Шоколадка

      В университете о Тэхёне ходят легенды. Не из-за безупречных оценок по биохимии или таланта виртуозно играть на виолончели в пустых аудиториях по вечерам, хотя и здесь ему нет равных. Нет. Его называют «ледяным принцем» и «ходячим трупом с подсветкой», шёпотом и украдкой.       И всё из-за его кожи: мертвенно-белой, полупрозрачной. В ней видны не вены, а синие провода, как на схеме в учебнике анатомии: на висках, на запястьях, везде, где кожа натянута потоньше. Эта штуковина не покрывается прыщами или загаром, видимо, даже бактерии не знают, как с ней обращаться. Она не заливается краской стыда или гнева, разве что в редчайшие, драгоценные моменты смущения, когда на щеках вспыхивает едва уловимый, призрачный розовый отсвет, похожий на отблеск зари на снегу. Аллергия на солнце — не диагноз, а часть проклятья этой красоты, заточающая в тени даже в ясные дни.       Венчает образ белизна волос, не седина, а будто бы сам цвет был осторожно вымыт из прядей временем или лунным светом. Они обрамляют лицо с холодными, точёными чертами, делая его похожим на изысканную, но хрупкую работу резчика по слоновой кости.       И все этим восхищаются.       Все, кроме самого Тэхёна.       Для него эта бледность — не дар, а проклятие. Признак болезненности, слабости. Особенно когда рядом стоит такой человек, как Чонгук. Альфа, чья кожа отливает тёплым золотом даже зимой, чьи мышцы играют под ровным, смуглым загаром. Но разница не только в том, что видно. Она в том, что можно почувствовать.       Чонгук олицетворяет летний день. От него исходит тепло и запах: настойчивый, яркий, ошеломляющий. Аромат клубники, достигшей абсолютной, сочной спелости под пиком солнца, сладость, граничащая с дерзостью. Этот феромон подобен самому Чонгуку. Его невозможно игнорировать, им можно только восхищаться.       А Тэхён… ему думается, что его естество пахнет иначе. Если бы кто-то осмелился приблизиться для того, чтобы ощутить его феромон, то различил бы едва уловимый, горьковато-сладкий шлейф тёмного шоколада. Не простого, а того, что делают из редких бобов: с глубоким, сложным букетом, который раскрывается постепенно. Аромат, что тает на языке долго, оставляя маслянистое послевкусие.       Их пути пересекаются лишь по касательной. У них нет схожих интересов, из общих друзей только Чимин, который умудряется дружить со всем миром, да эти редкие секунды в коридоре. Когда толпа расступается, и Тэхён на миг видит его. Или когда ощущает тот самый запах: солнца, тепла, силы, прежде чем его источник проходит мимо, даже не замечая омегу.       Чонгук — звезда. В прямом смысле. Факультет спорта, капитан команды по чему-то очень активному, на два курса старше. Альфу всегда окружают люди. Он смеётся, легко касается плеч, всё естественно, как и должно быть.       А Тэхён… Тэхён — просто омега. Первокурсник. У него есть справка об аллергии на ультрафиолет и чувство, что он не в своей тарелке. Он смотрит украдкой. Всегда наблюдает. И больше всего за Чонгуком.

* * *

      За стеклом плывут огни ночного города, и они просвечивают сквозь лицо Тэхёна, подчёркивая призрачную прозрачность кожи. Он видит бледные губы, белые ресницы, едва заметные в отражении. Омега машинально закутывается в шарф ещё выше, пряча нижнюю часть лица, оставляя на виду только эти ясные, слишком большие глаза.       — Да перестань ты себя гнобить! — знакомый ворчливый голос вырывает его из мыслей. Чимин плюхается на соседнее сиденье, пахнущий попкорном и беззаботностью. — Тебя половина факультета облизывать готова, я серьёзно. А ты тут с лицом, будто на похороны собрался.       — Ты просто придумываешь. Посмотри на меня, — мрачно парирует Тэхён, нервно потянув шерстяной шарф ещё повыше, будто пытаясь спрятать в складках всю свою хрупкую, неземную красоту. — Я на фоне Чонгука выгляжу как… как личинка. Бледная, невыразительная, полупрозрачная. Он живое солнце. А я луна, да и то ущербная. Без своего света.       — О господи, да хватит уже! — Чимин с силой шлёпает друга по плечу, отчего Тэхён вздрагивает всем телом. — Ты просто невнимательный, я-то вижу! Этот твой альфа уже который месяц специально петляет, чтобы пройти мимо нашей аудитории. И ходит, понимаешь ли, воняя своей клубникой! Это же прямой сигнал! Ему только плаката с «заметь меня» на лбу не хватает!       Тэхён лишь горько усмехается, отворачиваясь к окну. Пальцы бессознательно сжимают край шарфа так, что костяшки белеют ещё сильнее.       — Да как можно влюбиться в такого, как я? — спрашивает он так тихо, что слова почти тонут в шуме двигателя. Он просто уверен в своей «неправильности».       Чимин закатывает глаза с таким драматизмом, будто играет в мыльной опере, и с шумным выдохом роется в рюкзаке.       — Ладно, ладно. Если вся твоя трагедия упирается в цвет кожи, как у вампира… То у меня есть решение. Безопасное, гарантированное, и солнце для него не нужно.       И он с видом фокусника, достающего из шляпы кролика, с триумфом протягивает Тэхёну небольшой флакон. Оранжевая жидкость внутри выглядит подозрительно. На этикетке беззаботно улыбается загорелый парень в шортах, и посередине жирным текстом написано: «Мгновенный загар. Эффект тропического солнца всего за 30 минут!»       Простое, дешёвое решение для сложного, врождённого изъяна.       — Ты с ума сошёл? — срывается на шёпот. — Я же… я не могу. Это же…       — Аллергия у тебя на ультрафиолет, а не на химикаты. Я лично прочитал состав, всё гипоаллергенно, — отрезает Чимин, махая рукой, словно отгоняя ненужные сомнения. Он всегда такой легкомысленный, но отличный друг. — И вообще, смотри, — тыкает пальцем в свой телефон. — Вот отзывы от таких же, как ты. «Бледная кожа, никакой реакции». Ты же хочешь хоть один день не чувствовать себя инопланетянином? Просто не вздумай с этим спать ложиться. Намазался, постоял полчаса и сразу в душ. Смоешь. И будешь похож не на несчастного снеговика, а на… ну, на спелый персик. Или абрикос. Что-то такое тёплое и съедобное. Уверен, твой альфа, — подчёркнуто щёлкает пальцами, — такой вариант оценит.       «Твой альфа». Это сладкая, ядовитая ложь. Чонгук никогда не был и не будет его. Он стихия, явление природы, доступное всем для созерцания, но не для обладания. Особенно такому, как он.       Но мысль… о том, что он мог бы.       Выглядеть иначе, стать похожим на остальных, быть обычным. Это действительно важно.

