе нет? И в поступках твоих не было злого умысла. — Прости меня, Юу! — Кэнто крепко обнял его, вцепившись в рубаху на груди сына. — Если бы я только успел попросить прощения у Аямэ, если бы я успел! — Она бы простила тебя. Я верю в это. — Конечно, веришь… ты ведь так на неё похож, я говорил тебе? — Да, папа. Говорил… Юу обнял в ответ беззвучно плачущего на его плече отца и закрыл глаза. Печать Вечного обрекала носителя на бессмертную жизнь — вот что подразумевал тот треклятый текст. Но было нечто, что не давало Юу так просто отпустить начертанное… что-то ещё скрывали сухие, бездушные строки. Ведь это не самое сложное на свете — найти кого-то, кто преисполнится бескорыстным состраданием, узнав историю Вечного. Возможно, речь даже шла о любви — искренней и чистой. Но… «Не человек, а и не волк.» Как следует толковать это? Как можно быть не тем и не другим? Юу знал, что он человек, всегда им был и будет! Но коварство духов иной раз могло граничить с невероятно дикой жестокостью. Юу успел удостовериться в этом. Бессмертие? А сколько же в мире людей, которые желали бы этого более прочего? Нет… что-то здесь не так. Где скрыто зерно истины, столь тщательно обёрнутое в мантию вечной жизни? Ему осталось понять, как поскорее смириться с тем, что ему уготовано, и… как это исправить. Отсчёт пошёл. *** Посёлок Айбецу, остров Хоккайдо, настоящее время. 13 декабря, 11:49. — Да чтоб вы были здоровы… вы и ваши будущие семь поколений, — прорычал Койю, заходя в дом, но в голосе его не угадывались те искренность и доброжелательность, коими обычно сопровождают подобные пожелания. Он прислонился к двери и, зажмурившись, несколько раз стукнулся о неё затылком, будто это могло помочь ему выбить из головы память о пребывании в администрации Айбецу. Ринго по своему обыкновению вышел в коридор, чтобы встретить хозяина. Заметив смирно стоящего пса, Койю отлепил себя от двери. — Знаешь, что у нас теперь есть, водолаз? — Такашима вытащил из кармана вчетверо сложенный лист бумаги и развернул его к Ринго. — Мы официально являемся жителями Айбецу. Прописка наша! Тон голоса Койю дал сообразительному псу понять, что хозяин, несмотря на столь эффектное появление, пребывает в добром расположении духа. Ринго обрадованно завилял хвостом, подошёл ближе и, встав на задние лапы, положил передние на грудь Такашимы. — Именно. Именно! — шатен обхватил ладонями морду питомца. — Что нам с тобой ещё надо сделать сегодня? Вернём тарелку Ханаяме-сан и сходим за украшениями для нашей норы. Поможешь? Матушка и батюшка пожалуют через десять дней, не хочу затягивать. Ринго гавкнул и спустился на пол, несколько раз топнув передними лапами. Пса устроил предложенный расклад. — Ты обедал? — Койю заглянул на кухню и увидел опустевшую миску. — Обедал. Пойдём сейчас? — он забрал со стола лежащую на нём со вчерашнего вечера тарелку. Ринго помчался к входной двери и принялся её скрести, тонко намекая Такашиме, чтобы и тот поторапливался. — Перестань чесать дверь! — Койю также вышел в прихожую и обулся. — Идём, идём. Такашима прицепил к ошейнику Ринго поводок, и они вместе покинули дом, сразу направившись к коттеджу соседки. Ханаяма-сан не заставила гостей долго ждать и быстро открыла дверь после звонка. — А, Койю, добрый день! — женщина сжала его руки в своих, затем поправила лежащее на её плече полотенце и посмотрела на топчущегося в ногах шатена Ринго. — Здравствуй, красавец! — она погладила пса по голове. — Добрый день, Ханаяма-сан, — Койю поклонился и протянул соседке тарелку. — Немного совестно, что я задержал её у себя. Пришёл вернуть. — Нашли из-за чего переживать, юноша, — отмахнулась старушка и забрала тарелку. — А я как раз пеку пироги, между прочим, Вы очень даже вовремя! — Я не специально, честное слово, — Такашима улыбнулся, удивляясь про себя, как женщина почтенного возраста смогла сохранить такую живость