Наши имена записаны в реестре мертвых

      Ван Ибо не помнит удара.       Не помнит боли.              Только резкий и ослепляющий свет фар в лицо, а потом размытый, будто кто-то провел кистью по мокрому холсту, и акварельные краски поплыли, не совсем красиво смешиваясь в грязь. Грязь цвета дороги, которую он увидел за секунду до, когда услышал этот отвратительный звук — звук ломающихся костей. Наверное, его собственных.              А потом — тишина.       И почему-то никакой боли.              Он открывает глаза, ожидая увидеть больничный потолок, но уши не тревожит писк кардиомонитора — это уже настораживает. Он видит лишь странный бесконечный коридор, стены которого дышат тенью. Почему тенью? И что значит “дышат”? Ван Ибо без понятия — просто знает.              Слабый запах лотосов и еще чего-то сладкого вообще ни разу не напоминает базовые освежители воздуха в клиниках, а холод под босыми ступнями намекает, что обувь с него почему-то сняли.              — Эй… — выдыхает он. — Это что за квест?              Ему никто не отвечает, но тишина густеет и становится почти видимой, как дым. Ван Ибо осторожно протягивает руку, что коснутся ее, узнать на ощупь, но не успевает, потому что из темноты выступает фигура.              Высокая. Грациозная.       Шаг — плавный, как у человека, который ни на секунду не сомневается в том, что делает — не то что вечно грызущий себя из-за каждой мелочи Ибо.              Мужчина останавливается перед ним и дает возможность себя рассмотреть: черные длинные волосы, собранные в хвост, светлая кожа, спокойный взгляд, черный халат с почему-то красным поясом. И манящая родинка-точка под губой.              Но слова этого человека бьют наотмашь:              — Вы умерли, — тот говорит так, будто сообщает прогноз погоды: спокойно, обыденно. — Моё имя… Вы можете звать меня Сяо Чжань. Я проведу вас.              Ибо моргает.       Потом еще раз.       Потом трет руками глаза.       Но мужчина, Сяо Чжань, все еще стоит перед ним, словно ждет какой-то ответ на это безумное заявление.              — Погоди. Что значит “умер”?! Я не должен быть… — он хочет сказать “здесь”. Но внутри поднимается паника, потому что “здесь” — это вообще где? Поэтому слова путаются, смешиваются в голове неаккуратной кучей, из которой никак не вытянуть нужное. Потому что это все меньше похоже на какой-то дурацкий розыгрыш, в который так хочется поверить.              Глаза Сяо Чжаня не выражают ничего — даже сочувствия, о котором тот говорит:              — Мне жаль. Вам придётся пройти уровни Диюя, чтобы уйти на перерождение.              Он все еще ничего не понимает:              — Уровни? Как в игре с боссами? И без возможности выйти?              — Почти, — этот странный человек (человек же, да?!) даже еле заметно улыбается, словно оценил эту нервную шутку.              Но у него перехватывает дыхание от смешанных эмоций, потому что эта улыбка неживая, это улыбка смерти, но на таком красивом лице.              — Идите за мной, — Сяо Чжань продолжает на него спокойно смотреть, словно того вообще не беспокоит заторможенная реакция человека перед ним.              Этот голос настолько красивый, что Ибо невольно делает шаг следом, но потом трясет головой, сбрасывая с себя наваждение:              — Погоди! Куда мы идем? Ты бог смерти, да? Ты слишком красивый, чтобы быть каким-то чудовищем Диюя!              Ему достается взгляд из-за плеча:              — Я проводник.              — Ты человек же? — он все еще пытается нашарить хоть какую-то нормальность в этой абсурдной ситуации.              Ему достается еще один непроницаемый взгляд:              — Я проводник. Следуйте за мной.              Перед Ван Ибо сейчас стоит дилемма: не послушаться и остаться тут совсем одному. Или все-таки пойти за тем, кто уже медленно движется по этому коридору теней. И он выбирает второе, постепенно ускоряясь:              — Подожди! Не оставляй меня!              Сяо Чжань не оборачивается, но чуть замедляется, чтобы он смог уже идти рядом рука об руку:              — Диюй, значит?              — Верно.              — Напомни еще раз: мне надо пройти какие-то уровни, чтобы что?              — Чтобы уйти на перерождение.              — А если я не хочу?              Дурной вопрос, вопрос-провокация, но именно это срабатывает, чтобы разбить лед на этом нечеловечески прекрасном лице и выпустить наружу уливление:              — Что?..              Ван Ибо тут же хватается за эту возможность, по-дурацки, скорее по привычке, флиртуя:              — А что, до меня никто не хотел тут остаться? С тобой? Ты такой красивый, гэ — желающих точно было много.              Сяо Чжань медленно моргает, словно с трудом осознает услышанное:              — Не пойти на перерождение добровольно?!              Он улыбается совершенно безумно, потому что уж если и сходить с ума, то на полную катушку:              — Ну да. Ты же тут явно не первый день зависаешь. Может, и мне местечко тут найдется? По знакомству, так сказать. Как тут продвижение по карьерной лестнице организовано?              — Ты безумец, — его проводник в очевидном ужасе неверяще качает головой. — Остаться тут — это наказание!              Теперь Ван Ибо еще внимательнее рассматривает мужчину:              — А за что ты тут тогда?              Кажется, у Сяо Чжаня сегодня день потрясений, потому что безэмоциональная, пусть и красивая маска, трескается окончательно, выдавая какую-то очень даже человеческую растерянность:              — Я не знаю.              Он сочувственно кивает:              — Блин, фигово, гэ. Тут всем память стирают, не только мне?              — Тебе… Ты не помнишь свою жизнь? — его проводник даже останавливается и сбивается с уже окончательно привычного официального вежливого тона.              Поэтому приходится признаться:              — Если ты прав, и я и правда умер, то я не помню, как это произошло — только какой-то набор звуков и света. Но что было до этого — помню. Вроде бы.              Последние два слова прозвучали настолько еле слышно, что он сам не уверен, что их произнес. Но Сяо Чжань их улавливает:              — “Вроде бы”?              Приходится признаться:              — У меня такое ощущение, что какие-то куски выпали, когда я начинаю об этом задумываться. Я не могу вспомнить, что было между некоторыми эпизодами. Словно я и не жил тогда.              Сяо Чжань как будто приходит в себя и спокойно на него смотрит:              — Это часть испытания.              — Испытания?              Но проводник не отвечает и продолжает движение по коридору, и впереди видна даже какая-то дверь. Ван Ибо всего на секунду ошарашенно замирает, чтобы броситься следом:              — Чжань-гэ, подожди! Ну подожди ты! Куда ты так спешишь?              Ему достается острый взгляд:              — “Чжань-гэ”?              