Помада

― Секундочку, ― широко-широко улыбнулась Агнес так, что на её зубах показался след от кроваво-красной помады. Вечно она кусает губы, когда стучит по печатной машинке. ― Что-нибудь ещё, кроме кофе? Конечно, Ник ещё много чего хотел. Было бы славно, если бы Агнес не так безнадёжно годилась ему в дочери, а роман с секретаршей не был такой омерзительной пошлостью. Было бы настоящим шиком, как любили восклицать его девочки, листая модные журналы, если бы дата его рождения начиналась с «тысяча девятьсот», а в его военных байках не фигурировали солдаты уже несуществующей Австро-Венгрии. А ещё лучше было бы, если бы Агнес можно было поразить тем, что он знает, в каком кинотеатре тапёр делает даже самый убогий фильм шедевром своей игрой и в каком баре можно попробовать настоящую контрабанду ― словом, Ник хотел, чтобы сейчас был канун 1925 года, но едва ли это было под силу и более расторопной помощнице. ― Да нет, только кофе, ― ответил Ник после топкой, как трясина, паузы. ― Может быть, сбегать для вас за пончиками в кондитерскую? ― задорно предложила Агнес, манерно указав обеими руками на окно, словно ей поручили продать занавески на аукционе. ― Вы же знаете, кофе у меня дрянной получается, лучше его чем-нибудь заедать. ― Если ты сама хочешь, можешь сбегать, ― хмыкнул Ник, пытаясь наново отыскать в газете объявление о продаже серебра, чтобы не глазеть на узорчатые чулки своей секретарши, которые она наверняка надела в честь приближающегося Рождества и десяти выходных дней. ― А мне ничего не нужно брать, не так уж ты плохо варишь кофе. На самом деле так сжигать кофе из знакомых Джорджсона не умел больше никто, а ему уж было с кем сравнить. Даже его бедная племянница Барба, которую хорошо было бы полечить после живодёрского лечения её приступов, так не смогла бы. Зато, когда он простудился, Агнес принесла такой гадкий отвар, что ему ничего не оставалось как моментально выздороветь, чтобы больше его не пить. А ещё у неё был чудесный голос ― ясный, какой-то странно искристый, как звон бокалов. Уж услышав такой с другой стороны провода, не повесишь трубку, даже если до последнего сомневался, стоит ли доверять свои тайны частному детективу, а более от Агнес ничего и не требовалась. По большому счёту ищейке не нужна секретарша, однако старые привычки пускают слишком глубокие корни. До того, как его выставили из прокуратуры штата, у него была целая куча разной степени угодливости подчинённых, прекрасный просторный кабинет с приёмной и шанс уйти на пенсию федеральным прокурором. Внезапная смерть младшей сестры, а точнее мстительная натура вдовца Стейси, который захотел выместить злобу если не на убийце обожаемой жены, то по крайней мере на том, кто этого убийцу упустил, всё переменила. Федеральным прокурором он мог стать, разве что если бы его пригласили сыграть эту роль в Голливуде ― как-то раз ему сказали, что у него очень подходящий типаж для амплуа благородного отца, что бы это ни значило ― слушались его с переменным успехом только дочери и Энн, но по крайней мере нанять себе секретаршу он ещё мог. Дело было даже не в престижности, корчащемся в предсмертных муках апломбе или нежелании самому мыть чашки, просто Джорджсону нравилось, что между стуком в дверь и разговором с клиентом проходит не секунда, а целая минута, а визгливую трель телефона обрывает не он. Кто же мог подумать, что слабость к чопорной идее наличия секретаря выльется в слабость к уже вполне конкретной секретарше? Будь Ник в том возрасте, когда влюбляться ещё прилично, его чувства к Агнес не оставались для него тайной так долго, но похоронивший двух жён и готовый к тому, что его старшая дочь Хелен не сегодня так завтра сделает его дедом, он никак не ожидал от себя подобной глупости и хватился слишком поздно. Он уже прислушивался к тому, как Агнес якобы тихонько болтает по рабочему телефону с подругой, уже грустил, если грустила она, он уже вспоминал о