и подвижность. — Как говорят, случайности не случайны. Не хотите ли зайти? Я бы угостила Вас чаем, если Вы и Ваш товарищ никуда не торопитесь. И пирог будет готов скоро, сразу бы и забрали. Койю задумчиво глянул на Ринго, которому явно пришлась по душе компания соседки. А ещё он вдруг понял, насколько сильно замотался, находясь на ногах с раннего утра. И маковой росинки во рту ещё не было, а тут Ханаяма-сан с таким заманчивым предложением, от коего сложно отказаться… — Тогда я отведу Ринго домой, а то… — Как — домой? — перебила старушка. — Как можно лишить такого галантного молодого человека нашего общества? Пришли вместе — так и проходите оба! — она отошла в сторону, пропуская гостей. — Потом мы собирались пойти в супермаркет за украшениями к Рождеству. А Вы… — Койю повертел головой, заметив, что Ханаяма-сан уже подсуетилась с праздничными декорациями. — Вы всё украсили! — А то как же? — довольно прищурилась женщина. — И внучки с удовольствием помогли, и сын гирлянды развесил. Правда, преминула я попросить его помочь и с гирляндой на фасаде. — Вам могу помочь я, если Вы не против. Или Вы хотели бы дождаться сыновей? — Они приедут только к Рождеству, а к этому времени было бы неплохо встретить их с украшенным домом, — Ханаяма-сан проводила Койю и Ринго на кухню. — Поэтому, если Вас не затруднит, я была бы очень рада. Лестницей обеспечу, приходите, как сможете! — Давайте так, — Такашима сел за стол, и Ринго чинно уселся в ногах хозяина, — я сегодня иду за украшениями и гирляндами для себя. — Забираете свой пирог, — вставила соседка. — Верно. А завтра я навожу марафет у себя и затем прихожу к Вам. Вы будете дома? — Буду. Не станем затягивать. — Не станем. Мои родители тоже приедут на Рождество. — Да что Вы? Ну, если повезёт, то и повидаемся с ними на праздничных гуляниях, — Ханаяма-сан поставила перед Койю чашку с чаем, от которого веяло ромашкой и мятой. — Перед администрацией неделю назад поставили ёлку, Вы видели? — А как же… — буркнул Такашима. — Я как раз оттуда. — А что Вы… а-а-а, — старушка понимающе кивнула. — Заканчивали дела с регистрацией. — Чудесное место, — кисло улыбнулся шатен, заставив соседку рассмеяться. — Хвала Ками, я получил прописку. Больше я туда ни ногой. — Теперь-то точно не нужно, — Ханаяма-сан, просмеявшись, похлопала его по плечу и поставила на стол глубокое блюдо с румяными пирожками. — Вы ели сегодня, мальчик мой? — Честно? Нет, — вздохнул Койю, но глаза его загорелись при виде аппетитного лакомства. — Так ешьте! То-то Вы бледнее луны в весеннюю ночь. Ох, — женщина в предвкушении сложила ладони на груди. — Как же красиво станет на улице, когда наши дома будут украшены гирляндами! Почти все соседи колдуют над своими домами перед Рождеством. — А Юу, должно быть, не сторонник подобного? — Койю взял пирожок и посмотрел в кухонное окно. — О, я так понимаю, вы уже знакомы? Ну… — Ханаяма-сан налила чаю себе и также села за стол. — Водится за ним такое. Признаться, я не припомню, чтобы к нему кто-то приезжал на праздники. Он держится особняком от остальных. Но я всегда приношу ему пирог с яблоками и корицей, в Рождество никто не должен быть один. Слова доброй соседки заставили Такашиму задуматься… Да, к большим компаниям Юу не тяготел: весь его облик, манера держаться, даже приглушённый, хрипловатый голос говорили об этом. Тем не менее… он был образованным, умным человеком, способным с лёгкостью поддержать любую беседу. С эмоциями он дружил примерно так же, как Койю — с высшей математикой в свою студенческую бытность. Вероятно, Широяма уже давно живёт один, ведь, по словам брюнета, родителей его давно нет, да и жизнь нечасто его баловала… что могла скрывать обратная сторона личности по имени Широяма Юу? — Ханаяма-сан… что Вы можете рассказать о нём? — В каком смысле? — старушка приподняла брови и отпила чай. — Что он за человек? Каким