* * *

      И вот наступает канун Нового года. И по удивительному, почти мистическому стечению обстоятельств, которое носит одно простое имя Чимин. Тэхён и Чонгук теперь делят одну квартирку в общаге на двоих.       Тэхён до сих пор честно не понимает, как тот всё это провернул. Какие связи задействовал, какие богини деканата были им задобрены. На прямой вопрос Чимин лишь многозначительно ухмыляется, потирает руки и бормочет что-то про «высшие силы» и «новогоднее чудо», отчего у Тэхёна холодеет внутри от предчувствия. Чимин молчит, как партизан, не выдавая ни единой зацепки, лишь подмигивая бледному другу с таким видом, будто подарил ему не временную прописку в одном помещении с божеством, а ключи от рая.       А Чонгук… Он воспринимает это с лёгкой, добродушной небрежностью. «Ну что ж, сосед, не скучай тут без меня», — бросает он утром, натягивая пуховик. Он уезжает на традиционный семейный ужин, сказав, что вернётся поздно, возможно, уже под самое утро, когда старый год окончательно сдаст полномочия.       И теперь Тэхён остаётся совершенно один.       Общежитие пустеет. Почти все разъезжаются по домам, к семьям, на шумные вечеринки. Тэхён слышит скрип половицы под носком, тиканье часов на столе (Чонгуковых, больших, с грубым стальным циферблатом), далёкий, приглушённый гул города за окном, который только подчёркивает одиночество.       Воздух в комнате странный, смешанный феромонами двоих. Отглаженная рубашка Чонгука, висящая на спинке стула, ещё хранит едва уловимый шлейф того самого, клубнично-солнечного аромата. Но его перебивает свежий дух снега, тянущийся от окна, и тонкая нота горьковатого омежного запаха Тэхёна.       Он сидит на краю аккуратно застеленной кровати и чувствует себя самым одиноким существом на планете. И уязвимым. Потому что в кармане его джинсов, будто раскалённый уголёк, лежит тот маленький флакон с оранжевой жидкостью под названием «автозагар». Тэхён сглатывает, искушение попробовать средство на себе не даёт ему покоя уже несколько недель. Может, пришло время. Настал идеальный момент. Никто не увидит. И не узнает.       «Новый год — новый я», — пытается внушить себе Тэхён с дурацким, наигранным оптимизмом, стоя перед зеркалом в ванной. Он в одной лишь тонкой майке и трусах: от холода, исходящего от кафеля и страха по коже бегут мурашки. Флакон в руке дрожит, готовый вот-вот упасть, так и ещё и скользко, они с Чонгуком всё ещё не купили коврик для ванной. Это раздражает.       Всё идёт не по плану почти сразу. Инструкция на обратной стороне, написанная мелким шрифтом, кажется, переведена с китайского не совсем правильно. Автозагар, который должен был быть кремом, оказывается какой-то жидкой, склизкой пеной. Она пшикается из тюбика с противным шипением, растекается по ладони, тут же начиная впитываться неровными пятнами и пахнуть, как сгоревший сахарный сироп с примесью дешёвой парфюмерии. Короче, противно до жути.       Он мажется второпях, нервничая так, что пальцы не слушаются. Пропускает целое пятно на лопатке, зато дважды, с особым усердием, втирает эту химическую гадость в колени. Стекая по рукам, пена оставляет за собой густые полосы, оранжево-коричневые.       — Чёрт, чёрт, чёрт… — бешено бормочет омега сквозь стиснутые зубы, хватая жёсткое полотенце и пытаясь стереть излишки. Но оно только размазывается в ещё более ужасные пятна, похожие на грязные подтёки. Запах становится ещё гуще, слащавым и удушающим. В голове гудит. Это отвратительно.       Тэхён смотрит на циферблат на запястье. Время бежит с пугающей скоростью. Чонгук может вернуться через пару часов. «Надо, чтобы цвет проявился и хоть немного выровнялся к его приходу», — решает он с отчаянной, исковерканной логикой. Быстренько умывается ледяной водой, стараясь не сильно тереть окрашенные зоны, отчего лицо и шея становятся прежними, а вот плечи и руки ещё горят от химического состава.       Взгляд падает на край ванной. Там валяется нераспечатанная подарочная маска для лица: та самая, смешная, в виде красной лошади с длинной гривой и большими, наивно-удивлёнными глазами, которую Чимин вручил со словами «для хорошего стояка в год Лошади». В отчаянии Тэхён срывает упаковку и налепляет холодную, влажную ткань на лицо. Прохлада немного успокаивает жар кожи. А главное, маска скрывает его паникующее, потерянное выражение. Теперь в зеркале на него смотрит не он, а глупая, безмятежная лошадь.       Он почти бежит из ванной и плюхается на диван перед включённым на нулевую громкость телевизором. На экране: бой курантов, улыбки дикторов, вспышки салютов за окном в прямом эфире… Усталость от переживаний, нервное истощение и сладковато-химический запах автозагара делают своё дело. Тяжёлые веки слипаются. Плед с капюшоном слишком уютный, идеальный для безмятежного сна. Тело, наконец, расслабляется, сдаваясь под грузом стресса.       Тэхён проваливается в беспробудный сон. Забыв про всё на свете.

