От донсена с любовью

      Открывать подарки было волнительно в целом, но этот — тот самый, который Чонин с хитрющей ухмылкой сунул ему в руки с коротким и тревожным «позже» — Минхо приберег напоследок. И вот сейчас, пока Чан гремел посудой на кухне, негромко подпевая рождественским хитам, он решился.       Минхо сорвал шелковую ленту, открыл коробку. И застыл.       По названию бренда белья он, конечно, кое-что предполагал, но не это. Не настолько же!       Он уставился на нежно-розовое кружево, на эти ниточки, которые и бельем-то назвать язык не поворачивался, и почувствовал, как по щекам разливается жар. Боже, нет. Руки сами потянулись к телефону — Чонин точно должен был это прокомментировать. Должен был объясниться. Немедленно.       «Какого хрена, мелкий?» — набрал он истеричное сообщение, сверля взглядом коробку так яростно, будто мог испепелить содержимое силой мысли. Удивительно, что откровенное бельишко не воспламенилось синим пламенем.       Телефон почти тут же завибрировал в ладони, и Минхо вздрогнул. Он знал, что это Чонин, но сердце все равно екнуло. Испугался. Испугался наглых идей донсена и себя — того, что безумные мысли уже начали крутиться в голове, а знакомый жар разливался где-то глубоко в животе.       Будто это не сам Минхо учил его жить по принципу «угадай, что выкину». Доучился, на свою голову.       «не тормози, хён, — гласило сообщение, звучавшее в голове наглым шепотом. — просто сделай это. ты будешь очень доволен, обещаю».       — Змееныш, — прошипел Минхо в пустоту, бросая бешеный взгляд в сторону кухни. Там Чан все так же мирно пел и мыл посуду. Будто ничего не происходило. Этот дурак-альфа даже не подозревал, какой заговор зреет у него под носом! План, без сомнения, был чисто чониновский — разнообразить сексуальную жизнь хёнов, влезть со своим… своими провокациями в их спальню.       Это же так унизительно! Надеть это? Такое… откровенное? Свести себя к роли какого-то десерта на роскошном блюде. Он же уже на пятом месяце, круглый и неповоротливый, и должен был как-то натянуть на себя шелка и кружева. Сумасшествие.       Но… черт. Минхо бы солгал, если бы сказал, что мысль о лице Чана — о распахнутых от шока глазах, о том, как перехватит дыхание альфы, как взорвется его феромон, — не заставляла кровь бежать быстрее. Предательское тепло уже назойливо пульсировало в паху. Его собственный запах, густой и сладкий, уже наполнял спальню, становясь все плотнее, все зовущее. Еще пару минут, и Чан точно учует. Придет проверить что тут вообще происходит.       Сердце колотилось в горле. Нет. Да. Боже.       Значит, нужно было действовать быстро. Пока не передумал. Пока стыд не съел его целиком. Пока он не одумался.       Дрожащими пальцами Минхо потянулся к коробке. Ну и ладно. Пусть. Но Чонину он этого никогда не простит. Никогда.       Как ни странно, но достать изящную шелковую комбинацию не составило никакого труда. Руки Минхо не отвалились, Земля не сошла со своей орбиты и даже вселенная не схлопнулась в новую черную дыру.       Все было нормально. Если вообще нормальным было носить нечто подобное. Хотя…       Минхо еще раз, уже придирчиво, рассмотрел пеньюар: ничего пошлого, ткань приятно светилась теплым жемчужным цветом. Тонкие лямки и почти отсутствие спины. А еще длина, которая достала бы ему до колен. Вроде прилично. Вроде… Черт возьми, это было до одури красиво. Пришлось мысленно отдать Чонину должное — вкус у этого мелкого проныры все же был. Испорченный, развратный, но безупречный.       — Я все равно не проношу это долго, — немного истерично хихикнул Минхо, — Чан озвереет, когда увидит.       И, боже, он уже не мог дождаться этого.       Не без удовольствия Минхо скинул рождественский свитер на пол. За ним упали брюки, носки и простые хлопковые боксеры, которые бы смотрелись под изящным нарядом кощунственно.       Минхо аккуратно накинул на себя пеньюар и вздрогнул, когда прохладная ткань коснулась кожи. Теперь даже он сам чувствовал аромат своего феромона, который с каждым мгновением становился все сильнее.       Подарок сел идеально. Слишком идеально. Шелк волной струился по округлившемуся животику, не скрывая, а подчеркивая его, и так же нежно обнимал невероятно чувствительные и набухшие за эти месяцы груди. Соски затвердели мгновенно, натянув тонкую ткань двумя вызывающими пиками. Минхо ахнул, почувствовав, как по низу живота растекается горячая, влажная волна возбуждения. Смазка уже просачивалась наружу, предательски пачкая внутреннюю сторону бедер. Его тело уже было готово, уже звало альфу, совершенно позабыв про стыд и сомнения.       