Вы его видите? Ханаяма-сан сделала глубокий вдох и поджала нижнюю губу, размышляя над ответом. — Серьёзный. Ранимый, — она подняла голову, посмотрев в окно поверх плеча Койю. — И несёт в себе большую печаль. — Что Вы имеете в виду? — Такашима непонимающе нахмурился. — Вы заметили, какие у него глаза? — спросила женщина, выдержав короткую паузу. — Сложно не заметить. На первых порах и с непривычки чувствуешь себя, как у следователя на допросе. — Верно. Пронзительные, один взгляд пробирает до косточек, — согласилась Ханаяма-сан. — Это глаза человека, который хотел бы рассказать больше, но что-то удерживает его. И видят боги, у него есть на то свои причины. А чужая душа, сами понимаете… — Потёмки. — Да, Койю. Мирскими разговорами да просьбами из такого человека ничего не вытянуть — да и пытаться не стоит, он должен сам этого захотеть. Но от слов своих я не отказываюсь, — Ханаяма-сан кивнула самой себе. — Юу — хороший человек. Просто… немного потерянный. И грустный. Они немного помолчали, медленно потягивая ароматный чай. Даже Ринго притих, улёгшись под столом и внимательно слушая, о чём говорят хозяин и соседка. — Но скажите, отчего Вы спрашиваете? Что-то не так? — обеспокоенно спросила женщина. — Нет, что Вы. Виной всему моё любопытство — издержки профессии, я фоторепортёр, — с улыбкой пояснил Койю. — Юу — отличный собеседник и рассказчик. Вчера он согласился побыть нашим экскурсоводом к Мраморному озеру. Я даже удивился, что человек, который живёт в Айбецу всего несколько лет, может рассказать об этих местах не меньше коренных жителей. — Полностью согласна с Вами! — Ханаяма-сан выпрямилась и чуть подалась вперёд. — Он очень интересуется историей и природой, а летом часто проводит вечера на своём крыльце с книгой в руках. К людям Юу не шибко открыт, это правда. Зато он всегда искренен, никому не отказывает в помощи и ничего не просит взамен. Но это не мешает мне подкармливать его пирогами, — она махнула рукой. Койю не мог не улыбаться рядом с этой женщиной. Он дожевал второй божественно вкусный пирожок, успокаивая надсадно скрипящий желудок, и допил чай. — Это невероятно вкусно, Ханаяма-сан. Снова жить захотелось, — Такашима положил ладонь на живот. — Собираетесь продолжить странствования по нашей деревне? — догадалась старушка. — Я не сильно вмешалась в Ваш график? — Мне это точно было необходимо, наша администрация знает, как произвести впечатление. Я очень признателен Вам за гостеприимство, — Койю поднялся из-за стола и поклонился хозяйке. — И за разговор. — Тем дом наш и полнится, — Ханаяма-сан подошла к столу рядом с духовым шкафом и взяла тарелку с пирогом, выпеченным для соседа. — Ешьте на доброе здоровье! Вам не помешает, как вернётесь. Ой, а про тебя забыли! — ахнула женщина, глянув на Ринго, и вновь повернулась к столу. — Койю, ему можно курицу? Чистое мясо, у нас на окраине есть фермерское птичье хозяйство, я всегда беру птицу только у них. — В качестве лакомства — почему бы нет? — Такашима прыснул при виде умоляющих, обращённых к нему глаз питомца. — Бери, что смотришь? Разрешаю. — У меня сегодня пироги с мясом, чуть-чуть курочки осталось, — Ханаяма-сан поставила перед Ринго блюдце с кусочками курицы, которую пёс смёл в мгновение ока. — Вот теперь порядок, — женщина отряхнула друг о друга ладони. — Во сколько ждать Вас завтра? — Давайте примерно в три часа? Думаю, полутора часов мне хватит, чтобы обтянуть весь дом. И дотемна успею. — В три так в три, — пожала плечами соседка. — Я завтра дома целый день. — Если у Вас достаточно прочный скат крыши над террасой, я могу забраться на неё и протянуть гирлянду по фронтону. Что думаете? — Прочный, прочный, год назад кровлю меняли, — закивала Ханаяма-сан, и глаза её восторженно блеснули. — Это было бы чудесно! Хорошо всё-таки иметь такой рост! — Хоть где-то он будет полезен, — усмехнулся Койю. — Спасибо