* * *

      Чонгук возвращается ближе к четырём утра. В кармане пальто, всё ещё отдающем колючей свежестью инея, лежит маленький, тщательно свёрнутый в плотную бумагу подарок. Серебряная цепочка с крошечной подвеской в виде плитки шоколада. Каждый квадратик на ней отполирован до зеркального блеска. Он носит её с собой уже месяц, не решаясь подарить Тэхёну.       Чонгук едва переступает порог, как брови сами собой хмурятся, а нос недовольно морщится. Воздух в прихожей странный. Запах навязчивый и чужой, обволакивает горло. Но под ним… Под этим удушающим слоем, едва уловимо, вьётся другой. Тонкий. С горчинкой тёмного какао. Шоколадный феромон омеги.       Инстинкты кричат.       Альфа на автомате стягивает кроссовки, даже не думая щёлкнуть выключателем. Ноги сами несут из прихожей в гостиную. Лунный свет врывается в комнату через незанавешенное окно. Он режет темноту, выхватывая из неё бледные, размытые силуэты: спинку дивана, угол стола, блик на стекле фотографии.       И Чонгук останавливается.       Дыхание застревает где-то под рёбрами.       На диване под огромным пушистым пледом с капюшоном лежит нечто. Загадочный, нелепый свёрток. Из-под его кромки выбиваются пряди волос: неестественно белые, будто их затонировали лунной пылью. А на том месте, где должно быть лицо, красуется рожа. Дурацкая, дешёвая, ярко-красная косметическая маска в виде лошадиной морды с большими нарисованными глазами.       «Пиздец», — ругательство проносится в голове Чонгука. Он с силой выдыхает, в висках пульсирует раздражение.       Чонгук уже месяцы ведёт осаду. Подстраивает с Чимином тот дурацкий «жребий» с расселением, чтобы этот беловолосый жил с ним. Метит каждый угол и дверной косяк своим запахом: тяжёлым, влажным, претендующим на территорию. Он отшивает любых альф, кто посмеет засмотреться на его омегу. На этого нелепого, пахнущего какао и невинностью, одним словом, «катастрофу».       Затаив дыхание, он с крайней осторожностью отгибает край ткани, будто перед ним драгоценность. Тэхён спит, прижимая этот уголок к груди, его губы чуть приоткрыты. И тут взгляд Чонгука замечает...       То, что выглядывает из-под белой майки: знакомая фарфоровая белизна, не та кожа, сквозь которую, казалось, просвечивают лунные лучи. Это… шоколад. Неидеальный, неровный, полосатый, местами переходящий в ядовито-оранжевый, нечто похожее на тающий шоколад. Тёплый, глубокий, почти съедобный оттенок покрывает шею, изящные ключицы, треугольник груди, выбивающийся из выреза майки, и заползает на предплечье. Контраст бьёт по глазам, как вспышка. Ослепительно-белая ткань. Серебро волос. И эта… внезапно тёмная кожа. Картинка не складывается. Мозг отказывается понимать.       Автозагар?       Сущность альфы даёт глубокую трещину. Словно по щелчку. Потому что этот новый цвет кожи… будит в нём безумие. Омега похож на что-то нереальное. Он и раньше был не от мира сего, а сейчас и подавно даёт понять, что его красота несравнима ни с чем. Не хватит слов, чтобы выразить, как хочется обладать этим существом.       Особо не думая, Чонгук наклоняется и мягко трогает губами странное тёмное пятно на шее: там, где край тканевой маски оставляет открытую полоску кожи. Слизывает феромон, тщательно пробуя его на вкус. Довольно мурлычет.       Его омега.       Тэхён шевелится во сне, сонно хмыкает. Губы Чонгука чувствуют под собой движение кадыка. Маска съезжает набок. Тэхён потягивается, и плед медленно сползает, приоткрывая всё больше шоколадной кожи, на которой играют светлые незакрашенные полосы и разводы.       Сонно размыкая веки, омега едва различает очертания комнаты.       Мозг Тэхёна, ещё вязкий от сна, лихорадочно склеивает обрывки в чудовищный пазл.       Маска лошади. Поддельный автозагар. Чонгук прямо перед ним.       О боже!       Сердце, до этого лениво перекатывавшее кровь, вдруг срывается в бешеную, хаотичную гонку, ударяясь о рёбра так больно, что у Тэхёна перехватывает дыхание. В ушах звенит, а мир за красной плёнкой маски плывёт.       Нет, нет, нет, нет…       Омега дёргается, отчаянно пытаясь вырвать руку и закутаться в одеяло, обратно в ту спасительную тьму, но уже поздно.       Сильные, тёплые пальцы мягко, но с железной уверенностью смыкаются вокруг его запястья. Ладонь Чонгука шершавая, прожилки под кожей пульсируют ровным ритмом.       Тэхёну хочется выть.       Внутренний омега съёживается, забивается в самый дальний угол сознания, издавая тонкий, жалобный звук. Но альфа напротив…       — Тэхён? — Голос Чонгука низкий, хрипловатый от усталости и… чего-то ещё. Он не отпускает запястье, а большим пальцем начинает медленно водить по тёмной коже, словно проверяя текстуру, смывается ли. Движение слишком неторопливое, слишком вдумчивое, чтобы быть простым прикосновением. — Что это?       — Я… это… — Тэхён пытается вырваться, его голос срывается на тонкий, жалкий писк. — Автозагар! Я хотел… Чимин сказал… — слова путаются, превращаясь в бессвязное бормотание. — Я старался его смыть, но кажется передержал.       