ней всякий раз, когда слышал о любого рода гаданиях или видел на рекламном плакате красивый пейзаж, он уже сломал нос Саймону Догеру, когда тот полез ей под юбку, но так вовремя и не догадался. Говорят, будто кто не ревнует, тот не любит ― Ник не считал это утверждение верным, но он наконец-то понял, в какой переплёт его угораздило попасть, только когда Агнес анонимно доставили букет цветов и фарфоровую птичку. А может, это было наглой ложью, и нахал с повадками главного героя из самой сентиментальной и самой паршивой радиопьесы не скрывал своего имени ― главное, что кем бы он ни был, Агнес вполне могла отвечать ему взаимностью, а через месяц-другой выскочить за него замуж, уволиться и больше никогда, никогда здесь не появиться. И Ник больше никогда не угадает, какой из своих зелёных поясов она сегодня надела, и никогда её смех, её ругань, стук её каблуков или остервенелое шуршание ежедневника в её руках не наводнят его контору. Никогда ― для сорока восьми лет это уже слишком долго. ― В этот раз почти не сгорел. Думаю, это можно считать рождественским чудом! ― подмигнула ему Агнес, вернувшись с обещанным кофе. Естественно, она всё знала ― недаром она выспрашивала о его клиентах и временами в тайне от него копалась в досье, да и влюблённость в дуру была бы последним гвоздём в гроб самоуважения Джорджсона. Стань её кокетство хоть на каплю вульгарнее, противиться было бы куда легче, однако её флирт был таким наивным, что выговаривать ей казалось нелепей попытки отстреливаться от мотылька из ружья. Ну а в кое-то веки подыграть ей означало навсегда её от себя отпугнуть, потому что ничего не делает молоденькую кокетку такой смелой, как вера в то, что ей ничего не будет за её шалости. Едва бы Агнес так томно разваливалась в своём кресле, едва бы задирала ногу, поливая цветы на подоконнике, как девушки с плакатов моряков и дальнобойщиков, и едва бы забывала о том, что последние пуговицы на блузке существуют не для красоты, существуй хоть малейший шанс, что ответом на её маневр будет не только протяжный взгляд. Нет, ничего хорошего бы из их взаимности не вышло. Уж сколько раз эта теория была передоказана, что её истинность даже слегка поистрепалась, как одежда, которую слишком часто надевали, но всё же роман мужчины, доживающего последние годы нестарости, и его зелёной помощницы не сулил ничего, кроме уродливых шрамов на совести и сердце. Даже если очень повезёт, хотя человеку с биографией Ника не стоило рассуждать о везении, рано или поздно им станет неловко вместе. Ему будет слишком туманно и зыбко в её юности, а ей слишком тесно в его перезрелости… Уж лучше Агнес и дальше будет разрешать довозить себя до дома и игриво выспрашивать о подробностях новой мерзости, о которой ему поручили разнюхать, чем подарит ему несколько недель, чтобы в итоге оставить наедине с презрением к себе. К тому же Ника не покидало ощущение, что она интересовалась его делами не из любопытства или обыкновенного желания сотрясать воздух, а ради вполне определённой цели. Кем только в войну девушки не работали, в какие профессию только не просочилась эмансипация, но почему вдруг провинциальная сирота едет на Западное Побережье не для того, чтобы прославиться, выйти замуж за миллионера или хотя бы найти работу, от которой не несёт мертвечиной, а нанимается в помощницы частного детектива? Ведь перебрав в баре «Русалок» во время бесславной слежки за подозреваемой в серии убийств на воде, Агнес заявила, что много слышала о нём прежде и хотела работать именно на него… Бред не привыкшей, в отличие от этого города, пить в три горла девчонки? Может быть, и так. Может быть, случай Ника нужно ввести в программу изучения психиатрии в университетах, чтобы студенты как следует разобрались, что это за птица такая параноидный психоз. Но даже если так, пусть ещё учат на нём фобии, потому как страх, что однажды его секретарша тоже ускользнёт от него в небытие по дурному