spin me

Сережа уже в такой кондиции, что его начинает крыть смехом просто из-за мысли, что он хлещет водку с соком прямо из идиотской кружки с мультяшками, из которой обычно хлещет кофе несколько раз на дню. Спирт въедается в мозг всё сильнее, коллеги за стенкой шумят все громче, а в финальном на этот год отчёте осталось дописать всего пару строк. Уже хочется к чёрту снести ворд и несколько ёбел, которые не умеют вовремя просматривать документы. Дмитриев не хочет думать о цифрах, он хочет думать только о канапе, которые сейчас съедают со скоростью света. Свою первую порцию он умял еще где-то с час назад, поэтому было бы хорошо, если бы Дима позаботился о своем друге и припас парочку угощений в перерывах между съёмками пьяных тиктоков в зеркало толчка и фотосессией коллег из бухгалтерии. — Братик, ты живой? — вспомнишь черта, он и выпрыгнет на тебя. Ицков уже успел догнаться: по подсчётам Димы, скоро тиктоки сменятся на импровизированный диджей-сет за чьим-то макбуком, с которого сейчас на весь оупэнспейс играет музыка. — Моя душа останется в старом году и не вознесётся в новый, если я пропялюсь в этот монитор ещё хотя бы три секунды, — Серёжа поворачивается на чужой голос и снимает очки, чтобы протереть уставшие глаза. Под веками сразу начинают играть блестяшки на чёрном фоне, и от этого становится чуть лучше. Дима же подсаживается на пустующее компьютерное кресло рядом и хасанит в его сторону, чуть не расплескивая подозрительное содержимое пластикового стаканчика. — Не хочешь спуститься до курилки? — его голос звучит мутно, будто из-под толщи воды. Серёже точно надо перестать столько ебланить на работе, чтобы потом не делать всё в последний момент и не сходить с ума. — Ну нахуй. Давай лучше покурим дудку в переговорке, скорее всего её уже освободили после ебучего квиза, — подозрительное пойло оказывается не таким ужасным. В нём угадывается виски с колой. Дмитриев не пил такую хуйню со школы. Обычно после неё случались непредсказуемые вещи, особенно, если это был чей-то родительский виски, привезённый из египетского дьютифри. — Заебись, снимем тогда еще тот тикток, который я скидывал неделю назад! Ты мне сам сказал, что «бля, нам точно надо это снять», — компания не ошиблась, когда наняла этого клоуна smm-щиком, а вот Серёжа ошибся, когда решил стать его лучшим другом и позволил Ицкову задоксить свой тикток, чтобы получать тонны коротких видео со смешным нарисованным псом. Серёжа решает — фиг с ним, хоть разомнётся и снимет тупой липсинк, который потом можно залить в тг-канал, чтобы доказать друзьям, что он всё ещё жив. По пути они всё-таки заруливают на общее празднество, чтобы украсть закуски и найти что-то, кроме виски. Иначе Дмитриев не переживёт этот вечер. Их подружки из эйчара спрашивают, когда они присоединятся участвовать в тупых конкурсах, на что Дима уточняет, когда им поднимут зарплату. Дамочки лишь кривятся, а Ицков чувствует себя главным кукловодом офиса. Они оказываются в самой небольшой переговорке, спиздив поднос канапе, бутылку самого блевотного джина и выслушав от руководительницы, какие они были молодцы в этом году. Самое главное украшение их коллектива. Переговорка два метра на три становится настоящим островком спокойствия, где можно скрыться на ближайшие полчаса. Правда пару минут приходится повозиться, чтобы подрубить телефон к телевизору, с которого они обычно смотрят на тупые графики и презентации во время летучек. — Бля-я-я-я-ть, Дима, только не твой плейлист для секса, я умоляю тебя. Неужели кто-то реально соглашался ебаться под самые пиздострадальческие треки Ланы Дель Рэй? — Серёжа роется в карманах, чтобы найти мятную курилку, и с таким кайфом делает затяжку. В горле сразу приятно першит, и он запивает это ощущение джин-тоником. Только вместо тоника какой-то мерзкий аналог спрайта. Чем богаты… — Иди нахуй, никто ещё не жаловался, — голос Димы звучит как-то удивительно иначе. Слышится доля обиды или стыда, и парень будто мнётся сказать что-то дальше, упрямо втыкая в экран телефона, но так и не переключая Diet Mountain Dew. Дмитриеву