Святая ночь для одиночек

            Дежурство на Рождество было одним из самых коротких в году. До полуночи бесы ещё осмеливались прошмыгнуть по улицам Петербурга, но с наступлением двенадцатого часа пропадали, рассеивались в небытие словно подхваченный ветром дым, и ночь становилась по-настоящему святой, а дежурный бесогон мог идти домой. И всё равно каждый почитал рождественское дежурство за наказание Господне. Действительно, много ли радости мёрзнуть на улице, когда все собираются в церквях или за праздничным столом, ломящимся от яств после долгого поста? Радости, может, и никакой, но Алексей заступил на службу с неизменным рвением.             Поскольку бесы не осмеивались чудить в ночь, когда весь город пребывал в молитвах, то его ждала, по сути своей, неспешная прогулка по главным улицам в компании какой-нибудь нелидовской бесогонки. Что сама госпожа Нелидова, как обычно, проведёт эту ночь в компании императорской семьи он не сомневался. Александр и ему намекал, как было бы хорошо, если бы и он праздновал вместе с ними, но император, услышав, что Алексею выпало дежурство, только кивнул на его вежливый отказ.             «Всё верно, долг превыше всего, но как закончите, будем рады вас видеть. Приходите обязательно, коль силы останутся», — сказал он сначала строго и весомо, а затем мягко, с улыбкой.              Одна эта улыбка стоила того, чтобы сейчас идти по тёмному морозному Петербургу сквозь мягко падающий снег, крупный и лёгкий как перья пролетевшего мимо ангела. Лицо слегка покалывало, дыхание вырывалось белёсыми облаками, в горле ворошилось знакомое предчувствие простуды, но на сердце было легко. Рождество. Самая светлая зимняя ночь. Ничто не способно омрачить её.              На Аничковом мосту ждала его сегодняшняя напарница. Не повезло же бедняжке вытянуть короткую спичку или как там они между собой жребий кидают? Теперь, пока все её наперсницы беспечно веселятся в ярко освещенных залах, ей придётся влачить эти долгие часы с ним. Вряд ли она мечтала о подобном кавалере, но служба есть служба, не всё же им мундиром щеголять да с офицерами заигрывать?             Бесогонка, невысокая и по-детски субтильная, стояла к нему спиной, вся поглощенная видом ночной Невы, скованной серебристым надтреснутым льдом. Он громко откашлялся, но она — вот дела! — даже не вздрогнула. Обернулась к нему резво, как-то даже неуместно игриво, как любовница, заждавшаяся тайного возлюбленного, и вместо чёрно-белой маски ему предстало живое, насмешливое лицо.              — А вот и мой ангел! Принесли благую весть? — спросила Нелидова, сверкая улыбкой как небо звёздами. От неожиданности Алексей аж попятился назад.              — Вы-то чего здесь делаете? Других бесогонок не нашлось? — проворчал он, раздраженный своим смущением и тем, как быстро и радостно забилось его сердце при виде этой вздорной женщины.              — А вы? Неужели из всех ваших молодцев именно вам выпало дежурить на Рождество? Уже который год подряд.              Он почувствовал себя загнанным в угол. Да как она заметила-то? Никто, ни император, ни Александр, ни одна живая душа внимания не обратили на это обстоятельство, а она, надо же, заметила! Да, ещё в Гатчине он устроил так, чтобы на Рождество дежурил кто-то из старших офицеров, мол, дело хоть лёгкое, но ответственное, младшие в одиночку не справятся, а нехорошо столько людей на светлый праздник при работе оставлять. Император его идею одобрил, и несчастным старшим, привыкшим встречать праздник в тепле и веселье, предстояло тянуть спичку. Короткая — ночь на Рождество твоя и нечего артачиться, перед слепым случаем все равны. Правда, никто из бедолаг в итоге так и не вкусил прелести праздничной смены. Алексей всегда находил повод придраться, обругать несчастного последними словами и под конец бросить как приговор: «Ступай прочь! Как тебе, болвану туполобому, такую ночь доверить можно?! Другого найду!»             Кто был этим другим никто из офицеров не знал и знать не желал, все просто радовались, что не угодили ни в дозор, ни на гауптвахту, а Алексей со спокойной душой и тайным удовлетворением заступал на дежурство. Сегодня же он не стал заморачиваться и просто подсунул всем длинные спички. Бесогоны ликовали своей удаче и даже на секунду не задались вопросом, а какая, собственно, спичка осталась в кулаке их беспощадного начальника. Толь и Лен и вовсе чуть ли не обнимались. Право, как дети малые.              — Я просто хочу, чтобы всё прошло спокойно. Нельзя омрачать такой праздник.              — Да будет вам, это только в крестьянских быличках нечисть на Рождество лютует, а на деле тишь да благодать, — усмехнулась Нелидова. — Сознайтесь хотя бы мне: пожалели их, дали с семьёй праздник провести, даже от общества Его Величества самоотверженно отказались. Мой бедный ангел в мундире.              — Думайте, что хотите, раз вы так сентиментальны.              — Не сентиментальнее вас, Алексей Андреевич, душенька. Но вы очаровательны в том, как прячете свои благие порывы под показной злобой. Боитесь, что за слабость примут?              — Если вы вышли на дежурство только чтобы донимать меня подобными вопросами…              — Не прям такими, но да, скрывать не стану, ради вас, милый мой, и вызвалась. Подумала скрасить время доброй беседой, чтоб уж не совсем дежурство вышло, а так, дружеская прогулка по ночному городу. Вы позволите?              Она взяла его под руку, что являлось совершенным, абсолютным, категорически неприличным нарушение устава, но… Он не мог отнять её руки, проще было кому-нибудь отодрать ус или откусить ухо. Воистину, Нелидова хуже всех бесов с Дьяволом во главе. Как с ней бороться он не знал и в очередной раз нёс позорное поражение. И чего ради она так цепляется к нему со своими насмешливыми заигрываниями? Ведь не нравится же он ей в самом деле… Ладно, сейчас их точно никто не увидит, пусть вольничает сколько хочет.              Они медленно двинулись по непривычно безлюдному Невскому. Мелкие бесы жались к крышам и за крепкие плечи атлантов. Сегодня их главная добыча, бедняки и пьяницы, стянулась к церковным папертям в надежде на милостыню, а туда им, нечистым порождениям Изнанки, вход заказан. Невольно в памяти всплыла его первая петербургская зима, и Алексей поежился, хотя форма из плотного сукна грела лучше иной шубы.              Вспомнилась дешёвая ночлежка с одной койкой на двоих, отгороженной от всех остальных только хлипкой ширмой. Долгие ночи, когда отец обнимал его, чтобы хоть как-то спасти от холода. Стылый ветер, с воем проходивший сквозь старые окна. Едва тёплая похлёбка с серой крупой. Ноющий желудок. Насморк, сухие, растрескавшиеся до крови губы, вечная дрожь в отощавшем теле. Долгая дорога до приёмной генерала Мелиссино. Пешком. В исхудавшей обуви. Мокрые ноги. Снег в лицо, красное, обожжённое морозом. Воспаленные, слезящиеся глаза. Рядом изможденная фигура отца, несущего его мечту о кадетском корпусе словно незримый крест. Мечта, которую он сам уже тихо ненавидел, которой стыдился за всё пережитое бедным его родителем. Зачем он так просил, зачем настаивал, зачем не подчинился…              За тем, чтобы сейчас, пятнадцать лет спустя, идти по тем же улицам в генеральском мундире под руку с императорской фавориткой. Жаль, что отец не дожил до его триумфа, пределом его скромных мечтаний было, чтоб сын получил звание майора и ушёл в отставку доживать свой век в захолустном поместье. Бедный, безвольный папа. Бог знает, откуда у него взялось столько сил, чтобы полгода впроголодь жить в Петербурге, но за то вечная память ему. Завтра с утра надо будет заказать сорокоуст за него и других покойных родственников. Их у него предостаточно.              — Люблю Рождество, с детства люблю. Родители, пока живы были, всегда дом наряжали, покупали лакомства в городе, чтоб нашу ораву побаловать, — беспечно щебетала Нелидова под мягкий снежный хруст, преследовавший их попятам. — А уж как в Смольном было красиво! Каждый год украшали всё свечами, гирляндами, полы до блеска натирали, идёшь и отражаешься в них словно в зеркале. В Сочельник к нам приезжала государыня императрица, мы для её удовольствия песни пели и сценки разыгрывали, а она одаривала нас всех небольшими подарочками, таким мешочками из цветной бумаги, а в них ленты для волос иль другие безделушки и всякие сладости. Мне особенно нравились золотые орешки, ну чудо как они сверкали на свету! Некоторые девочки скорлупки от них годами хранили, в самых красивых платочках. А как у вас в кадетском корпусе праздновали?              — Да всё так же. Украшения, подарки, — скупо ответил Алексей, не желая даже мыслью возвращаться в то время.              — А что дарили?              — Не знаю.              — Как так? Вы что, подарка не получали?              — Я его не открывал, сразу домой отправлял, Машеньке.              Имя сорвалось с языка само, словно птичка с ветки. Он запнулся. Сердце замерло болезненной судорогой. Как давно он не вспоминал её, и тут словно ножом по живому полоснули. Совсем как в тот день, когда из отчего дома пришло печальное известье.              Вихрь снега уколол глаза и опал на щеки холодными каплями.              — Кому отправляли?              — Моей младшей сестре.              — Не знала, что у вас есть сестра, про братьев ещё слышала, но про неё…              — Она умерла ребёнком. И не она одна, у моей матери было много детей, но выжили только мы трое. Большинство ушло ещё в младенчестве, но Машенька прожила двенадцать лет. Была ещё Аня, она умерла в десять, но её я только мельком застал, она родилась, когда я уже поступил в корпус, а потом я видел её единственный раз в отпуске, до Гатчины. Она меня боялась, даже слова сказать не могла, всё за матушку пряталась. Оно и немудрено, какой-то незнакомый человек в форме, только что на словах брат. Но она славная была, совсем как Машенька.              Нелидова крепче сжала его руку, свободной мягко погладила по плечу. И смотрела так сочувственно и просто, без натянутой сердобольности. Как будто правда понимала всё, что он держит за душой.              Как будто сама видела Машеньку, какой он её запомнил. Лет пяти-шести, худенькую, с чёрными кудрями и светлыми глазами, тихую, чуткую, взрослую не по годам. Они были одной породы, Андрей и Петя — другой, более детской, игривой, беспокойной. Более живучей. Машенька часто болела, он и сам с детства не отличался крепким здоровьем, кажется, до своих лет дотянул только за счёт воли и тёмного дара, который, оставляя его уязвимым для самых заурядных болезней, не позволял смерти прибрать его к рукам. И, словно в отместку, злобная старуха косила всех вокруг него.             Его детство прошло под скорбные напевы литии и материнские молитвы, заменявшие ей слёзы. Рождение детей уже давно не приносило радости, только тревожное ожидание. Алексей разучился привязываться к своим сродникам пока те были совсем маленькими, а потом в дело вступал его угрюмый характер, и никакой дружбы не случалось, хотя он любил их, своих младших, конечно, любил. Так было с Андреем, так было с Петей. Так не было с Машенькой.             С трёх лет она хвостиком ходила за ним, ластилась, как котёнок, но тихо, осторожно, без капризов. Она не требовала, чтобы он играл с ней или развлекал, кажется, попытки Андрея и дворовых ребят втянуть её в свои забавы только пугали её, и Машенька искала защиты в нём, серьёзном и строгом старшем брате. И он старался приласкать её, как мог. В доме всегда хватало забот, а когда выдавалась свободная минута Алексей занимался учёбой, брался за Библию, одну из немногих книг в доме, или решал примеры, наслаждаясь незримой гармонией цифр, чётких, правильных, послушных как хорошо вымуштрованные солдаты. Машенька просто садилась рядом или к нему на колени, будто уже одна эта близость была для неё счастьем. Математику она не любила, а Библию — очень. Особенно рассказ о Давиде и Голиафе. И про рождение Христа. Алексей терпеливо читал их снова и снова, и даже по несколько раз подряд, если Машенька просила ещё.             Он любил её, и память об этом чувстве щемила ему сердце до сих пор, как нечто безвозвратно утраченное. Невозможно, чтобы он так полюбил сейчас. Машенька мертва, но также мёртв тот мальчик из бедного новгородского поместья. Мальчик, знавший тьму бесовскую, но ещё не познавший тьму людскую.              