Тэхён стаскивает красную лошадиную морду. Та с глухим шлепком падает на пол, обнажая привычное, фарфорово-белое личико. Чонгук, не отрывая от Тэхёна взгляда, полного какого-то дикого восторга, краем ботинка аккуратно отодвигает маску в сторону.       Чонгук молчит. Слишком долго. Тишина растягивается, становится осязаемой, давящей на барабанные перепонки.       Тэхён ждёт. Замирает, почти не дыша. Ждёт смеха, брезгливого отстранения, ошеломлённого вопроса… Чего угодно, что разорвёт эту невыносимую тишину. Но в ответ: лишь дыхание альфы где-то рядом и тепло его пальцев, всё так же неподвижно лежащих на запястье. Ожидание становится пыткой.       Тэхёну становится жарко под этим взглядом. Альфа медленно, будто заворожённый, поднимает его запястье к своему лицу. Принюхивается. Глубоко, по-звериному, раздувая ноздри, пробиваясь сквозь химическую завесу автозагара. Затем опускает руку и наклоняется ещё ближе. Дыхание становится горячим на тёмной коже Тэхёна у сгиба локтя.       — Ты… — начинает Чонгук. По спине Тэхёна пробегают мурашки. — Ты пахнешь шоколадкой. Горячей. Только что растопленной.       Чонгук говорит медленно, растягивая слова, будто пробуя их, как и это странное сочетание запахов.       Он скользит от бледного, как лунный свет, лба Тэхёна вниз к той самой зловещей границе, где фарфоровая белизна резко, почти издевательски, обрывается, уступая место неровному, полосатому загару. Альфа замер, изучая этот контраст с хищной сосредоточенностью. Искра в его глазах разгорается, превращаясь в целый костёр какого-то тёмного, непостижимого восторга.       — Похож на зебру, — наконец выдавливает из себя Тэхён. — Я знаю. Это глупо.       — Зебра? — Чонгук перебивает его, и в этом одном слове звучит бездна непонимания. Пальцы, всё ещё сжимающие запястье, неожиданно ослабляют хватку, лишь чтобы тут же двинуться вверх по предплечью, сдирая шершавым движением мурашки. — Нет. Ты похож на небо. На самое странное небо, какое я только видел, — он наклоняется ближе, и тёплое дыхание касается тёмной кожи на шее Тэхёна. — Днём и ночью одновременно. Безумие, которое хочется… попробовать.       И он пробует. Не на запястье. Касается губами того самого резкого перехода на шее, где «ночь» встречается с «днём». Это не похоже на поцелуй. Что-то между обонянием и трапезой. Короткий, влажный контакт, после которого тот сразу отрывается, и Тэхён видит, как Чонгук облизывается, довольный тем, что попробовал.       — Горьковато, — констатирует Чонгук, звучит лёгкая, хриплая усмешка. Его палец возвращается к границе на лице: висок, скула, уголок дрожащих губ. Он водит по ней, будто рисуя невидимую карту. — …под этим ты всё тот же. Мой. Беленький. Дрожащий. И на вкус… — Чонгук медленно отрывается. В его глазах дикий огонь истинного альфы. От этого у Тэхёна по спине бегут мурашки страха и жгучего желания. Большой палец альфы поднимается и медленно, почти ласково, ведёт линию по границе. — …Совершенно божественно.       Палец задерживается в ямке под подбородком, у основания челюсти. Всё внутри омеги кричит, цепенеет и тает одновременно.       — Ч-Чонгук-хён… — голос звучит тонко, сдавленно, будто его душат. Он пытается отодвинуться, но альфа лишь сильнее сжимает запястье, не причиняя боли, но и не давая вырваться.       — Молчи, — дыхание обжигает внутреннюю часть локтя. Альфа приподнимается, тень накрывает Тэхёна целиком. — Просто молчи и дай мне… дай мне разобраться.       Он пробует кожу Тэхёна с неприличным любопытством. Не как голодный зверь, а как знаток, оценивающий редкий, запретный плод. Влажный жар покрывает кожу, поднимаясь к плечу.       Тэхён сжимает веки, пальцы судорожно хватаются за складки пледа. Тело отзывается на каждое касание дрожью, будто нервы обнажены и настроены на одну-единственную волну. Сладковатый, химический запах автозагара тает, растворяясь во внезапно нахлынувшей гуще. Дикий. Пряный до головокружения. Совсем не похожий на обычный. Это аромат возбуждённого альфы, он заполняет лёгкие, оседает на языке, вытесняет саму мысль чем-либо другим. Он становится комнатой. Миром. Единственной реальностью, в которой ещё способен дышать Тэхён.       — Ты… ты весь такой, — бормочет Чонгук, его губы отрываются от кожи лишь на мгновение, чтобы скинуть куртку. — Разный. Белый здесь… — костяшки пальцев скользят по щеке Тэхёна, и омега вздрагивает, — …и тёмный, тёплый тут.       Альфа наклоняется снова, и на этот раз губы находят не кожу, а уголок рта Тэхёна. Поцелуй получается не таким, каким омега представлял его тысячу раз в темноте, перед сном. В нём нет ни нежности, ни робости. Только жадность. Глубокий, влажный, с привкусом шампанского. Чонгук врывается в рот, словно хозяин, завоёвывая, а Тэхён просто отдаётся, позволяя волне слабости затопить себя с головой. Руки, странно тёмные на фоне светлого пледа, поднимаются и вцепляются в футболку альфы на спине, сминая ткань.       Когда они отрываются, чтобы перевести дух, Чонгук пристально смотрит на него, взгляд скользит вниз, к вырезу майки Тэхёна.       — Это везде? — хрипло спрашивает он, и пальцы вцепляются в подол.       Тэхён может лишь кивнуть, словно парализованный. Одним резким движением Чонгук срывает с себя одежду через голову, отправляя её лететь в угол.       Чонгук замирает созерцая. Грудь Тэхёна, живот: всё раскрашено в тот же безумный, пятнистый узор. Полосы, разводы, островки белой кожи на шоколадном фоне. Это выглядит нелепо. И по-своему непристойно красиво.       — Боже, — отпускает Чонгук, и в голосе звучит благоговение. — Что же натворил, Ким Тэхён…       Большие, тёплые ладони обхватывают его рёбра, смыкаясь на талии, и Тэхён ахает, поражённый прямотой прикосновения. Кажется, будто Чонгук касается не кожи, а самых оголённых нервов, тех, что прячутся под поверхностью. Пальцы скользят по границам светлого и тёмного, словно читая карту неизведанной земли, которую он только что открыл.       — Здесь белое, — нашёптывает Чонгук, и подушечка большого пальца скользит по соску, который и без того твёрдый от холода и волнения. — А здесь… — его губы опускаются на пятно чуть ниже, на живот, — …тёмное. И пахнет по-разному. Здесь горько. А здесь… здесь просто сладко. Сладко и горячо.       Он берёт в рот самый цветной участок кожи, чуть выше линии трусов, и Тэхён выгибается со стоном, который срывается сам по себе. Шершавым, настойчивым языком Чонгук ведёт по его коже, и под этим прикосновением тело Тэхёна загорается. Нет, тлеет изнутри, готовое вспыхнуть. Низ живота сжимается от острого, пульсирующего желания. Ничего подобного он не испытывал никогда. Словно у него внезапно началась течка. Всё из-за прикосновений.       — Хён… пожалуйста… — он сам не знает, о чём просит. Остановиться? Продолжать? Отпустить? Умереть прямо здесь, чтобы это никогда не кончалось.       Чонгук, кажется, понимает и то и другое. Он отстраняется.       — Я не могу остановиться, Тэхён, — в голосе нет ни тени сомнения. — Ты ведь это сделал ради меня?       Тэхён снова кивает, не в силах вымолвить ни слова. Его разум пуст. Чонгук сбрасывает с него остатки пледа, его руки тянутся к резинке трусов. Тэхён зажмуривается, стыдясь очевидной реакции, своего возбуждения. Холодное дуновение касается самых интимных мест, а затем его сменяет горячая ладонь Чонгука, обхватывающая его через тонкую ткань.       — И здесь тоже? — интересуется Чонгук, пальцы скользят под резинку, касаясь возбуждённого дружка.       — Я… я не мазался, — лепечет Тэхён мило, чувствуя, как горят щёки. — Там… всё должно быть беленько.       Чонгук издаёт странный звук нечто среднее между рыком и сдавленным смешком, и в один миг стаскивает с него последнюю преграду. Так и есть. Его бёдра, лобок привычного фарфорового цвета, что делает контраст с остальным телом ещё более шокирующим.       — Идеально, — ворчит альфа. — Мой белый цветочек… в шоколадной глазури.       Он наклоняется ниже, и Тэхён застывает в предвкушении. Альфа проходит к внутренней стороне его бедра. Губы, язык, даже лёгкое прикосновение зубов исследуют эту линию перехода, неспешно двигаясь вверх, к самому чувствительному месту. Тэхён вскрикивает, когда горячее дыхание наконец касается его эрегированного члена, и вцепляется пальцами в тёмные волосы Чонгука, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая вот-вот ускользнёт.       — Пахнешь… — его губы в миллиметре от пылающей кожи, — …шоколадкой.       Это слово становится последней каплей. Чонгук берёт член в рот, и мир Тэхёна взрывается белым светом. Нет места стыду, комплексам, дурацкому автозагару. Есть только это: влажная, обжигающая теплота, умелые движения языка, сильные руки, прижимающие его бёдра к дивану, и низкое, довольное урчание альфы, которое вибрирует везде.       Слишком интенсивно, слишком ново. Тэхён не выдерживает и минуты. Его тело выгибается в немой судороге, пальцы судорожно сжимают мягкие локоны, и он кончает с тихим, сдавленным стоном, чувствуя, как волны удовольствия смывают всё, кроме ощущения этого человека. Альфы, который, кажется, уже решил, что отныне Тэхён принадлежит ему.       Когда спазмы наконец стихают, Тэхён лежит, безвольный и тяжело дышащий, глядя в потолок расплывчатыми глазами.       Чонгук медленно отпускает его, привстаёт, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он тяжело дышит, его аура из феромона, обычно сдержанная, теперь раскрывается на полную мощь, целиком охватывая пространство вокруг.       — Ты… — шепчет Тэхён, голос хриплый, его едва слышно. Ноздри раздуваются, ловя этот новый, дразнящий аромат. — Ты пахнешь… клубникой. Спелой. Только что сорванной.       Это неожиданно. Не грубая мускусность, не просто дикость альфы. Это сладость. Но не приторная, а с лёгкой кислинкой, свежая, манящая. Запах летнего поля, тёплой ягоды, раздавленной между пальцев.       Чонгук замирает, глядя на него. На лице мелькает что-то вроде удивления, а затем глубокого, тёплого удовлетворения. Он медленно проводит рукой по вспотевшему лбу, подносит ладонь к лицу вдыхая.       — Да, — просто говорит он, взгляд становится ещё горячее, ещё более притягательным. — Это мой… настоящий запах. Когда я возбуждён. Когда я… когда я со своим омегой. Он так сильно не проявлялся ещё никогда.       Наклоняется снова, но не для поцелуя. Чонгук прижимается щекой к тёмному, всё ещё влажному животу Тэхёна. И, закрыв глаза, глубоко вдыхает.       — А ты… — голос приглушённый, вибрирует от контакта с кожей. — Ты пахнешь какао. Горячим, тающим, с горьковатой ноткой. Изнутри. Твои феромоны… они смешались с этим. Они стали такими.       Тэхён замирает, осознание накрывает новой волной, на этот раз не плотской, а какой-то более глубокой, душевной. Это не просто неудачный автозагар. Но из-за этого его тело, внутренний омега, отозвались на альфу. И вместе они создали… это.       — Клубника… в шоколаде, — выдыхает Тэхён, слова висят в воздухе, сладкие и нежные, как самое сокровенное признание.       Чонгук поднимает голову. Глаза в темноте светятся, как два тлеющих уголька. На губах появляется медленная, по-настоящему счастливая улыбка, которой Тэхён никогда раньше не видел. Не насмешливая, не снисходительная. Абсолютно чистая.       — Да, — отвечает альфа. — Самый лучший в мире десерт. Единственный, который я когда-либо хотел.       Он движется вперёд уже не как дегустатор, а как хозяин, хорошо знающий свою территорию. Ладони ложатся на бёдра Тэхёна, большие пальцы медленно проводят по границе белого и тёмного.       — Я хочу тебя. Всего, — голос Чонгука звучит рычаще. — Чтобы твой шоколад растаял у меня на языке. А моя клубника… чтобы она пропитала тебя до самых костей.       Чонгук наклоняется, губы касаются белого, нежного соска на груди. Тэхён вздрагивает, когда горячий, влажный язык обвивает чувствительный бугорок, а в нос ударяет тот самый, яркий клубничный аромат, исходящий теперь прямо от кожи Чонгука, от волос и дыхания.       Это настолько интимно и сокровенно, что Тэхён теряет самообладание. Знать вкус запаха своего альфы. Чувствовать, как он вплетается в твой собственный. Мысли путаются, перетекают в чистое ощущение.       — Это невозможно, феромоны не меняются, — дышит словами Тэхён, запрокидывая голову, когда губы Чонгука скользят ниже, оставляя влажные тропинки по его животу. Новый, яркий аромат въедается в сознание, смешиваясь с ним.       — Возможно, — голос гудит где-то в районе пупка. — Я сделаю это возможным. Я знаю как. Ты мой. И мой запах будет на тебе всегда. Даже когда смоешь автозагар. Даже через год. Через десять. Будешь вдыхать и вспоминать этот вкус. Вспоминать меня.       Губы Чонгука прижимаются к его шее, к тому самому уязвимому месту под мочкой уха, где тончайшая кожа едва прикрывает пульсацию крови. Тэхён содрогается всем телом, непроизвольная волна пробегает от копчика до затылка, пальцы вонзаются в плед. Запах сгущается, становится горьковатым, тяжёлым и влажным.       — Ты… помечаешь меня?       Вопрос висит между ними, полный старого страха и нового, лихорадочного ожидания.       Чонгук медленно отстраняется, ровно настолько, чтобы их взгляды скрестились, а дыхание смешалось в одно облачко пара в прохладе комнаты.       — Нет, — каждое слово ложится на уста Тэхёна. — Я не буду тебя метить. Метку можно убрать. Перебить другим запахом. Это ненадёжно. Это для тех, кто сомневается в своём партнёре, — придвигается ближе, его горячая ладонь ложится на грудную клетку омеги. — Я хочу другого. Чтобы за километр было понятно, что ты принадлежишь мне. Не по запаху, а по самому воздуху вокруг тебя. Я сделаю вокруг тебя такой плотный, непроницаемый кокон из феромонов, что любой, кто только приблизится, будет задыхаться. Едва тебя учуяв. Тебе не повезло встретить меня.       Внутри Тэхёна всё обрывается и рушится. Годы одиночества, пустая постель, течки, пережитые в мучительной лихорадке. Скудные, жалкие галлюцинации вместо твёрдого альфы рядом, его запаха и прикосновений. Зависть, что у других омег давно есть партнёры, что его непохожесть на остальных мешает ему любить.       — Делай! — вырывается из Тэхёна. Ведь ожидание мучительно.       Глаза Чонгука округляются от искреннего шока. Он замирает, будто не веря услышанному.       — Что? — переспрашивает, потому что не расслышал.       — Сделай это со мной! Я согласен!       Сердце колотится в висках, отдаваясь гулом в ушах. Тело горит изнутри. Так жарко.       И тогда Чонгук улыбается.       — Я слишком возбуждён, — произносит он голосом, сдавленным от напряжения, низким и густым, как и собственный феромон. — Слишком возбуждён из-за тебя. Смотреть не могу.       Альфа отстраняется. Расстёгивает ширинку, и натянутая ткань штанов наконец освобождает его эрекцию. Член, твёрдый, налитый кровью, почти болезненно готовый, является взгляду. Тэхён замирает, дыхание застревает где-то между грудью и горлом.       Чонгук обхватывает себя крупной ладонью и начинает уверенно двигать ею, без тени стыда. Это грубо, примитивно, невероятно откровенно. Тэхён заворожённо наблюдает, не в силах отвести глаз. Он видит, как ладонь скользит по напряжённой коже, как капля влаги выступает на головке и теряется в движениях пальцев. Воздух в комнате мгновенно меняется, наполняется острым, животным запахом возбуждения, смешавшимся с дурманящим шоколадом и спелой клубникой. Феромон бьёт в голову, опьяняет, заставляет кровь бежать быстрее.       