гречишный мед и можжевельник

Ветер был таким, от которого дрожали кости и морозились вены. Зимняя погода не радовала и не злила, но вызывала ту уставшую, слегка уязвимую морщинку меж бровей, придавая лицу Евы выражение разочарованной матери. Не то чтобы желание стать примерной родительницей когда-либо обсуждалось; слишком радикальным был ее характер, а нетерпимости к человеческой глупости — хоть отбавляй. Дети всегда вызывали неудобный зуд, как нёбо, которое никак не можешь почесать, как волос на поверхности стола, который не можешь смахнуть. Ева запахнула пальто посильнее и прикусила внутреннюю сторону щеки почти до крови, уродуя нежную кожу. Нервное напряжение сковывало почти сильнее январского холода, но девушка упорно переставляла ноги одну за другой, давно плюнув на сохранность новеньких ботинок. В конце концов, гордо нареченные «говнодавами» сапоги должны были прослужить верой и правдой еще лет десять, учитывая то, сколько она за них отдала. И дело вовсе не в дотошности или ханженстве; просто не хотелось простыть прямо в новогодние каникулы, когда надо бы радоваться резкому снижению нагрузки, отсутствию задолженностей и сбросу груза ответственности. Впрочем, Еве было вовсе не до этого. Анна Владиславовна, нежно именуемая «Анечкой» глубоко в чатах с сокурсниками и уж точно не в лицо и не в радиусе мест, где упомянутая может их услышать, позвала студентку обсудить редактуру и публикацию ее статьи, написанной в рамках экзаменационной работы. Произошло все неожиданно: в предсессионной неделе, когда основные правки эссе для просмотра уже были сделаны, и Ева отправила последнюю версию файла, в ответ ей пришло будничное: «Это можно публиковать с небольшими правками, после просмотра надо обсудить». Представьте выражение лица Евы, хмурой и молчаливой жадной до одобрения девочки восемнадцати лет, от таких слов. Анна Владиславовна была всем: грозной и холодной в моменты злости, солнечной и радушной в моменты веселья, а иногда — задумчивой и меланхоличной. И ее «Ева, у вас дельные мысли и хорошая голова» воспринималось как самый сладкий яд на губах. — Анна Владиславовна, ну допустим субъективность и объективность могут сосуществовать в одном понятии, но как это работает на примере Барта? Он же вообще не об этом говорил, разве нет? — спросила студентка, кутаясь посильнее в большой зеленый свитер. Тепло и уют почти интимной обстановки после сдвоенной пары философии ощущались как-то по-особенному интенсивно, и на лице курящей у окна преподавательницы застыла безмятежная, но удивительно живая улыбка. — Ева, я вас обожаю. Вопросы вы задаете сложные, конечно. Ну смотрите, в этом случае все происходит так… Оставаться после пар и разговаривать на самые разные темы — это одно. Это безопасно, это уже привычно и происходило после почти каждого занятия. И неважно, что взгляд карих глаз Евы задерживался на лице преподавательницы чуть дольше положенного, а улыбка Анны Владиславовны смягчалась по краям в такие моменты. Неважно, что Ева чувствовала себя уязвимой, выставленной напоказ с распахнутой душой: готовой к насмешкам, инею на языке вместо теплого гречишного меда в деревянной лопатке речевого аппарата. Потому что эта проклятая… прости господи, влюбленность, мешала жить. Она утягивала, она заставляла кровь биться в жилах, она была прекрасной. И это ужасало. Помимо очевидной проблемы в субординации и дисбалансе сил, оставался Евин экзистенциальный ужас открыться и быть осужденной. Что-то мягкое, оставшееся после того, как Ева выжигала, топтала и резала все слабое, что-то спрятавшееся глубоко-глубоко в груди ныло, тосковало и болело при мысли о том, что Анна Владиславовна не просто отвергнет, но и закроется от нее. Студентка прекрасно понимала, что никакого счастливого