Ибо расплывается в соблазняющей улыбке:              — Я, конечно, не знаю, сколько тебе лет, и выглядишь ты офигенно, но если ты бессмертный, то точно старше меня. И ты тоже можешь звать меня диди!              Наверное, к ангелу смерти (да, он знает, что Сяо Чжань — это проводник, какие вообще христианские ангелы в Диюе! но такой вариант ему нравится больше) еще так никто не обращался, потому что тот смерил его очередным ледяным взглядом и снова отвернулся:              — Нас ждут.              Ван Ибо кивает: ждут так ждут, а он пока возьмет от (жизни) смерти все и попялится на офигенную задницу одного прекрасного гэ, которую не спрячет даже этот старомодный черный халат.              За дверью их и правда ожидают. Ван Ибо даже застывает на пороге, когда видит обращенные к нему безэмоциональные лица. Людьми их назвать сложно, язык не поворачивается так сказать про этих странных существ, но Сяо Чжань молча кивает ему проходить дальше. А это значит, что все в порядке, поэтому он делает еще несколько шагов и останавливается под пристальными взглядами.              — Ван Ибо, человек, мужчина, 26 лет, — совершенно безжизненный голос из ниоткуда заставляет вздрогнуть. — Причина смерти — несчастный случай, проводник — Сяо Чжань.              Он не знает, что на это отвечать, поэтому продолжает стоять и ждать, что будет дальше. А дальше начинается ад, хотя в Диюе, наверное, такого понятия и нет. Но Ибо буквально загибается под лавиной бесчисленных вопросов, которые обрушиваются на него со всех сторон:              «Кто ты?»       «Зачем жил?»       «Какие мотивы двигали тобой?»              Он не знает, кому отвечать и что — просто пытается не утонуть в этих потоках:              — Я — Ван Ибо, вы сами только что сказали это! Я менеджер по продажам и… — но в голове ужасно пусто, словно не было его и всей его жизни, всех его целей, стремлений, чувств.              Жуткий мертвый голос бьет по ушам:              — Ответ неполный!              Ван Ибо тут же сгибается от резкой боли, задыхаясь, словно от него отрезали кусок плоти:              — Что это?!              Рядом оказывается Сяо Чжань, который неожиданно поддерживает его за локоть:              — Если ответ неверный, то тебя ждет наказание.              Он судорожно цепляется за нечеловечески холодную ладонь, находя поддержку даже в таком контакте:              — А как я могу ответить на такое правильно?! Я не знаю, что они от меня хотят услышать!              Пальцы в его руке как будто становятся теплее и еле заметно сжимаются в ответ:              — Отвечай то, что на сердце. Обычно там правда.              Ван Ибо не помнит, что отвечал дальше — в голове остались только какие-то слова и обрывки фраз. Все остальное стерла боль после каждого “неправильного” ответа, но единственное за что он смог удержаться — это рука, что оставалась в его ладони несмотря на то, что он сжимал ее совершенно точно очень сильно и больно.              Сяо Чжань, наверняка, мог освободиться и отойти в сторону, пока Ибо терзают, как на допросе, но почему-то остается рядом. И даже подставляет свое плечо, когда он обессиленно почти падает на своего проводника.              — Осталось немного.              Его губы иссушены от постоянных стонов и истерзаны зубами из-за попыток сдержать крики боли:              — Откуда ты знаешь?              — Знаю. Потерпи еще чуть-чуть.              И он терпит, продолжая выворачивать душу после каждого вопроса, на который самому себе ответить сложно — не то что кому-то другому.              — Я просто хотел быть счастливым! Хотел любить, и чтобы это было взаимно!              — О чем ты думал в последние секунды своей жизни?              Его тело скручивает судорогой, такой сильной, что дышать вообще невозможно, потому что на него обрушиваются воспоминания о том, что случилось: как он переходил дорогу, залипая в телефон, потому что очередное и, конечно, очень важное уведомление нужно прочитать прямо сейчас. Поэтому на испуг у него была буквально секунда, а потом его сменяет жуткая боль. В ушах до сих пор стоит хруст переломанных костей, а вместо воздуха изо рта вырывается отвратительное бульканье — это пробитое легкое сочится кровью умирающего на пешеходном переходе невнимательного человека, который не заметил приближающуюся машину.              — Я сожалел, — Ибо с трудом выдавливает из себя каждую букву, снова умирая, в этом зале. Агония становится невыносимый, и Сяо Чжань удерживает его за плечи, пока он кричит от боли между словами.              — О чем?              — О том, что не успел! Я думал, что у меня еще есть время, поэтому постоянно откладывал!              Боль почему-то оставляет его тело, уставшее, почти иссушенное этими пытками, и его подхватывает Сяо Чжань, который кажется совершенно несгибаемым:              — У судей еще остались вопросы к моему подопечному?              Ван Ибо невольно напрягается, ожидая следующей волны (ужасных вопросов и боли), но мертвый голос в этот раз звучит как-то даже успокаивающе:              — Мы услышали то, что хотели. Человек Ван Ибо может пройти дальше.              Он со всхлипом облегчения обмякает в этих уверенных руках:              — Спасибо.              Ибо не знает, кого он сейчас благодарит: своих палачей, которые завершили допрос, смилостивившись над ним, или Сяо Чжаня, который был рядом с ним все это время и сейчас, закинув его руку себе на плечи, выводит из зала суда. Но сейчас он плачет уже от облегчения: все закончилось.              Тонкие прохладные пальцы ложатся на его лоб:              — Ты справился.              Ван Ибо с трудом приоткрывает опухшие от слез глаза и смотрит на красивое и вновь безэмоциональное лицо:              — Спасибо, что не бросил меня там одного.              — Я твой проводник. Это моя работа сопровождать души.              — И всех ты так поддерживаешь и утешаешь?              Это очень глупо: после всего того, что он сейчас перенес, допытывать своего спутника и жаждать узнать, что Ван Ибо — особенный. Но Сяо Чжань вместо обычного прямого и холодного ответа почему-то отводит взгляд:              — Нет.              И это странным образом вливает силы в его изможденное тело, помогая даже приподняться и чуть взбодриться:              — Так я особенный для этого красивого гэ?              Сейчас ему достается уже знакомый взгляд-укол, но его проводник молчит. А это дает еще одну зацепку, связывая то, что происходило с ним ранее:              — Здесь не получится соврать, верно?              Потому что на суде Ибо пытался отвечать так, чтобы выставить себя в лучшем свете, но каждый раз язык не мог произнести и слова.              Сяо Чжань нехотя кивает:              — Верно.              — Но почему меня тогда наказывали за ответы, если я говорил правду?              