Чонгук, не отрывая от него тёмного, горящего взгляда, дышит через рот, его движения становятся всё быстрее, порывистей.       Тэхён больше не выдерживает. Он рвётся вперёд, опираясь на локоть, и тонкие ладони с длинными пальцами набрасываются на руку Чонгука, с силой отстраняя её.       Пальчики обхватывают горячую, пульсирующую плоть. Чонгук резко вскрикивает и замирает; глаза, только что полные животного удовольствия, теперь наливаются шоком и вопросом.       — Нет… не так, — лепечет Тэхён. Он притягивает Чонгука к себе, и их лбы соприкасаются. — Я хочу, чтобы ты сделал это внутрь, — выдыхает Тэхён прямо в его полуоткрытый рот. — Каждую каплю. Прямо внутрь. Хочу, чтобы твой феромон был не вокруг, а во мне. Чтобы ничто и никогда не могло его вытеснить.       Глаза Чонгука темнеют, становятся бездонными, зрачки поглощают радужку. Идея обладания, внедрения, тотального и необратимого, взрывает последние остатки его самообладания.       — Ты… уверен? — уточняет Чонгук, хотя ему не терпится зажать это тело в разных позах.       — Уже поздно сомневаться. Я уже весь твой, так чего ещё нам ждать.       Этого достаточно. Более чем достаточно.       С низким рычанием Чонгук наваливается на него всем весом, сметая последние остатки дистанции. Он вползает между расставленных бёдер Тэхёна, руки впиваются в раскрашенные бёдра, оставляя на коже отметины, которые завтра станут синяками.       — Тогда держись, будет немного больно.       И когда он входит, медленно, неумолимо, заполняя собой до самого предела, Тэхён вскрикивает. Чонгук замирает на миг, прижавшись лбом к плечу омеги.       Чонгук не двигается несколько бесконечных секунд. Он вглядывается в лицо любимого, в полуприкрытые веки, в губы, искусанные до крови. Ищет в них тень отторжения, но находит лишь слепое, животное подчинение и ту самую жажду, что разрывает изнутри и его самого. Альфа в сознании воет от победы и требует большего, глубже, навсегда.       — Шоколадка… — хрипит Чонгук. — Весь мой. Только мой.       Он начинает двигаться. Не спеша, с чудовищным самообладанием, выверяя толчки так, чтобы Тэхён чувствовал не просто фрикции, а растяжение, заполненность, трение. Чтобы каждый сантиметр внутри него узнал и запомнил эту форму, ритм и боль, смешанную с невыносимым наслаждением.       Тэхён воет. Тихо, прерывисто, закинув голову на подушку, обнажив ту самую жилку на шее, где всё и началось. Его ноги обвиваются вокруг поясницы Чонгука, пятки впиваются в напряжённые мышцы спины, не отпуская, а притягивая, требуя ещё. Каждый нерв будто вспыхивает, посылая в мозг сигналы перегрузки. Жарко. Невыносимо. Он горит изнутри, и пламенем является Чонгук.       — Ты такой милый… — дышит Чонгук в мокрую от пота кожу у виска, не сбавляя темпа, лишь наращивая его, становясь всё жёстче, неумолимее.       Его слова смешиваются со стонами Тэхёна. Чонгук наклоняется, ловит его губы в поцелуй. Тэхён отвечает с той же дикостью, кусая, царапая, цепляясь за него, как утопающий.       В его сознании мелькают обрывки: «Твой альфа оценит… Только мой… Глубже…»       Чонгук, словно слыша немой зов, одной рукой вцепляется в его бедро, меняя угол. Тэхён пронзительно вскрикивает. Новый толчок попадает точно в ту самую точку, от которой всё внутри вспыхивает белым огнём. Тело выгибается в судорожной дуге, ногти впиваются в плечи Чонгука. Оргазм накатывает, не спросив разрешения, дикий и всепоглощающий, рвущийся из самой глубины.       Чонгук видит, как закатываются глаза, как губы обнажают сжатые зубы в беззвучном крике, и это зрелище добивает окончательно. Контроль лопается. Движения превращаются в хаотичные, грубые толчки. Низкий, глубокий стон вырывается из его груди.       — Ты же хотел, чтобы я кончил внутрь? Так принимай!       И он выполняет обещание. Разом, с такой силой, что Тэхёну кажется, будто его заливают расплавленным металлом. Горячее, бесконечное, метящее изнутри. Он чувствует, как оно заполняет его, как пульсирует вместе с последними толчками Чонгука, как навсегда меняет химию тела.       Чонгук обрушивается на него всем весом, прижимая к поверхности. Прерывистое дыхание пылким шёпотом обжигает ухо Тэхёна. Он не отдаляется, оставаясь внутри, продолжая своё владение даже сейчас.       Покой нарушает лишь тяжёлое сопение и бешеный стук двух сердец, пытающихся слиться в один ритм.       Чонгук приподнимает корпус, чтобы взглянуть на профиль Тэхёна. Тот лежит с закрытыми глазами, ресницы мокрые, по щеке стекает слеза, смешанная с потом. Чонгук нагибается и медленно, почти благоговейно, слизывает эту слезу.       — С Новым годом, шоколадка, — шепчет он хрипло, голос измотан страстью. — Прости, что поздравляю так поздно.       