конца им не видать в любом случае, да и не то чтобы имелся даже призрачный шанс на то, что преподавательница испытает хоть что-то, похожее на взаимность. Просто… сильные руки с музыкальными пальцами зажимают сигарету и подносят к сухим обкусанным губам. ева хочет сцеловать привкус чапмановской вишни с этого лица. она хочет эти руки у себя в волосах, на шее и плечах. она хочет, хочет, хочет. ева — жадное существо. Просто надежда — жестокая вещь, неубиваемая и садистская. Кафе, в котором они договорились встретиться, оказалось эклектичным и живым. Совмещенное с библиотекой, оно предоставляло места для коворкинга, теплые диванчики и кресла, полки с книгами и бесплатный чай с лимоном. Это отличное место, чтобы укрыться в заснеженной Москве, когда сквозняк ревел в ушах, а снег собирался на ресницах. Анна Владиславовна уже ее ждала, когда Ева зашла. Слегка неловко оглядевшись, легко заметила поднятую руку преподавательницы за круглым столиком в углу с диванчиками. Лицо девушки разгладилось, она ярко улыбнулась и быстрым шагом подошла к философке, на ходу снимая многострадальное пальто и откладывая сумку. Та предстала в привычной одежде: черные брюки карго, черная рубашка и потрясающая косуха, наверняка кастомная и стоящая миллион денег. На лице легкая ухмылка, очки немного сползли с носа, что женщина исправила быстрым движением руки, а каштановое каре растрепалось после ношения смешной по-цыплячьи желтой шапки. — Анна Владиславовна, здравствуйте! Надеюсь, не сильно долго ждали? — уселась напротив преподавательницы Ева. — Нет, сама только пришла, не волнуйся так, — голос у нее был мелодичным, грудным, а движения — плавными и почти небрежными. — Слушайте, погода просто кошмарная, я по дороге сюда несколько раз поскальзывалась и чуть в грязь не падала еще чаще. Нормально добрались? Ева испустила смешок и заправила крашенные волосы за ухо. В тот момент казалось, что это просто посиделки двух знакомых, по крайней мере, в это хотелось верить; очевидно, границы уже были размытыми, несмотря на то, что на «ты» никто из них еще не переходил. — Сочувствую, я тоже едва не околела в конец. Но, как видите, жива-здорова. Пока в метро ехала, перепроверяла ваши замечания, и у меня осталось несколько вопросов… Разговор протекал плавно и без неловких пауз, говорили-то они на темы, что их горячо интересовали. В какой-то момент пришлось прерваться на то, чтобы успокоиться и попить чай, потому что за живыми дискуссиями они не заметили, как перешли на тон немного выше приемлемого в людном заведении. Девушки болтали час, два, три, уходя в дебри совсем других дискурсов и охватывая в беседе как можно больше вариаций сказанного, будто их время было ограниченным. Хотя почему «будто»? Так и есть. Это привычкой делать нельзя. Когда Ева уже ехала домой на такси, уставшая, но окрыленная, было тяжело сдержаться и не напевать себе под нос «All you need is love». Таксист бы не понял. Или понял бы, но совсем не то. Впрочем, какое Еве дело до какого-то там таксиста и его мыслишек, когда у нее состоялся самый длинный разговор с Анечкой за все полгода их знакомства? Женщина даже подержала ее за руку в момент очень сильных эмоций! Ну, Ева преподавательницу понимает: когда речь заходит о Батлер, ей тоже хочется прыгать и скакать. Гениальная женщина. Пахло ароматическими свечками с можжевельником, снегом и мятой. Пахло несбыточными мечтами, нежностью и тихой, хрупкой любовью. Чем-то теплым, что хочется бережно хранить в ладонях и раздувать изредка. Улыбка с лица Евы так и не сошла, даже когда она ступила за порог холодной квартиры с не менее холодными обитателями. Даже когда пришлось терпеть выговор от матери за какие-то мелочи. Сейчас все казалось мелочами. All you need is love, действительно.