Проводник еле слышно вздыхает, словно ему нужно объяснять что-то совершенно очевидное:              — Это была не правда. Это было то, что, как ты думал, является правдой. Люди часто обманывают сами себя.              — Тогда цель этого суда…              — … дать тебе понять, кто ты на самом деле и что для тебя важно. Без этого осознания душа не может уйти на перерождение.              Это откровение отзывается саднящим ощущением в груди, ведь осознавать, что ты не знал даже себя — это очень страшно, почти невыносимо. Сяо Чжань как будто чувствует его состояние, поэтому почти сочувственно смотрит на него, что, наверное, в принципе недопустимо для проводника.              Ибо криво улыбается:              — Это и правда пугает. Многие люди просто живут, не задумываясь об этом.              Тот даже пожимает плечами:              — Верно, думать о смысле жизни для большинства мучительно, поэтому такие мысли прячутся за повседневностью и бытом.              — А ты откуда это знаешь, если постоянно тут?              Сяо Чжань как будто чуть смущается:              — Я иногда смотрю на мир людей.              Ван Ибо почти хихикает:              — Подсматриваешь, получается? И что, был кто-то, кто тебя заинтересовал?              Его проводник снова становится совершенно ледяным и отворачивается:              — Нам нужно идти дальше.              Но даже длинные черные волосы не скрывают чуть порозовевшие уши, а это значит, что человеческое любопытство не чуждо этому созданию. Ибо не настаивает на ответе и с кряхтением поднимается:              — И что у нас дальше? На передышку, как я понимаю, можно не рассчитывать?              Сяо Чжань как будто даже с сожалением качает головой и отвечает:              — Коридор зеркал.              Он пытается все снова перевести в шутку, чтобы скрыть собственную нервозность:              — Выдержат ли они мою неотразимость?              Но глаза Сяо Чжаня остаются печальными, когда они подходят к следующей двери:              — Я буду рядом.              Одно это уже напрягает, но не потому что Ван Ибо против, а потому что это значит, что испытание тоже будет тяжелым.              Наверное, сотни зеркал заставляют голову закружиться: слишком много его отражений, мозг просто не успевает все зафиксировать, как и положение собственно Ибо. Рука как будто сама хватается за холодную ладонь и сильно ее сжимает.              — Что это?..              Потому что Сяо Чжань не отражается в этих зеркалах, хотя и стоит совсем рядом. Тот еле заметно улыбается:              — Потому что я не человек.              — А это…              Он замирает, сгорая от жгучего стыда, потому что эти зеркала-экраны показывают самые некрасивые и постыдные поступки в его жизни: ревность, вспышки гнева, эгоизм, ложь — моменты, о которых он хотел бы забыть навсегда, но которые теперь буквально стоят перед глазами.              И Сяо Чжань тоже это, конечно, видит.              Ибо боится посмотреть на своего проводника, потому что после такого никто не захочет ему помогать — и он даже не сможет осудить за это. Потому что вот в этом зеркале он яростно орет на какого-то случайного человека, который просто попал под руку, когда его настроение было сильно ниже нуля. Его лицо искажено гневом и даже отвращением, вены на шее вздулись, а рука почти замахивается, чтобы ударить того, кто реально случайно его толкнул на улице.              Ван Ибо дергается, чтобы остановить самого себя, но все еще держащая его ладонь не дает, цепко удерживая на месте:              — Если ты туда провалишься, то останешься там навсегда и будешь вечно проживать этот момент.              Ему требуется время, чтобы осознать эти слова, потому что всем телом рвется туда, чтобы исправить, чтобы извиниться, чтобы сказать, что был не прав. Но в итоге Сяо Чжань все же сильно дергает его к себе подальше от зеркала, и он, спотыкаясь, почти влетает в своего проводника.              Наверное, именно это его и спасает, потому что лицо утыкается в чужое плечо, а нос вдыхает запах, который Ибо не ожидал ощутить, ведь Сяо Чжань — не человек. Но тот успокаивающе пахнет чем-то сладким и свежим одновременно: что-то хвойное, возможно, кедр, лотос и, кажется мускус.              Он позволяет себе хотя бы ненадолго утонуть в этом запахе, прикрывая глаза, пока его надежно и бережно удерживают от падения в собственные грехи.              — Я отвратительный, да?              — Нет.              — Но ты сам все видел!              — Да.              — И все равно не считаешь меня ужасным человеком?              — Ты — человек, Ибо. Все люди совершают поступки, за которые потом стыдно.              — Но не ты.              Мерно вздымающаяся грудная клетка чуть сбивается со спокойного ритма, что заставляет Ван Ибо приподнять голову и открыть глаза:              — Гэ?              Потому что Сяо Чжань на самом деле краснеет!              — Ты правда сделал что-то такое, за что тебе тоже стыдно?              Тот отворачивается и даже пытается отодвинуться, но Ван Ибо ему не дает, хватаясь жадными руками за эту невероятно тонкую талию:              — Ты не можешь врать, гэ, но не уходи от ответа!              Ему достается яростный, почти человеческий взгляд:              — Да, я тоже не безгрешен!              Его губы растягиваются в улыбке:              — Это странно, но я рад этому! Ты такой прекрасный, такой совершенный, но при этом тоже сделал что-то постыдное. Расскажи мне, гэ, я все равно никому не смогу об этом сказать!              Сяо Чжань смотрит куда угодно, но не на него.              — Это связано с тем человеком, который тебя заинтересовал, да? Какая-то девушка привлекла твое внимание?              Теперь краснеют еще и щеки, но проводник стоически молчит.              Ван Ибо ликует:              — Я угадал! И что ты сделал, гэ? Подглядывал за ней в душе?              Ему вновь достается испепеляющий взгляд:              — Нет!              — О, ну конечно! Такой правильный Чжань-гэ не мог так поступить! Так что это было? Ты как-то повлиял на ее жизнь?              Сяо Чжань ощутимо дрожит под его руками:              — Я не могу это сделать!              — Тогда что? Что такого постыдного было, что ты так смущаешься?              Эти красивые глаза полны невысказанной боли и сожаления:              — Я порадовался, буквально на мгновение, что когда он попал сюда. И напросился сопровождать его, чтобы побыть рядом хотя бы немного.              Ван Ибо удивленно выдыхает:              — Ох…              Потому что “он” — значит, это не девушка. Потому что ледяной и совершенно спокойный Сяо Чжань сейчас в его руках выглядит как человек на грани, а не как совершенное и безэмоциональное существо. Именно это как будто дает ему право говорить с ним сейчас как с обычным человеком:              — Быть рядом с тем, кого ты любишь — это не грех.              — Но я порадовался, что он умер!              Ван Ибо тяжело вздыхает:              — С одной стороны — да, а с другой ты же на это никак не мог повлиять? Все случилось из-за стечения обстоятельств, если ты и правда не можешь влиять на мир людей.              Сяо Чжань смотрит на него с разрывающим душу отчаянием:              — Не могу, правда не могу! Ты мне веришь?! Я не хотел, чтобы он попал сюда!              Такому нельзя не поверить, поэтому он совершает совершенно человеческий поступок: обнимает дрожащее от эмоций тело.              — Я верю тебе. Верю.              Теперь черед Сяо Чжаня вжиматься в него, положив голову на плечо:              — Я хотел, чтобы он жил счастливо. Я бы просто иногда наблюдал за ним и радовался бы его успехам. Но когда он оказался тут, то я не смог справиться с искушением и…              — Он оказался таким, как ты представлял? Ты не разочаровался, гэ?              Тихий шепот в шею вызывает мурашки:              — И даже лучше. Он смешной, красивый и очень добрый.              Кислота почему-то разливается на языке, но Ван Ибо все равно улыбается, пусть и криво:              — Ему очень повезло, что его сопровождал ты, гэ. Я бы сам хотел, чтобы в последние мгновения моей жизни рядом был тот, кто искренне за меня переживает.              Сяо Чжань ничего не отвечает, а лишь рвано дышит ему в основание шеи, цепляясь скрюченными пальцами где-то в области лопаток. А Ибо смелеет настолько, что даже легко гладит напряженную спину. Потому что даже бессмертному проводнику по Диюю иногда нужно простое человеческое участие.              Но тот через какое-то время отстраняется и делает несколько глубоких вдохов и выдохов:              — Нужно идти дальше.              Ибо кивает:              — Ты в порядке?              — Ты спрашиваешь в порядке ли я после того, что сам прошел?!              Он пожимает плечами:              — Ну а что тут такого? Я косячу, то есть косячил регулярно, а вот для тебя явно в новинку такие чувства.              Сяо Чжань лишь еле слышно вздыхает и дергает головой, словно стряхивает с себя пережитое:              — Нам нужно в архив.              Ибо кивает: архив так архив. Наверное, после пережитого ему уже ничего не страшно, даже если его засыпет пылью с ног до головы.              Как же он ошибался.              Потому что сейчас с невыносимой болью смотрит снова на себя, но если в предыдущем зале наиболее сильное чувство, что мучило его — это отвращение к самому себе, то сейчас, кажется, кровь пойдет горлом от того, как сильно он желает то, что видит.              — Что это…              Сяо Чжань стоит рядом, но не смотрит на него, словно боится того, что может увидеть сейчас в этих широко распахнутых глазах:              — Ты знаешь. Это то, кем ты мог стать. Это те люди, которых ты потерял. Это твой архив потерь. Смотри.              Это на самом деле жестоко. Потому что та боль, что была в зале суда, ничто по сравнению с тем, как сейчас скручивает его тело от осознания: это все могло быть про него.              Дрожащие пальцы касаются фоторамки, которая подчеркивает важность момента: Ван Ибо — на пьедестале почета, счастливый, сияющий, обливающий себя и других пилотов из бутылки шампанским.              — Я мог быть гонщиком, да?              Сяо Чжань замирает рядом с ним неподвижной тенью:              — Тебе всегда нравилась скорость и возможность управлять своими страхами.              Он сглатывает горький комок и идет к следующей фотографии:              — Это тоже я?              На него с обложки журнала смотрит парень-модель: невероятно ухоженный, красивый, стильный и бесконечно презрительный к дорогому бренду, который рекламирует. У него даже на губах какой-то цветной блеск, не говоря уже о макияже!              Сяо Чжань тихо выдыхает:              — Да, тобой бы восхищался весь мир. Все бы знали твое имя, а любой бренд бы счастлив подписать с тобой контракт, потому что армия твоих фанатов делает полный солд-аут любому товару, рядом с которым ты мелькнешь.              У него кружится голова от осознания: неужели это могла быть его жизнь…              — А это…              Этот снимок уже не постановочный, а сделан как будто совершенно мельком. Но Ибо с трудом узнает в этом статном парне с длинными черными волосами себя. Наверное, это парик? На нем почти такой же странный халат, как на Сяо Чжане, только полностью белый, а со всех сторон много-много людей в обычной одежде, которые приводят его в порядок: поправляют волосы, замывают пятна на подоле или промакивают пот. Но сам он смотрит на кого-то, кто стоит спиной к фотографу. И смотрит так, как Ван Ибо ни на кого и никогда не смотрел: с совершенно невероятным щенячьим восторгом, переходящим в помешательство.              Его проводник со странной горькой улыбкой тоже смотрит на это фото:              — Ты — известный и разноплановый актер. Ты умеешь создавать такие образы, что проникают в людские сердца и надолго остаются в них, даже если не говоришь в кадре ни слова. Ты одним своим взглядом можешь показать, что на душе у твоего героя.              Горечь становится невыносимой, когда Ван Ибо подходит к следующей фотографии. Потому что если на прошлом снимке его поразил этот несвойственный ему восторг, то здесь он совершенно точно невероятно любит человека, на которого смотрит. У него даже дыхание перехватывает от того, насколько реальны эти эмоции, от того, как сильно начинает болеть его сердце, желая себе того же.              — Но кто это?!              Потому что силуэт человека, которого нынешний Ибо словно уже тоже любит до слез, размыт и темен, нельзя даже понять, мужчина это или женщина.              Сяо Чжань еле слышно отвечает:              — Не знаю, но ему совершенно точно повезло в этой ветке реальности.              Надо идти дальше по этому залу его несбывшихся надежд, но он не может оторваться от того, каким счастьем веет от последней фотографии. Настолько, что не понимает, что чья-то рука схватила его за локоть и тянет:              — Ибо! Бо-ди, тебе нельзя останавливаться! Иначе ты навсегда останешься в этой иллюзии!              Он хрипло дышит из-за еле сдерживаемых слез и изо всех сил пытается вырваться:              — Пусти! Пусти! Я хочу быть там, хочу быть с ним!              Но максимум, что ему удается — это упасть на колени и тяжестью собственного веса заставить Сяо Чжаня немного сдвинуться в сторону фоторамки. Тот неожиданно опускается рядом с ним тоже, чтобы дрожащими руками обхватить его лицо, заставляя посмотреть прямо в глаза:              — Это все нереально, тебе нужно завершить этот уровень. Бо-ди, ты слышишь меня?              Какая-то капля противно катится по щеке, раздражая кожу:              — Зачем? Зачем идти дальше, когда я просрал это все?! Какой смысл в этом перерождении, если я опять похерю свою жизнь?! Буду обычным офисным служащим, который ненавидит свою работу и себя!              