Иногда Машенька приходила к нему ночью, бледная и заплаканная, хотя слезливость была ей совершенно несвойственна. Никогда не говорила, что её так напугало, сколько бы он ни расспрашивал, терпеливо и мягко, гладя её по голове. «Алёшечка, можно я с тобой? Можно?» — только лепетала она, пока он не сдавался и не укладывал её рядом, опасливо косясь, не проснулись ли другие. Он догадывался, что её пугают кружащие вокруг дома бесы, но что она может быть такой же как он — нет.              А потом настало то Рождество.             Когда-то давно матушка своими руками сделала вертеп с замечательными тряпичными куклами: Богородица с младенцем Христом, благочестивый Иосиф, жуткий царь Ирод, трое волхвов в ярких восточных одеждах, военачальник, серьёзный, с мечом в руке, нежный ангел с золотистыми крыльями и… бес. Чёрная безликая фигура с рогами. Алексей в детстве боялся его до оторопи и всегда закрывал глаза, когда в конце тот забирал в Ад бессердечного Ирода, приказавшего убить всех младенцев в Вифлееме. За кукол играла одна матушка, прячась за сценой, которой служило растянутое на стульях одеяло, а они сидели напротив, все дети поместья, в том числе крестьянские.              Ему было двенадцать, он уже грезил о кадетском мундире и считал себя совсем взрослым. Рождественский вертеп его нисколько не интересовал, но он, естественно, собирался присутствовать на представлении в дань семейной традиции. И вдруг матушка предложила ему оказаться по ту сторону самодельной сцены.              — Будешь играть за Ирода, военачальника, Иосифа и кого-нибудь из волхвов. А! И за беса ещё. Справишься, Алёш?              Никакого актёрского таланта в нём не таилось даже в зародыше, но отказать матери — никогда. Она и так из сил выбилась за день, готовя праздничный стол, а ночью, небось, в тайне собирала для них подарки: самодельные конфеты из патоки и сухофруктов, фигуры из сладкого теста и орехи в цветной скорлупе. На большее, например, на настоящие конфеты из городского магазина, у них никогда не водилось денег, всё скопленное уходило на званый обед для родни и соседей.             Аракчеевы не могут ударить в грязь лицом. Их дом, может, и мал, и небогат, но никогда не знал голода и холода, и здесь умеют принимать гостей. Бедность не лишает человека благородства. Пусть помнят об этом.              Настал вечер Сочельника. Посреди большой комнаты раскинулась всё та же сцена из стульев и одеяла, самого нарядного, вышитого звёздочками. Шумя и толкаясь, детвора расселась по местам, а они с матушкой спрятались за ширмой. Вертепные куклы лежали в коробке пёстрым весёлым ворохом, тёмные очертания беса едва проглядывались со дна. Но он был там, ждал своего часа, и от этого осознания у Алексея вспотели ладони. Взяв ангела за деревянную рукоять, на которую крепилась кукла, матушка заговорщически подмигнула ему.              — Не волнуйся, золотко, у тебя всё получится. Ты же у меня такой смышлёный малый, надежда и опора моя. Даже не знаю, как я тут буду без тебя… Ну, давай, с Богом, — она слегка коснулась ангелом его макушки, словно тот благословлял его поцелуем, а затем вскинула руку вверх и небесный вестник предстал затихшим зрителям. — Ангел нежный, ангел кроткий над землёю пролетал. Ангел нежный, ангел кроткий весть благую воспевал…              Её голос менялся от персонажа к персонажу. Ангел всегда говорил слегка нараспев, как певчий в церковном хоре, один волхв отчего-то картавил на французский манер, другой загадочно шептал, Богородица большую часть времени молчала, но, когда наступала пора благодарить за дары, она отвечала обычным матушкиным голосом, простым и мягким. Алексей пытался провернуть что-то такое, но не выходило. От неожиданно напавшего на него волнения и грозный Ирод, и его строгий военачальник, и оставшийся волхв с Иосифом запинались и путались в словах. Ему казалось, за эти годы он успел выучить текст наизусть, а теперь с трудом воскрешал его в памяти. Матушка сочувственно глядела на него.             Осталась одна сцена, самая главная — чёрт приходит по душу Ирода-мучителя.              Алексей взял куклу в руки. Совершенно не похож на настоящих бесов, и всё равно жуть пробирает от этой безликой фигуры, сплошь сотканной из тёмной материи, чем-то напоминающей овчинку с мелкими завитками. Он не может звучать как остальные. Он — дух Зла, слуга Дьявола, и пусть он карает негодяя, делает он это не из благих побуждений. Тьма всегда стремится пожрать саму себя, как бешеное зверьё. Он знает её чудовищное многоголосье. Он чувствует его в собственном горле.              — Долго правил Ирод-царь, но теперь совсем ты стар, — заговорил Алексей и не узнал самого себя в этом хриплом, насмешливом тоне. — За свои все прегрешенья, за убийства, за мученья, без почёта и наград отправляйся прямо в Ад!              Его голос раздваивался, вместе с ним звучал кто-то иной. Чужеродный. Тёмный. Матушка бросила на него удивлённый взгляд, но он уже говорил за Ирода, трусливо и угодливо:              — Дай мне время, хоть бы час! Чтоб не скрылся с моих глаз Тот, кого среди людей называют Царь Царей!              Бес злобно рассмеялся.              — Не получишь ни минуты! Вот накину свои путы и тебя, жалкий король, утащу прямо в огонь!              Куклы сцепились. Ирод вопил в неистовом ужасе, а нечистый дух ликовал и тянул его вниз, пока оба они не скрылись за сценой. Алексей сбросил их в коробку и судорожно выдохнул. Его лоб и виски покрывала холодная испарина.             — Молодец, Алёша, хорошо вышло, — шепнула матушка и вновь подняла ангела.              — Прославляем мы Христа в день святого Рождества!              После представления все засобирались в церковь на службу. Он уже стоял в сенях, как вдруг кто-то схватил его за руку. Алексей обернулся. Машенька смотрела на него сияющими счастливыми глазами, как не смотрела никогда и ни на кого. Её рот, в котором не хватало парочки молочных зубов, ширился в улыбке.              — Алёшечка, так ты видишь их! Ты тоже видишь их!              — Кого, Машенька?              — Бесов. Ты говорил как они, совсем-совсем как они! Ты… — она вдруг осеклась, ударилась об его удивление. Её лицо вмиг стало потерянным и испуганным. Не верит ей. Он не верит ей. Она ошиблась, она приняла желаемое за действительное. Конечно же он не видит никаких бесов и считает её просто глупым, пугливым ребёнком. Она одна, она совершенно одна.              Алексей воочию видел себя в возрасте шести лет, когда его мир был безвозвратно омрачен тёмным даром.              — Я действительно вижу их, Машенька, — опустившись на колени, сказал он тихо. — Но они не такие как эта кукла.              — Я знаю, — сказала она облегчённо. — Они как дым. Чёрные и размытые.              — Но иногда принимают форму зверей. Летучих мышей, например.              — Я ещё видела крыс и змей. Страшные! В окна по ночам стучат, в тенях прячутся, в деревьях. Только тебя одного боятся.              — Не знаю, что насчет боятся. Как ни выйду из дома, тут же ко мне липнут, — проворчал он. — Но в кадетском корпусе есть класс для таких как я. Выучусь там и тебя научу, чтоб они тебя не обижали. Ты главное не бойся, хорошо, Машенька? Молись про себя, они этого не любят, а страхом питаются, как слепни кровью.              — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — она прижалась к нему всей силой своего хрупкого, болезненного тела. — Останься, пожалуйста, Алёшечка! Останься!             Но даже её мольбы не могли остановить его от выбранного пути.             То было его последнее домашнее Рождество, следующее Алексей встретил уже в корпусе, в полном одиночестве, перечитывая письма из дома в полумраке общей спальни. Подарок, упакованный в красивую, яркую бумагу, он даже не открыл. Боялся, что соблазнится и съест всё сам. Пахло просто одуряюще, чем-то сладким и праздничным. Подарок от матушки-императрицы. Машеньке понравится, обязательно понравится.              Засыпая в казенной тьме, таящей не бесов, но угрозу со стороны братьев-кадетов, он твердил себе, как молитву: «Я обязан сделать всё, что в моих силах, нет, больше, чем в моих силах, но выбиться в люди». Чтобы Андрей и Петя могли пойти учиться, и Машенька тоже. Есть же Смольный и другие места, попроще, где учат девиц… Хотя Машенька, конечно, достойна самого лучшего. Она такая умная, такая хорошая. Он должен скопить ей на приданное, обеспечить ей достойную жизнь, помочь родителям.             