ещё раз, Ханаяма-сан. Такашима попрощался с радушной хозяйкой и, вновь прицепив к ошейнику Ринго поводок, покинул её дом. Сначала нужно занести домой пирог, а затем отправиться в местный супермаркет. Ханаяма-сан сказала, что скоро вся их улица засияет рождественскими огнями. Представив себе эту картину, Койю ощутил вспышку почти детского предвкушения грядущего праздника. И вообще, после животворящих пирожков Ханаямы-сан к нему вернулись силы. И день только начался, а из супермаркета Койю вернётся самое большее через полтора часа. Можно приступить к украшению дома уже сегодня! В это же время… Юу неторопливо вышагивал по коридорам и комнатам своего дома, сложив руки за спиной. Он задумчиво осматривал стены и потолки, а в голове бились настырными птицами слова Такашимы, когда они сидели в баре у Таки. Широяма признавал существование праздников, но никогда не слыл сторонником бурных и цветастых отмечаний. Ему это виделось лишним и не стоящим внимания. Вот и Рождество — день как день, такой же, как и все ему предшествующие и за ним следующие. Для чего Юу вдруг приспичило задуматься об этом — непонятно. То ли ему настолько нечем больше себя занять, то ли что… но сначала оборотню показалась нелепой сама идея о том, что стены его дома украсят какие-то блестяшки, которые будут исправно собирать пыль пару недель. Зато теперь он бродит, точно неприкаянный, и пытается вызвать в уснувшем воображении картины: а как бы вся эта мишура смотрелась в качестве части интерьера? Юность Юу пришлась на вторую половину девятнадцатого века. В Айкаве жители были наслышаны о существовании такого праздника, как Рождество, в далёкой заморской стране под названием Соединённые Штаты, но с похожим размахом никогда не праздновали. Да и когда бы им, бедным труженикам, спускать время на лихие забавы? Тогда все думы вращались вокруг того, как прокормить семьи и детей, обеспечить запас еды и древесины на суровую зиму. Двадцать пятое декабря на японских островах считался тогда днём влюблённых, а что Юу? Он всегда был видным парнем — честным, работящим, к тому же весьма недурным собой. Светлая гладкая кожа, вороные густые волосы до плеч, яркие чёрные глаза и гордая прямая спина покорили не одну вздыхающую по любви девицу. Да только сердце молодого человека оставалось наглухо запертым для всех, кто пытался приблизиться к нему. И всё, что хранила память оборотня об этом дне в те далёкие годы — как отец, плотно сжимая губы, зажигает обёрнутую душицей свечу в память о единственной женщине, которую он беззаветно любил всей душой. А когда Юу спросил Кэнто, почему душица, мужчина ответил, что Аямэ очень любила чай из этой ароматной лесной травы. И сама всегда пахла душицей. Пожалуй, именно мама поддержала бы идею украсить дом к празднику… Однажды Кэнто рассказал сыну, что Аямэ была человеком природы, ей безумно нравилось создавать своими руками сезонные украшения для их скромной хижины. Зимой она развешивала под крышей еловый лапник с ярко-красными ягодами падуба, по осени плела чудесные венки из ветвей ивы и орешника, добавляя сухоцветы. А летом собирала букеты из полевых цветов — донника, люцерны, ромашек, люпинов. — Ну, в тепле дома еловые лапы быстро высохнут и осыплются, — произнёс Юу на выдохе и наморщил нос. Через месяц и неделю ему исполнится сто пятьдесят восемь лет — самое время впервые задуматься о том, что сделать со своим домом к Рождеству, мда. Ну, это… забавно. Наверно. — Что я потеряю, если попробую? Ничего? Ничего, — Широяма сузил глаза, скользя взглядом по периметру потолка. По сути — действительно, ничего особенного, но Юу чувствовал себя так, будто идёт на сделку с дьяволом. Дожил… надо попроще относиться к таким затеям. Это с непривычки, и всё тут. Сегодня он никуда не пойдёт, навестит супермаркет и отдел с украшениями для праздников завтра. К этому ещё подготовиться надо. Морально.