Сяо Чжань почти с болью смотрит на него:              — Ты не обязан быть идеальным, знаменитым или богатым. Просто будь честным с самим собой каждый раз, когда будешь принимать решение, которое касается твоей жизни.              Это нежность ошеломляет.              Он судорожно вздыхает, но взгляд не отводит:              — Я вроде бы так и делал, но…              А больше сказать нечего, поэтому остается смотреть на печальное и красивое лицо ангела смерти, который теперь знает о нем больше, чем кто бы то ни было. Ван Ибо пытается сместить с себя фокус:              — А есть где-то твой архив? О чем ты жалеешь?              Сяо Чжань замирает, почти замерзает — и снова ни единой эмоции на этой ледяной маске, когда мужчина выпрямляется:              — Существа моей природы не имеют будущего, поэтому не может быть и таких развилок.              Ван Ибо чувствует себя странно одиноким, даже покинутым, и сердце почему-то щемит. И эта мысль, что у них никогда не могло быть совместного будущего…              Но он находит в себе силы как-то криво улыбнуться и даже подняться:              — Куда дальше, мой проводник? Я прошел этот уровень?              Сяо Чжань безэмоционально кивает:              — Тебе нужно в зал имен.              Он даже отмечает пафос названия:              — Кто у вас занимается неймингом? Впечатляет, знаешь ли — Оскар этому господину!              Но его проводник даже не улыбается на эту нелепую шутку:              — Но пройти туда будет непросто.              Ибо вздыхает:              — Это я уже понял. Но ты же будешь рядом, гэ?              Сяо Чжань не отвечает, но ждет, пока его подопечный подойдет ближе, чтобы махнуть рукой:              — Пойдем. И держись около меня.              Он с трудом подавляет желание сказать “лучше я буду держаться за тебя”, но очень скоро это желание стало практически невыносимым, потому что в коридоре за очередной дверью какое-то нереальное количество людей, которых Ван Ибо знает лично.              — Что это?..              Потому что головой понимает: они все не могут быть тут, потому что они живы. Ну, по крайней мере, были живы тогда, когда сам Ван Ибо был в том же агрегатном состоянии.              Сяо Чжань поджимает губы перед тем, как ответить:              — Это чужие ожидания и представления, которые влияют на твою жизнь.              Он озадаченно моргает:              — Что?!              Потому что Ван Ибо совершенно четко видит свою любимую маму, которая с грустным волнением смотрит на него:              — А-Бо, ну какие гонки? Это опасно и я, уверена, нелегально! Ты хочешь меня до инфаркта довести? Ты совсем не любишь свою мать, которая столько сил на тебя положила!              Он открывает рот, чтобы начать оправдываться, когда рука проводника опускается на его предплечье:              — Не останавливайся, иначе они тебя не пустят дальше, как делали это в жизни.              — Но…              Сяо Чжань уже силой тащит его вперед, преодолевая сопротивление, а окружающие их тени сердито шипят:              — Не трогай его! Проводник не должен касаться, не должен вмешиваться!              Но Ван Ибо почти до слез благодарен этой боли на предплечье, потому что именно она отрезвляет и помогает не начать спорить с отцом, который снова начал доказывать, что экономический факультет — это надежно и почетно, а своими танцами Ибо может заняться и потом, когда отучится, найдет работу и женится. Поэтому он изо всех сил пытается ускориться, чтобы проскочить мимо всех тех, кто тормозил его жизнь и ранее. И теперь пытается сделать то же самое на пути к следующему этапу.              Внезапно Сяо Чжань останавливается, словно на что-то наткнулся, и толкает его к стене, почти накрывая его своим телом:              — Замри и постарайся даже не дышать.              Это сделать очень сложно, потому что его нос оказывается у того самого соблазнительного углубления возле ворота халата, где слышен аромат кожи Сяо Чжаня. Но Ван Ибо послушно замирает и старается дышать через раз, хотя невыносимо хочется сделать глубокий вдох, чтобы насладиться этим запахом.              Его проводник не раз подчеркивал, что не является человеком, но тело, что сейчас прижимается к его собственному очень даже реальное: теплое, упругое, вкусно пахнущее, слишком соблазняющее. И если Ибо умер, то как у него может быть эрекция? Души тоже могут возбуждаться?              И Сяо Чжань совершенно точно чувствует эту реакцию, потому что уж слишком тесно они прижаты друг к другу, но никак это не комментирует. Только голос чуть более хриплый, чем обычно, когда тот отстраняется:              — Это был проверяющий. Мне и правда нельзя тебе помогать и вообще касаться на этих этапах.              Ибо все еще поплывший от такого близкого контакта, все еще утопает в сладко-нежном запахе этого ангела смерти:              — Спасибо, что ты это делаешь. Хотя я не заслуживаю, чтобы ты так рисковал.              Ему достается почему-то злой взгляд:              — Не говори так!              Ван Ибо не успевает понять, что это вообще было, как его снова тянут за руку и ведут дальше по коридору, заслоняя от теней, что пытаются до него дотянуться. И он не мешает своему настойчивому проводнику, даже не смотрит, куда идет — только на напряженное лицо Сяо Чжаня, который, кажется, поставил своей целью сделать так, что его подопечный справился на всех этапах.              Поэтому почти не возмущается, когда его буквально пропихивают в открывшуюся дверь. В этом помещении удивительно пусто и тихо: ни теней, которые цепляются и мешают идти дальше, ни зеркал или фотографий, которые отражают боль и стыд Ван Ибо.              — Что здесь? Надо мной решили сжалиться и дать лайт-версию перед финальным боссом?              Сяо Чжань вновь застывает рядом с ним и смотрит куда-то в сторону:              — Это и есть финальный босс, если выражаться твоим языком.              Страх неприятно растекается по его позвоночнику:              — И что мне надо сделать?              В этот раз ему удается посмотреть прямо в глаза, в которых плещется что угодно, но не безмятежный холод проводника душ:              — Написать имя того, кого ты на самом деле любил.              Ван Ибо растерянно приоткрывает рот:              — А разве это сложно? Маму я точно любил…              Сяо Чжань прикрывает глаза, словно ему сложно это произносить:              — Речь не о тех, кто является твоей семьей. Это человек, которого ты выбрал сам и которого ты любил больше, чем себя. Ради которого ты мог подвинуть собственные интересы. Кого бы ты защищал с риском для себя. И которого ты мог бы отпустить, если бы знал, что без тебя ему будет лучше. Кто это, Бо-ди? Кто был таким человеком в твоей жизни?              