обычаю всех его любимых женщин, гнездился где-то на самом дне его души. Кого она надеялась найти в Лос-Анджелесе? Уж точно не друга детства… Стрелки подползли к половине пятого. Пожалуй, сегодня можно было и не приходить: все слишком заняты украшением дома и распеванием рождественских песен, чтобы совершить преступление или озаботиться своим добрым именем. Зато в январе, когда выяснится, что праздники ничего не переменили, здесь будет настоящее паломничество. ― Агнес, собирайся, на сегодня хватит работы, ― отчаявшись разгадать связь между повторяющимися из номера в номер объявлениями о продаже серебра скопом и тёмными делишками Грэга Литтла, кликнул Ник. ― Мистер Джорджсон, я могу и на автобусе доехать. В вашем автомобиле, конечно, лучше, но как-то мне неудобно… ― вдруг замялась Агнес, словно со вчерашнего дня она успела отвыкнуть от того, что её подвозят до дома. Что творится в этой голове? И почему в проступившем под маской пудры румянце ему почудилось какое-то обещание? ― Брось, на улице уже почти темно, ― махнул он рукой на прилипший к оконному стеклу полумрак. ― Газеты пестрят заголовками об этом нелюде, а мне всё равно по дороге. Тут и ехать-то пару песен. На самом деле они редко слушали музыку в машине ― соблазн залатать молчание, пока оно не воспалилось откровенностью, был велик, однако из приёмника в последние недели доносились только просьбы встретить Рождество вместе или заверения, что любовь греет в любые холода, потому Ник не включил бы теперь радио, даже если бы ему приставили к горлу нож. ― Хорошо, но только мне ещё нужно в магазин, ― великодушно согласилась Агнес. Собралась она быстро, и спустились они вместе, потому времени у Ника, чтобы в последний миг испугаться и спрятать коробку с подарком для Агнес, не было. Что ж, нынешний тренч Агнес, судя по плачевному состоянию ткани, просился на покой ещё до того, как его перешили из мужского в женский, да и вряд ли он было тёплым даже в лучшие годы ― значит, нечего новенькому пальто кататься в багажнике, пускай греет его помощницу. ― Я быстренько, ― перевесившись через переднее сидение, пообещала Агнес. ― У вас же ещё в шесть часов встреча с мисс Олдман. У неё была странная привычка подновлять помаду на губах, смотрясь в салонное зеркало ― и ведь не каждый же вечер она шла гулять со своим одноклассником из семейки то ли амишей, то ли вообще неодруидов или живущим по соседству доктором-атабаском, чтобы так старательно краситься. ― Ещё целых полтора часа, ― с чего он там собирался начать? С неопределённого «скоро Рождество»? С лживого «я вчера увидел на витрине»? Или с отдающего похоронами «спасибо за твою службу»? ― Думаете, у вас получится разговорить Софи? ― поинтересовалась Агнес, нанося уже юбилейный десятый слой помады. ― Сомневаюсь, но то, что она согласилась встретиться, вселяет надежду. ― Если вы тоже будете открывать ей двери, зуб даю, она растает, ― усмехнулась Агнес, как бы случайно задев его плечо своим. Примерно так же случайно, как в его загодя приготовленной легенде он абсолютно случайно наткнулся на беленькое пальто её размера. ― Она быстро сообразит, что я считаю её не просто свидетельницей, так что банальной вежливостью её к себе не расположить. ― Ну не скажите, всем дамочкам нравятся эти старомодные штучки. Даже если они кого-то хотят убить. Она ещё пару раз причмокнула губами и наконец-то вернулась на заднее сидение. Момент ушёл: дарить дорогущее пальто красавице-секретарше и так двусмысленный поступок, а после этого спектакля с помадой смысл останется лишь один, и Нику он не нравился. А ещё меньше ему нравилось, что уже хорошо известный ему фокус с помадой наконец-то удался ― на секунду, всего на жалкую секунду, а всё-таки им овладело желание испортить поцелуем все старания Агнес. ― В какой тебе магазин нужно? ― Я покажу, там даже никуда сворачивать не надо. Мне там только бантики для подарков купить нужно. Энн меня пыталась учить, как