Да, с тех пор, как он узнал о новой жизни внутри, его тело изменилось до неузнаваемости. И касалось это не только безумных гастрономических привычек. Собственная похотливость порой пугала его самого. То он не мог думать о сексе, то был одержим мыслями о члене и узле Чана, то снова впадал в апатию. А сейчас… сейчас он горел. Кровь гудела в ушах, и Минхо торопился, судорожно, панически торопился к приходу Чана.       Он плюхнулся на край кровати и схватил шелковый чулок. Да, вот это было проблемой. С тех пор, как животик стал заметным, Чан помогал ему с носками и обувью. Мысль позвать его сейчас — «Чан-а, помоги надеть чулочки, чтобы ты потом их с меня сорвал» — была настолько идиотской, что Минхо фыркнул сквозь нарастающую панику.       — Какой сюр, — простонал он, отчаянно закидывая ногу повыше и уповая на остатки былой хореографической растяжки. Живот мешал, шелк скользил, а от напряжения и предвкушения в паху пульсировало тупой, навязчивой болью желания. — Давай же, черт…       Справившись с первым чулком, Минхо почувствовал, как вспотел. Густое, молочное облако феромона, в котором четко сквозила медовая нота, смешалось с солоноватым запахом пота, и его немного повело. Голова закружилась от предвкушения, а зрачки расширились, выдавая состояние омеги с головой.       — Детка, я закончил с посудой, — послышался голос Чана, который без задней мысли вошел в спальню, вытирая руки полотенцем. — Приму душ и мы можем… блять, Минхо!       Конечно. Конечно, Чан не мог выбрать момент получше. Вселенная, видимо, решила, что его паники и стыда было недостаточно. Минхо резко вскинул голову, чувствуя себя не просто идиотом, а каким-то посмешищем: замерший в грациозно-нелепой позе, в одном чулке, в этом откровенном наряде.       — Это не то, о чем ты думаешь! — перебил его Минхо и поморщился — как же глупо это звучало. — Я могу объяснить!       Но Чану не нужны были объяснения.       Крылья его носа дернулись, он жадно, хищнически втянул аромат своей возбужденной пары, и разомкнул губы. По комнате поплыло тихое рычание, заставившее Минхо замереть на месте.       Он смотрел на Чана, который не сводил с него почерневших глаз, и чувствовал себя пойманным крольчонком. Только вот крольчонок этот был настолько самонадеянным дураком, что сам, по своей воле, забрался волку в пасть.       Время будто замедлилось, накаляя напряжение между альфой и омегой до предела. Минуты тянулись, как густая патока, а потом Минхо плавно поднялся. Он уже забыл о том, как должно быть глупо выглядит в одном чулке, но сейчас это было совершенно не важно.       Улыбнувшись дерзко и вызывающе, Минхо уперся одной рукой в изгиб талии, а вторую с почти непристойной нежностью положил под округлившийся животик. Животик, где мирно спал Арахис, пока его родители вели только им понятную игру. Чан переступил с ноги на ногу, словно его ударило током. Сухожилия на его руках напряглись, пальцы сжались в напряженные кулаки. И Минхо ухмыльнулся уже по-настоящему, чувствуя, как паника переплавляется в пьянящую власть.       И тогда до Минхо дошло. Чертов гений, чертов змееныш Чонин… Его безумная затея сработала. Сработала слишком хорошо.       Терпкий, доминантный аромат розмарина взорвался в воздухе, смешавшись с его медово-молочной сладостью, образуя сумасшедший коктейль двух возбужденных влюбленных.       — Ну и? Так и будешь пялиться? — хмыкнул Минхо, как всегда в моменты неуверенности прибегая к своей дерзкой стороне, которая не раз спасала его. — Или сделаешь что-нибудь, альфа?       Слова упали между ними, но Чан будто бы не услышал их. Он продолжал смотреть и жадно дышать, насыщая легкие ароматом своей пары. Альфа слышал зов омеги, и его клыки ныли от желания погрузиться в мягкую, ароматную плоть, собрать языком смазку и пить Минхо, пока тот не окажется иссушенным до последней капли.       И когда Минхо уже готов был признать, что затея все же провалилась, Чан рванулся вперед. Он даже не обнял Минхо — он взял его, схватив за талию, прижав к себе так резко, что у омеги вырвался короткий вскрик. Прохладный шелк пеньюара смялся между их телами, и Минхо почувствовал всю силу этого напора — твердые мышцы груди, бешеный стук сердца альфы и огромное, твердое давление внизу, где к его бедру прижималось возбуждение Чана.       — Объяснишь? — прохрипел Чан прямо в губы омеги и голос его вибрировал от желания. Дыхание, пахнущее мятой и диким розмарином, обожгло кожу Минхо. — Объяснишь, что именно ты тут делаешь? В этом. — Он провел ладонью по обнаженной спине, грубо нащупывая завязки, и сжал шелк в кулаке. — Где ты вообще это взял?       Вопрос прозвучал резко, и в нем совершенно ясно угадывалась первобытная ревность альфы. Но Минхо, даже опьяненный близостью и этой грубой силой, не забыл про свойственную ему дерзость. Он откинул голову, обнажая горло в вызывающе-покорном жесте, и ухмыльнулся.       — Новогодний подарок от твоего донсена, — выдохнул он, цепляясь пальцами за плечи Чана, чувствуя, как дрожат его собственные колени. — Для тебя. Нравится?       Чан издал звук, что-то среднее между рычанием и стоном. Он прижал лицо к шее Минхо, захлебываясь ароматом кожи, и провел языком по призывно пульсирующей жилке.       — Нравится, — прошипел он. — Только это мое. Ты — мой. И этот дурацкий, чертовски красивый шелк… — Его рука скользнула ниже, рванула завязку чулка, и тонкая ткань, не справившись с примитивной силой, поползла вниз. — Только мешает.       Все вокруг окончательно перестало иметь значение. Следующие движения были резкими, властными, лишенными обычной нежности. Чан одним движением сорвал с него пеньюар. Послышался звук рвущегося шелка и обрывки красивой ткани полетели через всю комнату. Минхо даже не успел вскрикнуть, как оказался на кровати, упав в груду подушек, окутанный запахом своего альфы.       Сейчас он лежал абсолютно обнаженный перед Чаном и боялся еще больше спровоцировать его. Но даже так Минхо понимал — каким бы возбужденным альфа не был, он не причинит вреда ему или их ребенку. Адреналин кипел в них обоих, и это будоражило омегу — смазка текла по его ягодицам, скапливаясь на простыне.       Минхо не шевелился — только наблюдал как Чан приближается к кровати. Он опустился коленом на матрас и рывком стянул с себя футболку. Омега, видя чужое адское желание, приподнял и согнул ноги, предлагая себя целиком.       Чан не стал раздеваться полностью, лишь расстегнул джинсы, освобождая твердый, покрасневший член. Его руки требовательно сжали бедра Минхо, пальцы погрузились в мягкую плоть. Ему не нужно было разрешение, чтобы взять свое, поэтому Чан вошел сразу и глубоко, одним долгим толчком, от которого у Минхо перехватило дыхание и потемнело в глазах.       — Вот так, — прохрипел Чан, не начиная двигаться, просто давая Минхо привыкнуть, давя на самую чувствительную точку внутри. — Мой беременный и возбужденный до потери сознания омега. Который оделся для своего альфы и выглядит, как мечта во плоти. — Он замолк, снова прикусив кожу на его плече, оставляя новую метку поверх старых. — И это так отличается от того, что я вижу на тебе обычно, мой милый.       Не дожидаясь ответа, Чан начал двигаться. Минхо мог только стонать под ним, цепляясь за простыни. Его тело уже само двигалось навстречу, требуя больше, требуя всего. Омега ликовал, захлебываясь от этой демонстрации грубого собственничества. В ритме, который выбрал Чан, не было привычной любви и свойственной им нежности, только животное обладание. И Минхо сходил с ума, погружаясь все глубже в пучину наслаждения.       Его дырочка трепетала вокруг широкого обхвата Чана, а смазка развратно хлюпала с каждым толчком. Но это было тем, что нужно им обоим. Единение на примитивном уровне, где альфа и омега могли сплестись в рычащий комок, кусаясь и отмечая друг друга.       Чан не сбавлял свой напор, нависая сверху. Он прожигал Минхо горящим взглядом, двигаясь мощно и глубоко, будто хотел снова сделать его беременным. Даже если омега уже носил отпечаток его любви и притязаний — круглый животик мягко подпрыгивал от каждой фрикции.       И когда Минхо, с плачем и мольбами, уже был на краю, Чан снова прижал его к себе, вгрызаясь зубами в мягкие, дерзкие груди, оставляя красные метки и закрепляя свое право на него. Боль смешалась с наслаждением, вспышка белого света взорвалась перед глазами, и Минхо, захлебнувшись криком, будто рухнул с обрыва, чувствуя, как его альфа находит свое завершение внутри него, заполняя трепещущие глубины густым, обжигающим семенем.       Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Их дыхание медленно выравнивалось. Чан, тяжелый и влажный от пота, не выпускал Минхо из клетки своих рук, прижавшись носом к чужой ароматной шее.       — Больше, — хрипло прошептал он наконец, обещая и предупреждая. — Никогда больше не носи ничего подобного, что на тебя надел другой альфа. Если захочешь… — Он приподнялся, посмотрев на Минхо своими все еще темными глазами. — Скажи мне. Я выберу наряд сам. И помогу одеться, если тебе сложно нагибаться с животиком. Понял?       Минхо, опустошенный и безмерно счастливый, лишь кивнул, слишком уставший, чтобы ответить что-то связное.       А потом Чан притянул Минхо еще ближе, с комфортом устраивая на своей груди, и внутренне млея от того, как нежные округлости омеги идеально подходили его твердому телу.       — Но, черт возьми… Ты в нем выглядел божественно.       И в этом, наверное, была вся их суть — дикость и нежность, ревность и обожание, смешанные в один безумный, пьянящий коктейль.       Минхо стоило признать, что план Чонина сработал лучше, чем кто-либо мог предположить.