в неоновом свете телевизора тяжело определить, какие шестеренки крутятся в голове у его друга. Заметить слона в комнате не сложно. Особенно в такой крохотной и душной. Серёжа чувствует, как красные пятна распускаются по его шее, прячась куда-то под ворот футболки. Это явно не от алкоголя в венах, а скорее от нервного ожидания того, что скажет Дима, который упрямо молчал на эту тему весь день, отговариваясь нытьём по работе или очередными мемами. Нихуя не снимать тиктоки они сюда пришли, нужен был лишь тупой предлог. Если честно, Серёжа всю ночь думал о том, как они придут к этому разговору. Ну, не всю ночь. Большую её часть он бесконечно переслушивал голосовое от Димы и пытался не запустить руку в трусы, пока Ицков наконец-то не додумался удалить аудиозапись. — Не тяни, я знаю, что ты хочешь что-то обсудить, — кондей как назло не работает. Он бы и так вряд ли помог, потому что нервное волнение уже полностью поглотило Дмитриева, готовое перейти на следующую стадию — лёгкую издёвку, которая обязательно выведет Ицкова из себя. Дима всё ещё игнорирует его, листает свой плейлист и упорно пытается найти что-то, кроме Ланы, Викенда, ноунейм рэперов и рока, которые не очень-то подходят под новогодний вайб. — Прости, пожалуйста, — говорит это, так и не повернувшись к Серёже, мнётся и старается спрятать ладони, нервно теребя россыпь браслетов. Из динамиков продолжает нежно нашёптывать какая-то сладкоголосая девочка, которых так любит Ицков. Хотя и это уже под вопросом. Сейчас Дмитриеву очень хочется, чтобы заиграл похоронный марш гетеросексуальности. В этот раз в честь Димы. — За что, Дим? Конкретика, — Ицков ёрзает на месте, но всё-таки решается взглянуть Серёже в глаза. Выглядит как побитый котёнок, которого пытаются ткнуть мордой в хуйню, которую он же и натворил. Дмитриев тоже видит, как ему нервно и жарко: грудь неровно вздымается, а пальцы тяжёлым движением убирают с лица секущиеся русые пряди. — За то голосовое. Я не имел этого в виду, просто забей, пожалуйста. Я был пьяный в жопу, и ты знаешь, что я расстался с Женей и малость отъехал крышей, — пиздит как дышит и при этом ещё начинает слегка заикаться, робея под чужим взглядом. Серёжа слишком хорошо знает это состояние у Димы: когда ему стыдно, когда он проебался, особенно перед друзьями, он готов чуть ли не встать на колени, чтобы замолить свои грехи. — Что конкретно ты «не имел в виду»? Какую из частей голосового? Ту, где ты ныл о том, что у тебя яйца звенят, как ты хочешь всадить мне. Или та, где ты клялся, что женщины всегда были «хуёвой темкой» и что ты, «кажется, всё понял, когда познакомился со мной»? Дима молчит, ничего не отвечает и просто смотрит, вдаваясь в мелкую тряску. Голосовое было процитировано слишком идеально наизусть, со всеми нужными акцентами и интонациями. От этого мутит в животе, потому что Ицков не знает, чего ожидать дальше. Они любили обсасывать личную жизнь друг друга, Серёга даже не скрывал, что в дейтингах иногда выбирает ван найт стэнды с мальчиками. — Так что, Дим? Есть, что сказать? — Серёжа продолжает играть на публику и чуть понижает голос, прекрасно зная, что Ицкова ещё раз пробьёт столпом мурашек. Дима в ответ лишь глупо мотает головой и пытается увести взгляд куда-то под стол, где его пальцы нервно сжимаются на коленях. Дмитриев отвратительно умеет влиять на людей и заставлять их плясать под свою дудку. Кажется, Дима впервые и почувствовал что-то, когда Серёжа ругался по телефону с клиентами, случайно повысив голос сильнее позволительного. — Серёж… Я пойму, если после этой хуйни разрушится наша дружба. Мне, пиздец, как жаль, — он уже начинает нести бессвязный бред, будто игрушечная балерина в шкатулке, заводящаяся от небольшого ключика на задней стороне коробочки. Кажется, кто-то путается в алкогольном опьянении и собственных чувствах, впадая в беспросветный омут. Дима уже где-то не здесь — он глубоко в своей голове, поэтому Серёжа действует одним пинком по щиколотке. Маленький узкий стол как-то образом стал слишком неприступным препятствием между ними. Выходит очень