их самой из ленты тулить, но у меня ни черта не получается, ― призналась Агнес, и весь путь до магазина она расспрашивала, как его дочери украсили дом и придёт ли к ним в сочельник Джон-младший. Верно, ей доставляло странное мазохистское удовольствие слушать о празднике в кругу семьи ― сироте, которую от детского приюта спас школьный учитель её матери, остаётся только завидовать таким открыточным пасторалям, пускай ей и не грозило одиночество в Рождество. Может быть, она, имея из кого выбрать, строила глазки именно своему начальнику, потому что ей хотелось просочиться в семью Джорджсонов? Естественно, его дочери не приняли бы такую мачеху, но фантазии часто проворнее доводов рассудка, тем более если это фантазии толком не знающей жизни девчонки из крохотного городка, отмеченного не на всех картах штата. Из магазина обратно к машине она возвращалась будто измазанная неоновым светом рекламных вывесок. Проезжавшая мимо полицейская машина осветила, будто облила красным её фигуру; её голос заглушал шум автомобилей. Ей ужасно не подходил этот город, казалось, яркие огни, рекламы и высокие дома скалятся на неё, не признают своей. Она так часто говорила, что хочет на выходных съездить за город, что ей нравятся фильмы, в которых есть красивые панорамы с природой, так часто повторяла, что ей не хватает леса и реки как возле дома её учителя, что Ник не понимал, зачем она вообще перебралась сюда. Хотя иногда ему думалось, что он всё же понимает, просто не хочет признавать, что его помощница приехала, чтобы влипнуть в неприятности или вовсе погибнуть. ― Повезло, очереди не было, ― ещё раз сказала она, когда хлопнула его дверь. Жаль, что так отгородиться можно только от шума, а не от всей гадости этого мира. Вот так же захлопнул дверь, и на душе тоже тихо и спокойно, и слышны только слова той, кого хочешь слышать. Если бы всё было так просто, то и праздники были бы не нужны, каждый день был бы одинаково счастливым… ― С Рождеством, ― когда его руки уже опустились на руль, вдруг воскликнула Агнес, протянув ему записную книжку со свежо приклеенным бантом. ― Я переписала сюда всё из старой и даже не нарисовала ни одной карикатуры и никому не дала прозвище. Она едва сдерживала смех, но никогда он не видел у неё такой смущённой улыбки. Хотя нет, он попросту никогда не видел настолько смущённой улыбки за всю жизнь. Неужели ей до сих пор было стыдно за те дурацкие заметки? Вот уж поразительный талант к самоедству для такой жизнерадостной и наглой особы. ― Спасибо, я не ожидал. Кстати, с леди Теодорой вышло забавно несмотря на то, что Тед взялся сам записать название того клуба и… ― Развизжался, ― подсказала Агнес, будто хватившись, что её репутация весьма неделикатной девушки под угрозой. ― Это правильное слово для описания его манеры возмущаться. Они тронулись, их разговор захлебнулся шорохом катившихся по мокрому асфальту колёс. Странный звук, наверное, если бы волны в океане не выдыхались у края берега, а ползли дальше, звук был бы такой же. Не занятая ни болтовнёй, ни театральным прихорашиванием, Агнес наконец-то обратила внимание на ехавшую рядом с ней коробку. Пора было сказать ей, но язык будто прилип к нёбу, голос окаменел. Почему с откровенностью как с пулей ― и когда внутри сидит, больно, а вытаскивать станешь, ещё больнее? ― Это тебе, ― выпалил Ник, увидев, как она отодвигает коробку чуть дальше, верно, чтобы попросту потрогать её. Короткая фраза, а пути назад уже не было. ― С Рождеством. В зеркале вспыхнули её удивлённые глаза, но она тут же опустила их. Сзади зашуршало ― сперва крикливо папиросной бумагой, потом глухо шерстью. Неясно клацнула застёжка. Тихо. Не понравилось? Ник обернулся, готовясь к вымученной благодарности, ведь какой бы прямолинейной его секретарша ни была, но прямо заявить, что это пальто разве что нафталином пересыпать, она не сможет. Агнес, кажется, даже не дышала, глядя на его подарок так же, как