В его руку вложили кусок мела и за другую подвели к пока еще чистой доске, а он растерянно пялится на черную поверхность, не зная что написать.              Да, он любил — и не один раз. По крайней мере, так он думал, но никогда не было того, что описал Сяо Чжань. С некоторыми было удобно, с другими — весело и необременительно, по некоторым он плакал после разрыва, а иногда вообще радовался, что все закончилось. Поэтому его рука беспомощно падает вниз, так ничего и не записав.              — Я…              Сначала Ван Ибо подумал, что самый правильный ответ — это его последний партнер, с которым он недавно расстался. Ведь чувства так просто не забываются, они еще продолжают напоминать о себе воспоминаниями о том, как хорошо было с человеком. И память благодушно затирает то плохое, что было, чтобы подсластить пилюлю. Но сейчас понимает: нет, это не то. Им и правда было хорошо вместе, но чтобы любить настолько сильно… Нет, такого не было.              Он переводит взгляд на Сяо Чжаня, который как-то выжидающе на него смотрит:              — Я не знаю, чье имя написать. Я никого не любил так, как ты это описал. Я не смогу пройти этот этап, да?              Тот еле слышно вздыхает:              — Это тоже ответ. Ты можешь положить мел обратно.              — Что?..              Это явно не то, что Ибо ожидал услышать — после всех тех мучений, через которые он прошел. Но Сяо Чжань и правда забирает у него мел и кладет на подставку под доской:              — Это и есть твой ответ.              — Что это значит?! Ты же сказал, что мне надо написать имя, а я не смог это сделать!              Проводник снова замирает ледяным столбом:              — Верно. Но ты можешь идти дальше, потому что ты понял важную для себя правду.              Его губы с трудом шевелятся:              — … что я по-настоящему никого не любил. Но разве так бывает?..              Сяо Чжань не отрывает от него взгляда и почти не моргает:              — Ты не поверишь — многие так живут, но даже не осознают это. Может, им и не нужна такая любовь, потому что это слишком сильное чувство, не все могут это выдержать.              Ему отчаянно не хочется быть одним из этих многих! Поэтому Ибо хватается за измазанную белым мелом ладонь:              — Но если я все-таки уйду на перерождение, то как я об этом вспомню?! О том, что я никогда не любил вот так!              Глаза проводника грустные-грустные:              — Я не знаю, что тебе ответить. Но для чего-то это все точно нужно.              Это совсем не успокаивает, а наоборот — вызывает еще больше вопросов:              — А ты? Ты так когда-нибудь любил?              Рука в его ладони дергается, но Ван Ибо не дает вырваться, пристально глядя прямо в глаза. И Сяо Чжань прикрывает веки, шепча:              — Я не человек, а проводники не могут любить.              — И ты никогда не мечтал о том, чтобы именно твое имя было написано на этой доске? Чтобы именно ты был тем самым особенным?              Глаза изумленно распахиваются, и в их глубине такая отчаянная надежда, что Ван Ибо начинает задыхаться. Но Сяо Чжань все-таки вырывается и делает шаг назад, качая головой:              — Это невозможно, поэтому нет смысла обсуждать. Мое имя давно записано в реестре мертвых, как и твое сейчас. Пойдем — пора.              Ибо замирает в странной растерянности и оглядывается на оставшуюся пустой доску, ощущая неправильность этой ситуации. Но его проводник уже четким шагом идет к двери, которая, вероятно, ведет на еще один уровень, поэтому Ван Ибо со вздохом сожаления следует за ним:              — Подожди меня, Чжань-гэ!              Но их встречает не очередное странное помещение, а бескрайнее поле под звездным небом. И это настолько неожиданно, что Ибо спотыкается о какую-то кочку под ногами и точно бы упал, но эти надежные руки снова его подхватывают и удерживают.              — Осторожно.              И в них так спокойно и безопасно, что хочется закрыть глаза и залипнуть в этом состоянии, с этим не-человеком, вдыхая сладкий запах сандала, лотосов и еще чего-то, свойственного только Сяо Чжаню. Ибо все-таки опускает веки и замирает, не в силах двинуться — только шептать:              — Это такая ловушка, да? Усыпить мою бдительность этой мирной картинкой, чтобы потом снова сделать мне больно?              Бережные ладони почти гладят его спину.              — Нет, можешь рассматривать это как небольшую передышку.              — Перед чем? Явно же есть какой-то подвох.              Сяо Чжань еле слышно вздыхает:              — Перед финальным судом.              Ван Ибо сопит, уткнувшись носом где-то за ухом в чуть растрепанные волосы:              — Я так и знал. Там меня снова будут пытать вопросами?              — Там тебя выслушают и примут решение.              — Перерождение, да?              — Да.              Теперь вздыхает он:              — Это обязательно?              — О чем ты?              — Я тогда шутил про карьерный рост в Диюе, но сейчас…              Сяо Чжань отстраняется и смотрит почти с ужасом:              — Даже не думай!              — Но почему?! Ты же тут живешь!              — Это не жизнь, — проводник делает несколько шагов назад, словно очень сильно испугался, хотя ранее решительно защищал его на всех этапах. — Поверь мне: тебе такое не нужно. Лучше ошибаться, влюбляться, разбивать сердце, падать и вставать, но жить!              В этих словах такая страсть и жизненная сила, что Ван Ибо от восторга даже приоткрывает рот:              — Гэ…              Но тот смотрит на него такими красивыми и такими печальными глазами:              — Я тебя хоть раз обманывал?              Ван Ибо тут же качает головой, вспоминая все уровни, которые Сяо Чжань помог ему пройти:              — Нет, конечно нет!              — Тогда поверь мне и сейчас: тебе не нужно тут оставаться. Ни за что!              Сердце почему-то болит.              — А как же ты?              — Что я?              — Получается, ты тоже не живешь.              Сяо Чжань долго молчит, но в итоге все-таки отвечает:              — Это неважно. Лучше располагайся: эта ночь — дарованная тебе передышка, поэтому не упускай ее.              — Передышка? Для чего?              Его проводник усаживается на стог какой-то сухой травы, а потом и вовсе откидывается на спину, чтобы смотреть на это искусственное, какое-то мертвое небо, на котором даже звезды не выглядят настоящими:              — Чтобы ты подумал обо всем, что с тобой произошло, и сделал выводы.              Ибо осторожно усаживается рядом и тоже смотрит на эти фальшивые звезды. И впервые спрашивает прямо то, что давно его волнует:              — Почему ты помогаешь мне больше, чем должен?              Сяо Чжань снова долго молчит, а затем шепчет:              — Потому что ты заставляешь меня чувствовать, будто я живой.              