больно, прямо по выпирающей косточке. Зато этого хватает, чтобы обратить чужое внимание на себя. Ицков шипит и сразу пригибается к пострадавшей конечности, а Серёжа лишь хмыкает, тихо радуясь, что маленькая шалость сработала. Дмитриев делает ещё один манёвр — ныряет под стол и с чёткостью акулы из дешёвых пародий на «Челюсти» хватает Диму за свободную лодыжку, смыкая влажную ладонь на жаркой коже. Чужие кости дребезжат по плотному пластику, и Ицков ударяется подбородком о бортик стола. Слышится стон боли, и Серёжа хватает парня где-то над тазовыми косточками, чтобы аккуратнее уложить его на офисный ковролин. Дима пытается что-то сказать, но его прерывают поцелуем прямо в место ушиба. Дмитриев мажет по острому подбородку, чувствуя языком остатки того, что раньше было щетиной, и мягко смыкает губы на той точке, где уже утром будет синяк. Хочется ущипнуть зубами, но вместо этого Серёжа двигается языком дальше, прокладывая влажный след до скулы. Дима под ним замирает как раненый кролик, только способный сжимать до хруста ткань чужого худи. — Серёжа… Постой, пожалуйста, — он не может сосредоточиться на своём дыхании, только чувствуя, как невесомые поцелуи сменяются резким холодом от слюны на щеках. — Молчи и слушай меня. Ты уже наговорил достаточно вчера, я всё понял, — Дмитриев понял настолько, что одним рывком задирает чужую футболку. Ицков шипит, потому что это действие заставляет его проехаться голой спиной по жёсткому ворсу на полу. Парня сверху это нисколько не смущает, как и то, что он чуть не стукнулся головой о крышку стола, повторяя участь друга. Подол футболки оказывается у самого горла Димы, Серёжа придерживает его рукой, практически неосознанно надавливая на шею парня и перехватывая драгоценный в этой жаре кислород. Второй рукой Дмитриев разводит пошире димины ноги, чтобы оказаться чуть ближе. Он оставляет последний поцелуй на скуле и быстро кусает за шею, чтобы переместиться ещё ниже. Ладонь перемещается с коленки и скользит по животу, невесомо очерчивая по кругу пупок и останавливаясь на паре замысловатых татуировок. Дима позволяет себе издать сдавленный стон, переходящий в хрип, и весь сжимается. — Не втягивай живот, — Дмитриев уже приказывает, идёт вверх по рёбрам, задевая их короткими ногтями, чтобы остались тонкие красные полосы. Подушечки пальцев останавливаются на мягких сосках, а Ицков пытается растечься по полу и снова протестующе мотает головой, проговаривая лишь одними губами «пожалуйста». Серёжа, конечно же, его не слушает, чертит ногтями по ореолу и грубо надавливает на горошину большим пальцем, а затем медленно растирает, пока не чувствует, как она набухает под его отпечатками. Дима вжимается лопатками в пол, чувствуя, как импульсы расходятся по всей грудной клетке. Дмитриев отпускает футболку и спускается ниже к чужому торсу, впиваясь в мягкие бока Ицкова. Тёплое дыхание обдаёт его торс, и Серёжа снова принимается за своё исследование языком. Делает размашистые движения по тёмным закорючкам и следует по грудине, оставляя маленький поцелуй на солнечном сплетении. Кожа отдаёт солью, потом и одеколоном — Серёже хочется, чтобы этот вкус подольше задержался во рту. Он перестаёт осторожничать и подхватывает сосок губами, сразу нащупывая языком шероховатую горошину. Дмитриев играется с ней, обводит чувствительное место по кругу и стонет в димину кожу, когда чувствует, как парень вплетается пальцами в его волосы. Тянет за прядки и будто хочет врасти в кожу головы, чтобы влажность чужого рта никогда не покидала его грудную клетку. Серёжа противится тянущим движениям и оставляет размашистые мазки, спускаясь ниже, прямо к блядской дорожке. Дима снова втягивает живот, не в состоянии вытолкнуть из себя воздух, потому что каждое движение отдаёт жаром под ширинкой. — Пожалуйста, — пытается снова, но получается жалкий скулёж. В этот раз уже просто просит: Ицков в данный момент времени, готов сделать всё, чтобы парень стянул с него штаны. — Хватит просить, иначе вообще ничего не получишь, — Серёжа проговаривает это в местечко под пупком и оставляет там