Слова, нежные и абсурдные после всего, что только что произошло, каким-то образом находят путь сквозь туман в сознании Тэхёна. Он медленно разлепляет глаза. Взгляд затуманен, но не сонный. Он инстинктивно принюхивается. Запах в комнате изменился. Воздух… однородный. Густой, сладкий, с глубокой, почти шоколадной горчинкой и едва уловимой, но неотъемлемой ягодной нотой. Смесь настолько плотная, что её почти можно попробовать на языке.       Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Чонгука, и замирает. Альфа не спит. Он глазеет на него тёмным, нечитаемым взглядом, а его свободная рука шарит по полу, возле сброшенных джинсов. Пальцы находят карман, роются в нём и извлекают маленькую бархатную коробочку.       — Я хотел подарить её на твой день рождения, — тихо говорит Чонгук, приоткрывая крышку. — Но меня в тот день не было рядом. Даже в новогоднюю ночь мне пришлось уехать, прости…       Он достаёт из коробки тонкую серебристую цепочку. На ней висит не бриллиант, а крошечный, идеально выполненный кулон в форме плитки шоколада. Он тёмный, глянцевый, с нанесённой на поверхность текстурой долек. Чонгук поднимает его, и кулон качается в воздухе прямо перед глазами Тэхёна, ловя слабый свет из окна.       Тэхён едва приподнимается на локте, плед сползает с плеча. Приятная, глубокая боль напоминает о себе внизу живота. Он не отводит глаз от кулона. Это так нелепо. И трогательно.       Губы Тэхёна сами собой складываются в преувеличенную дуду. Он делает вид, что внимательно разглядывает подарок, а потом переводит взор на Чонгука.       — Не хватает рядом клубники, — фыркает он, надувая щёки. — Ты заметил?       Чонгук, ожидавший слёз, благодарности или нового приступа страсти, замирает с растерянным видом. Его брови ползут вверх.       — Что?       — Феромон, — поясняет Тэхён, выдавая улыбку, которую он пытается сдержать. Он тянется и легонько указывает пальцем в обнажённую грудь Чонгука, прямо над сердцем. — Мы теперь пахнем одинаково. Ты не чувствуешь?       Чонгук замирает, и его взгляд становится сосредоточенным, почти отрешённым. Он медленно, глубоко вдыхает носом воздух, закрыв глаза.       Это их общий, новый запах. Аромат, которого не существует в природе.       На лице Чонгука появляется смесь изумления, триумфа и какой-то почти детской радости. Он опускает цепочку и вместо этого притягивает Тэхёна к себе, прижимаясь носом к его потной шее, прямо к тому месту, где пульсирует жилка.       — Чёрт возьми, — его голос низок и полон благоговения. — Ты прав. Клубника в шоколаде. Это…так нам подходит. Это наш запах.       Альфа снова целует его в пятнышко автозагара, и Тэхён вздрагивает, цепляясь пальцами за предплечья, чувствуя под подушечками твёрдые, напряжённые мускулы.       — Какой же ты ненасытный, — выдыхает Тэхён, но в его голосе нет упрёка, только смущённое признание. — Всё же Чимин был прав. Ты правда следил за мной?       Чонгук сглатывает, кадык резко двигается вверх-вниз. Он отстраняется ровно настолько, чтобы смотреть прямо в глаза Тэхёну, и в тёмных зрачках пляшут отблески света и хищная нежность.       — Не только следил, — поправляет он, и его большие пальцы скользят по линии челюсти Тэхёна, заставляя того невольно зажмуриться. — Я изучал. Каждый твой шаг, каждую твою улыбку, подаренную кому-то другому. Я знаю, какой кофе ты пьёшь по понедельникам, и как морщишь нос, когда в аудитории слишком жарко. Освобождаю зал, где ты репетируешь. Отваживаю других альф. Всё…       Он поднимает тонкую цепочку, и кулон-шоколадка замирает, сверкая прямо перед глазами Тэхёна. Резким, точным движением Чонгук застёгивает крошечный замок на его шее. Лёгкий холодок металла касается кожи. Тэхён лишь приподнимает подбородок, будто инстинктивно подставляясь, и на хрупкие ключицы, на самое солнечное пятнышко автозагара, ложится прохладная тяжесть плитки шоколадки.       — А если бы я не намазался этим дурацким автозагаром? — спрашивает омега. — Если бы всё осталось как было?       Чонгук не отвечает словами. Он наклоняется и глубоко, властно целует, запечатывая вопрос на его губах. Вкус клубники с шоколадом теперь становится и его вкусом.       — Тогда я нашёл бы другой способ, — шепчет он, едва отрываясь, его дыхание спутывается с дыханием Тэхёна.       Тэхён смеётся тихо и счастливо, с лёгкой истеричной ноткой на выходе       — И что же ты ещё сделал, мой тайный поклонник? — Его тёмные глаза блестят озорством. Медленно, нарочито, он проводит кончиком языка по пересохшим губам. — Я слишком тупенький, чтобы понимать все твои сложные намёки, альфа. Каждый шаг. Расскажешь мне? Этой ночью.       Чонгук отвечает действием. Он ложится рядом, и пружины дивана тихо вздыхают. Его сильная рука обвивает талию Тэхёна, притягивает так близко, что между их телами не остаётся свободного пространства. Он чувствует каждый изгиб омеги. Губы касаются раковины уха Тэхёна, и тёплое дыхание, словно обещание, обжигает кожу.       — Всю ночь, — шепчет он между горячими поцелуями. — У меня для тебя целая история. Начинается она с одного бледного омеги, который пах как мечта… и который даже не подозревает, что стал для одного альфы всей вселенной.