Если в нём таится эта тёмная сила, то она должна служить на благо. И однажды на Рождество они все соберутся в его собственном доме, чистом, красивом, украшенном свечами и еловыми ветвями. Там не будет бесов, не будет никаких тревог, там будет спокойно и хорошо. Нужно только стиснуть зубы и выдержать. Ещё один урок, ещё один день, ещё один семестр…              Этими мыслями он жил все кадетские годы. Но Машеньку он так больше не увидел, только её могилку, поросшую сорной травой и ромашками. Она могла стать бесогонкой, как Нелидова, могла погасить свой дар и найти счастье в семье, как Мария Фёдоровна, но она осталась лишь его воспоминанием. Ещё одним драгоценным покойником.              Теперь у него есть свой дом, но к празднику его никогда не украшали. Зачем? Братьям он чужой, просто родственник-покровитель с дурным характером, а больше никого у него нет. Так отчего бы не подежурить на Рождество? Хоть какая-то польза.              С улиц пропали последние бесы, и даже фонари, кажется, стали светить сильнее, словно кто-то запер звёзды в стеклянных коробках. Полночь миновала. Родился Спаситель мира. Снег тихо ложился на богатые дома и глухие переулки. Нежно звенели колокола.              — С Рождеством, Алексей Андреевич, — сказала Нелидова. Они сделали круг по городу и почти дошли до Дворцовой. Из окон Зимнего на заснеженную площадь падали золотистые пятна света, точно брызги шампанского. Мелькали тени. Верно, император с семьёй уже вернулись. Он званый гость, но он не достоин этой чести. Утром — пожалуйста, а сейчас он лишний. Святая ночь не для него.              — С Рождеством, Екатерина Ивановна.             Троекратный поцелуй, по традиции. Её щёки холодны от мороза, но губы — горячие. Его нутро замирает от каждого их прикосновения.              — Вы можете быть свободны, — сказала он и, запнувшись, добавил, как мог теплее, — Спасибо за компанию.              — Всегда пожалуйста. Вы не пойдёте к Его Величеству?              — Отчёт можно принести утром.              — Это я знаю, но только не говорите мне, что вы устали от нашей лёгкой прогулочки. Не хотите праздновать вместе со всеми?              — Не хочу никого смущать своим присутствием.              — Вы, как обычно, страшно требовательны к себе, — она покачала головой, и снег слетел с её шляпы на плечи чёрного плаща. — Что ж, тогда вы сейчас к себе, на Миллионную? Я с вами, если вы не против. Всегда хотела посмотреть, как вы живёте.              — Чего вы… Зачем? Вас там все ждут.             — За тем, что там будет царский праздник, веселье, смех, огни. Там будут дети, которые росли на моих глазах, но это не мои дети. Там будет мужчина, которому я посвятила свои лучшие годы, но этот мужчина не мой. Там будет жизнь, о которой можно только мечтать, семья, прекраснее которой нет на целом свете, но эта жизнь, эта семья не мои. Мне дозволено наслаждаться всеми этими благами, но ничего из этого мне не принадлежит. Вопрос времени, когда мне напомнят, кто я и чего стою… Рождество не праздник для самозванцев, Алексей Андреевич, и пусть в моём роду были самые блестящие представители данной породы — даже один царь на минуточку! — сегодня я хочу обойтись без чужого счастья. Так что, пустите меня в свою берлогу?              Он растерянно кивнул. Нелидова снова взяла его под руку, но теперь прижалась ближе, чуть приникая головой к его плечу. Вдвоём они пошли прочь от сияющего дворца. Снег быстро заметал их следы, словно верный сообщник.             Собираясь на рождественское дежурство, Алексей думал, как придёт поздно ночью домой и в кои-то веки ляжет спать в постель, а не сядет дремать в кресло, не снимая формы, чтобы если император позвал за ним — а это случилось весьма и весьма часто — ему бы не пришлось тратить драгоценное время на сборы. Уже эта заурядная мелочь — праздничная роскошь для него. Он совершенно точно не думал, что вернётся не один, и что постель с ним разделит насмешливая, своевольная женщина, чьи объятия греют лучше всякого пламени. Но вот они разморены близостью, обнажены, молчаливы, спокойны, точно супруги.             Засыпая в руках Нелидовой, Алексей вдруг ощутил свет той мечты, которая осеняла каждое его Рождество в кадетском корпусе. Вдохнул её сладость с женской кожи. И забылся от всех тревог и печалей.             На Петербург опустилась вечность. Мир тихо ликовал.