болючий укус, пока пытается в темноте разобраться с чужим хитровыебанным ремнём. Приходится немного повозиться, но Дмитриев в итоге выходит из этой битвы победителем. Остаётся только стянуть одежду и не отбить себе затылок. Терпеть уже в немоготу, поэтому Серёжа стягивает ебучие скинни прямо с бельём, и на этом не останавливается: следующими в стену глухо врезаются истоптанные модные ботинки. Самая неприятная часть секса для Дмитриева — раздевать кого-то, особенно, если ты согнут в три погибели под маленьким столом в переговорке. Себя он раздевает менее тщательно: широкие штаны и трусы остаются на щиколотках. Дима под ним окончательно перестает подавать признаки здорового рассудка. Это очень трудно сделать, когда единственный предмет одежды на тебе это футболка, задранная до самой шеи, и когда твой член уже истекает смазкой на живот, ожидая, что с ним сделают хоть что-то. Ицкову очень хочется скулить, потому что стыд за ебланское голосовое сменяется стыдом за такое уязвимое положение, в котором он полностью открыт Серёже. Последний словно читает мысли, подпитываясь этой атмосферой, и тянется к телефону, который очень удачно оказался лежащим на стуле. Дмитриева в секунду охватывает азарт, поэтому он особо не успевает подумать, смахивает в сторону камеру и делает пару щелчков со вспышкой под протестующее мычание Димы, который пытается прикрыться руками. — Перестань! — Серёжа сразу же отпихивает их, но не делает больше кадры. Он снова разводит чужие ноги шире, чтобы устроиться поудобнее, и мельком смотрит получившиеся фотографии. На них Дима получился ещё лучше, чем в жизни, и парень клянётся, что чужой покрасневший член и плоский живот в татушкам точно будут красоваться у него на заставке телефона, но только в главном экране, чтобы никто другой не мог увидеть. — Блять, какой же ты уёбок, — Дима пытается потянуться к телефону, но не успевает: Серёжа слишком быстро убирает его на место. — От уебана слышу, — Дмитриев позволяет себе хмыкнуть и образ холодного доминанта рушится буквально с одной фразы, но парень быстро берёт себя в руки и тянет Ицкова на себя, насколько это позволяет сделать мизерная высота стола. Серёжа даже позволяет себе на секунду стать ласковым: кладёт ладонь на чужую макушку, чтобы Дима не стукнулся. Не факт, конечно, что он сейчас сможет оценить этот жест, потому что ведомой марионеткой заваливается на Дмитриева, не зная куда деть свои руки, которые в итоге приземляются на серёжину грудь. — Вот сейчас надо напрячься и подумать, — если честно Серёжа уже не может этого всего делать, особенно, когда чувствует как димин член упирается в его собственный, случайно проскальзывая по всей длине от любого лишнего вдоха. — Дмитриев, я тебя, блять, ненавижу. Сам устроил эту ебучую камасутру, а теперь думать всем, — кажется, не выдерживает не только он один, потому что чужие губы ответно оказываются у него на подбородке, двигаясь с тёплым дыханием к мочке уха. Приходится окончательно стянуть с себя штаны, они оказываются где-то рядом со шмотками Димы, который в свою очередь продолжает извиваться как последняя блядота — всё-таки не врал, что ему очень хочется присунуть Серёже. Но сегодня так не получится, потому что Ицков ещё слишком профан в гей-сексе, и не хочется разбавлять этот страстный вечер своего рода конфузами. Ничего, Дмитриев ещё всё расскажет, если сегодня всё сложится удачно. А пока ложится только он сам, зеркаля прошую позу Димы на полу. Теперь он оказывается между его ног, на секунду замирая и совершенно не понимая, что от него требуется. Смотрит, приоткрыв свои пухлые губы и моргает стеклянными глазами, видимо потихоньку врубаясь в происходящее и осознавая, что их члены в опасной близости друг от друга. Серёжа не может ждать и сокращается это мизерное расстояние, загребая оба органа в свою ладонь. Двигается быстро и остервенело, практически на сухую, чувствуя, как слипается нежная кожа. Перемещается выше, чтобы одновременно сдвинуть крайнюю плоть и делает пару жёстких рывков, чтобы Дима над ним взвыл. Ицков стонет, чуть не падает на него всем