В груди так больно, что дышать почти не получается, а ведь сейчас у него даже нет тела! Но Ибо умудряется выдавить из себя полные отчаянной надежды слова:              — Тот человек, за которым ты наблюдал…              Но его тут же останавливают, поднимая руку:              — Не будем о нем. Сейчас сосредоточься на себе — это важно.              Нет, важно — это то, что ему сейчас больно смотреть на Сяо Чжаня, который лежит рядом, чье лицо обращено к лже-небу, а не к Ван Ибо. Но он может лишь тяжело вздохнуть и тоже начать смотреть на то, что сейчас не имеет никакого смысла.              — И о чем я должен подумать?              — О том, какую жизнь ты будешь жить дальше после всего того, что осознал.              — Это и есть смысл всех этих этапов?              — Да.              — А если я хочу то, что нереально?              Сяо Чжань еле слышно вздыхает, но все еще не смотрит на него:              — Не все получают то, что хотят. Но по крайней мере ты теперь знаешь, что нужно твоему сердцу, и будешь изо всех сил к этому стремиться.              Его сердце сейчас стремится к этому не-человеку, который лежит рядом, и Ван Ибо не знает, что с этим делать. Влюбиться за такой короткий срок в ангела смерти — только с ним могло такое произойти! Только с его удачей он мог вляпаться в отношения, которые и не начались.              Которые и не могли начаться.       Никогда.              Поэтому Ибо прикрывает глаза и пытается ни о чем не думать. Ведь после перерождения он совершенно точно ничего не вспомнит, что было в этой реальности, поэтому боль от разбитого сердца будет недолгой.              По крайней мере он на это надеется.              Его рука чуть сдвигается, чтобы нащупать чужую прохладную ладонь и несильно ее сжать, давая Сяо Чжаню возможность это прекратить, если тот против. Но его проводник не забирает свою руку, а даже переплетает их пальцы, словно снова и снова продолжает его поддерживать на этом нелегком пути.              Он ложится на бок и смотрит на мужчину рядом:              — Чжань-гэ.              Тот поворачивает голову:              — Бо-ди?              — Я…              Правильные слова так и не находятся, поэтому он молча и очень медленно тянется, наклоняется, чтобы… Сяо Чжань с широко распахнутыми глазами смотрит на него, но в последний момент отворачивается — ровно за секунду до того, как их губы бы соприкоснулись.              Вопрос не успевает прозвучать, а ответ уже здесь:              — Если я позволю себе больше, я не смогу тебя отпустить.              И все, снова лежит и смотрит на эти блядские ненастоящие звезды! Ван Ибо может только тоже лечь обратно, отвернуться и зажмуриться, переживая этот невыносимый стыд и сожаление.              “Я хочу, чтобы ты не отпускал.”              Непонятно, сколько времени они вот так провели, возможно, Ван Ибо даже успел задремать, потому что дергается, когда ощущает какое-то движение, и открывает глаза:              — Что такое?              Сяо Чжань уже поднялся и отрешенно смотрит куда-то в сторону:              — Пора.              — Суд?              — Да.              Его губы почему-то дрожат, но он это маскирует под привычной кривой улыбкой:              — Тогда чего же мы ждем? Чем раньше мы закончим, тем быстрее ты от меня избавишься. Я доставил тебе столько проблем.              В этот раз ему достается взгляд-укол, от которого становится еще больнее:              — Идем, тебя ждут.              Это очень похоже на первый этап: те же странные не-люди, которые пристально смотрят на него, но в этот раз внешней боли нет — она только внутри, где-то слева в груди. Там, где должно биться человеческое сердце.              — Ван Ибо, человек, мужчина, 26 лет, — совершенно безжизненный голос из ниоткуда снова заставляет вздрогнуть. — Причина смерти — несчастный случай, проводник — Сяо Чжань. Ты готов уйти на перерождение?              Наверное, правильный ответ — это “да”, но Ван Ибо с отчаянием смотрит на своего проводника, который продолжает стоять такой красивый и с идеальной осанкой, но даже не поворачивается к нему:              — Гэ…              Сяо Чжань все так же не смотрит на него:              — Тебе пора идти, Бо-ди. Я рад, что смог тебе помочь.              Все тот же мертвый голос объявляет:              — Ван Ибо, человек, мужчина, 26 лет — перерождение согласовано. Следующий!              Ван Ибо открывает рот, чтобы закричать, что он против, что он еще не все сказал! И что не согласен вот прямо сейчас уходить, потому что:              — Чжань-гэ, пойдем со мной! Ты же хочешь, да? Ты хочешь быть с тем человеком — так будь!              Эти глаза полны отчаяния, а это совсем человеческая эмоция:              — Я не могу — ты же знаешь.              Он цепляется за дрожащие прохладные пальцы своими, не в силах отпустить:              — Там, в той комнате… Я хотел, чтобы на доске было твое имя, Чжань-гэ! Чтобы кто-то любил тебя настолько сильно — так, как ты этого заслуживаешь!              Сяо Чжань смотрит с болью:              — Мы оба знаем, что это невозможно.              — Но…              И снова договорить не получается, потому что все тот же мертвый голос прерывает их, и в этот раз в нем даже слышны какие-то эмоции — удивление:              — Возникла небольшая ошибка, Ван Ибо не отправляется на перерождение.              Ибо вздрагивает от радостного неверия:              — Я остаюсь тут?!              — Нет, вы возвращаетесь назад. Ван Ибо, человек, мужчина, 26 лет — отмена. Обнулить запись о перерождении! Следующий!              Он ловит ошарашенный взгляд Сяо Чжаня:              — Что это значит? Почему обнулить?              Тот хватает его за руки и крепко сжимает:              — Это значит, что ты не умер, Бо-ди. Теперь ты можешь вернуться к своей жизни.              Ван Ибо хватается за влажные от волнения ладони крепко-крепко:              — А ты? Ты так и будешь смотреть на меня издалека?              — Ты понял, да? — тот грустно улыбается, но хотя бы не отрицает.              — Ты нарушил столько правил, ты не стал бы делать этого для какого-то совершенно случайного человека — я уверен!              Сяо Чжань неумолимо освобождается из захвата, чтобы поднять ладонь и ласково коснуться его лица:              — Живи, Бо-ди. Живи за нас двоих, пожалуйста. Живи так, как хочется тебе самому.              — Чжань-гэ!..              Но силуэт его проводника быстро тает, словно растворяясь в свете, что заполняет пространство вокруг, а Ибо может только хрипеть и пытаться нащупать того, кто ускользает из его жизни навсегда:              — Пожалуйста…              Что-то прохладное касается его лба, и он резко открывает глаза:              — Чжань-гэ!              Но на него смотрят полные слез глаза его мамы:              — А-Бо, ты очнулся! Какое счастье!              — Ма…              — Да, родной! Мы так переживали за тебя!              — Что случилось? — горло першит очень сильно, говорить получается с трудом, поэтому он рад даже противной теплой воде, которую приходится пить через соломинку.              Мама радостно ему улыбается:              — Я думала, что потеряла тебя: этот ужасный случай! И твое сердце остановилось почти на минуту в реанимации, но потом врачи тебя вытащили с того света! О боги, я думала, я умру там вместе с тобой!              Он ошарашенно откидывается на подушку, переваривая услышанное:              — С того света…              Мама и не представляет, насколько точны ее слова — до мороза по коже.              — Да, мой милый! Но потом случилось чудо: ты вернулся к нам! И прогнозы врачей очень хорошие: твой организм прекрасно восстанавливается, анализы быстро приходят в норму. Мы очень ждали, когда ты очнешься.              — “Мы”? — Ван Ибо поворачивает голову, словно в палате рядом с мамой может быть…              Та улыбается:              — Конечно, твой отец тоже переживал и надеялся! Он отошел за кофе, но будет безумно рад, что ты очнулся. Ах, А-Бо, такое счастье!              Ибо прикрывает глаза и пытается осознать: это все — его видения, когда он был без сознания. Говорят, что когда человек умирает, мозг может показывать ему очень странные вещи на грани галлюцинаций. Получается, что Чжань-гэ и тот их совместный путь…              — Сынок!              Ван Ибо с трудом улыбается вошедшему отцу, которые тоже почти плачет от радости, а на сердце холодно-холодно, словно у него забрали что-то очень важное и дорогое.       Или кого-то.              

***

             Он вообще не верит, что хоть что-то получится из этой безумной затеи, но кто мешает ему попробовать, опозориться и вернуться домой? Ничего же не теряет.              Поэтому Ван Ибо решительно толкает дверь, за которой — настоящий ад, в этот раз вполне себе человеческий. Его оглушает гомон, а невероятное количество нервно и постоянно перемещающихся людей заставляет нервно дернуться.              — Тоже в первый раз на пробах? Да, желающих получить роль куда больше, чем самих ролей.              Ибо почти перестает дышать, потому что не верит своим ушам: это тот голос, из его видения! Но ему безумно страшно повернуть голову, чтобы не разочароваться снова, потому что уже много раз казалось, что Сяо Чжань мелькает где-то совсем рядом, но каждый раз это был кто-то другой. Похожий немного — да, но другой.              Сейчас Ван Ибо медленно, очень медленно переводит взгляд на человека, что стоит рядом, и с трудом удерживает судорожный вздох, потому что вот они: те красивые темные глаза, черные волосы, в этот раз коротко подстриженные, но все же такие густые и манящие зарыться в них пальцами, родинка-точка под чуть улыбающимися губами и тонкая-тонкая талия, которую можно обхватить ладонями.              — Ты… — он не знает, что сказать и не посчитает ли этот человек его сумасшедшим, когда Ван Ибо схватит за руку, притянет к себе и будет обнимать до скончания веков.              Мужчина кивает:              — Да, тоже на пробы. Моя мечта — получить роль Вэй Усяня, но если даже это будет кто-то из массовки — уже хорошо, надо же с чего-то начинать. А ты?              — А я… — Ибо растерянно смотрит на того, кто совершенно точно его не узнает, и сердце расстроенно сжимается.              — А ты, наверное, хочешь сыграть Лань Ванцзи? — ему понимающе улыбаются. — О, ты будешь отлично смотреться в белых одеяниях с налобной лентой: такой строгий и такой красивый!              Ван Ибо не знает, что ответить, лишь ошалело открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег глупая рыба. Его собеседник тихо смеется:              — В любом случае, удачи тебе, Бо-ди. Может, еще поработаем вместе.              И успевает сделать пару шагов, прежде чем до Ибо доходит смысл сказанных слов. И он мгновенно догоняет тут же обернувшегося к нему Сяо Чжаня, чтобы прижать к себе, всхлипывая и вдыхая знакомый сладковато-свежий запах ладана, лотосов и его самого:              — Я думал, что ты мне приснился, что я выдумал тебя и влюбился.              Рука бережно касается его волос, зарываясь в них:              — В какой-то степени так и было: мы встретились в месте, которого не существует для этого мира.              Ибо с трудом отрывается от своего гэ, чтобы жадно всмотреться в такое желанное лицо:              — Но как…              Тот нежно улыбается ему и так знакомо кладет ладонь на щеку — как в тот раз, что разбил его сердце:              — Ты сказал, что хочешь, чтобы мое имя тоже кто-то написал на доске в конце жизненного пути, что я заслуживаю, чтобы меня тоже любили. Я не могу о чем-то просить, ведь мы видимся с тобой в первый раз тут, но…              В его груди взрываются фейерверки, когда Ван Ибо целует эти дрожащие от волнения губы.              Если мироздание было милостиво к нему, оставив воспоминания об этом мужчине, то он будет самым большим идиотом, если упустит его. Поэтому, оторвавшись от самых сладких в мире губ, Ван Ибо заполошно шепчет:              — Раз наши имена больше не записаны в реестре мертвых, то мы можем писать свою историю любви. Если в этот раз ты не будешь только наблюдать со стороны, Чжань-гэ.              Тот смущенно улыбается:              — В этот раз я не смогу удержаться, как бы ни старался: люди так сильно подвержены своим эмоциям.              Его рот, кажется, в очередной раз приоткрывается от удивления:              — “Люди?”              Сяо Чжань кивает:              — Можно сказать, что я пошел на повышение от проводника до человека после того, как отпустил тебя. Карьерный рост в Диюе — все, как ты и хотел, Бо-ди.              Счастье захлестывает его с головой:              — Это значит, что ты останешься?!              Сяо Чжань радостно кивает:              — Если ты, конечно, не против.              Он настолько “не против”, что целует эти улыбающиеся губы до тех пор, пока они оба не начинают задыхаться. А светящиеся счастьем глаза тоже улыбаются ему:              — Тогда пойдем, Бо-ди? Пора.              Это звучит так знакомо, что Ибо вздрагивает:              — Куда?              Сяо Чжань смеется:              — На пробы, конечно. Пора реализовать одну из твоих упущенных возможностей — тебе не кажется?              Он вспоминает то фото: себя на съемках в белых одеяниях, смотрящего с огромной любовью на кого-то, кто стоит совсем рядом. И кивает, сжимая уже такую по-человечески теплую ладонь:              — Пойдем, Чжань-гэ, мы можем начать с истории любви Лань Чжаня и Вэй Ина.              Робкая улыбка и ответное сжатие пальцев — это все, что ему сейчас нужно, чтобы покорить этот мир. Ведь рядом с ним тот, кто выбрал его и променял бессмертие на возможность записать имена друг друга мелом на доске в конце пути.