телом и пытается вслепую найти серёжины губы. Выходит хуево, потому что парень намеренно уворачивается от поцелуя, позволяя оставить след на щеке, но Дима в порыве не замечает, какой Серёжа романтик, который не позволяет целовать себя во время случайного траха, пока не узнает, что последует после него. Дмитриев немного переборщил с прелюдиями, поэтому уже чувствует, как постепенно напрягается чужой торс и член в ладонях. Дима ритмично стонет и пытается проморгаться, но в итоге зажмуривает глаза, когда только его член оказывается в ладони у Серёжи. Он не двигается, даёт возможность отдышаться перед следующим манёвром. — Мне сейчас нужно, чтобы ты кое-что сделал…— Дима ведётся на его голос, как потерявшийся щенок и вжимается спиной в крышку стола, пытаясь словить обратно равновесие. Этого момента отвлечённости хватает, чтобы Серёжа слёгка свёл вместе колени, оставляя небольшой просвет между тонкими бёдрами, чувствуя толику безумства от этого движения. Он может дать в задницу кому угодно, но только не Диме. С Димой нужно долго и вдумчиво, возможно, нежно, чтобы он успел подумать и решить для себя некоторые вещи. Например, хочет ли он, чтобы член Серёжи реально оказался у него во рту. — Возьми свой член в руку, пожалуйста. Этого хватит, — продолжает командовать и пытается максимально сжать бедра, чувствуя потной кожей влажную головку Ицкова. Дима целится практически верно, Серёжа лишь немного ему помогает, направляя орган в нужное пространство. В этот момент в голове возникают мысли о смазке, и Дмитриев ругается себе под нос, хватая Диму за подбородок. — Плюнь, — подставляет ладонь и ждёт. Парень смотрит на него исподлобья, слишком трезво и испуганно, но его губы всё равно складываются в знакомую «уточку». Вязкая тёплая жидкость стекает во пальцам и сразу же исчезает на внутренней стороне тощих ляжек. Серёжа слишком возбужден, чтобы чувствовать себя мерзко, поэтому старается быстрее увлажнить все нужные местечки. Дима тормозит, поэтому Серёже приходится взять и эту часть на себя. Без церемоний его член оказывается между подготовленными бёдрами. Вскальзывает очень резко, заставляя зашипеть от трения, и проезжается по стояку Серёжи, задевая набухшие яички. Они стонут в унисон, а Ицков снова ударяется головой об стол, но продолжает толкаться, пытаясь распробовать. Толчки выходят рваные и сухие, потому что одной только слюны не достаточно. Серёже, если честно, это не мешает: он чувствует, как чужой член каждым движением раздвигает его бёдра и проезжается по возбуждению, приближая скорый конец, который вознёсет Дмитриева на тот свет. Не меньше. — Это пиздец…— Дима опять пытается лизнуть его куда-то в губы и случайно сбивается с ритма, но Серёжа помогает ему, напрягая мышцы, — Я в ахуе, просто невозможном… Дмитриев ничего не отвечает, только оставляет поцелуй на макушке и начинает толкаться в ответ, чувствуя, что между ног уже слишком сухо и горячо. Болезненно. Но ему так адски нужна разрядка, что он продолжает это самое ебанутое родео на Диком Западе, подмахивая тазом. Он опускает взгляд ниже, чтобы посмотреть, как димин член, то появляется, то пропадает в узкой, покрасневшей от трения щели, и уже не сдерживает стона, чувствуя накатывающее чувство внизу живота. Ицков внезапно замирает и издаёт очень странный звук, что-то между рыком и сиплым вдохом. Бедра сильнее сжимаются вокруг его изливающегося члена, и Серёжа чувствует, как сперма заливает его живот, через секунду смешиваясь с его собственной. Пара капель долетает даже до губ, и юркий язык сразу снимает их с губ, направляя куда-то к гортани. Как только Дмитриев отходит от взрыва возбуждения прямо у него в желудке, он понимает, что это вовсе не его язык слизал белёсые капли. Это был Дима, который всё-таки добрался до запретной территории. Его пальцы продолжают скользить по влажному торсу Серёжи, размазывая полупрозрачные разводы по тёмным татуировкам. Ицков думает о чём-то своём и выглядит так, будто его сейчас лишили жизни. — Это… Значит, мы теперь мутим, типа, да? — Блять, давай поговорим об этом завтра, умоляю.