обычно смотрят на кошку или собаку ― она будто ждала, что это пальто само переберётся к ней поближе или по меньшей мере подаст голос. ― Какая роскошь! Я как будто стащила его у расфуфыренной жены мафиози, пока она играла в рулетку! Хотя до её дома оставался один поворот, она завозилась со своим тренчем, чтобы поскорее примерять обновку, плевать, что заднее сидение в машине не лучшая гардеробная. Ник, минуту назад волновавшийся, что прогадал с фасоном или материалом, теперь смутился, что его подарок вызвал такой восторг. Если бы Агнес так бесновалась, получив подарок, например, от своей подруги Джой из похоронного бюро, он бы радовался её радости и восхищался её восхищению, но было что-то ужасающе личное в том, как она чуть не хохотала, распушивая меховые манжеты на пальто, которое купил он. Ну не может начальник сделать что-то, чтобы его помощница была так счастлива ― это для близких друзей, для родителей и детей, для мужей и жён в конце концов! ― Оно идеальное! ― заключила Агнес, когда они остановились у крыльца её дома, и у Ника уже не было благородного предлога не смотреть на неё, дескать, пускай дороги пустые, надо всё равно следить, не бросится ли под колёса, например, выжившая из ума старушка. Он обернулся к ней, и ему подумалось, что, пожалуй, правильно, что он не сделал этого раньше, иначе они бы непременно врезались в какой-нибудь столб: фонарь не дотягивался до неё своим фосфорным светом, но она сияла в темноте, точно призрак или дух. На мгновение в его памяти всплыло, как его младшие сёстры показывали ему книжку ― очень красочное, нарядное издание Диккенса для детей ― и там была картинка с ослепляюще лучистым духом прошлого Рождества и щурящимся Скруджем, которому, кажется, было больно глядеть на своего гостя. Вот Агнес светилась точно так же, только от неё не хотелось отрывать взгляда. ― Славно, что тебе подошло, ― улыбнулся Ник, хотя он любовался не тем, как на ней сидело пальто, а той странной смесью ликования, мечтательности и неуверенности, переливавшейся в её глазах. ― Славно, ― повторила она, подняв меховой воротник к лицу, как если бы налетел промозглый ветер, ― только я не могу его принять. Для секретарши это слишком дорогой подарок. Хотелось бы Нику сказать, что ему разбили сердце, только он многовато прожил для того, чтобы не предугадать подобного исхода. Пускай он был готов к тому, что стоит ему сделать хоть один шаг в её сторону, как Агнес броситься наутёк, ему была невыносима мысль, что она сейчас снимет его подарок и больше не наденет. Ей ведь понравилось это пальто, но она будет и дальше расхаживать в своём лоснящемся тренче, на который даже смотреть зябко, и ревновать случайных прохожих к меху у горла. ― Для меня это выгодное вложение подарить тебе тёплое пальто, ― тем непринуждённым тоном, котором обычно произносят самые здравые вещи на свете, начал Ник. У неё непременно должно остаться это злосчастное пальто, даже если придётся сочинить историю, что владелец магазина как раз устроил распродажу перед тем, как сбежать от бандитов на восток страны, и наврать, что ни его дочери, ни племянницы, ни Энн не смогут носить такой крой! ― Не имею никакого желания искать новую помощницу, если ты подцепишь воспаление лёгких. Где мне найти другую такую секретаршу? ― Не ищите. Она подалась вперёд ― быстро, как будто падала. Её пальцы вцепились в его плечи, губы вжались в его губы. Она изо всех сил корчила из себя искушённую женщину, запрокинула голову, как на афише романтического фильма, открыла рот, но Ник мог поспорить на что угодно, что она никогда не целовалась по-настоящему прежде. Девушка, которая иногда ему и по ночам снилась, повисла на его шее, а ему было до осточертения грустно, что он отлично знает, как надо целоваться, и что это уже десятитысячный поцелуй в его жизни. Он обнял её, его ладонь медленно скользнула по её щеке, и когда она ощутила, что он теперь не оттолкнёт её и так наступать уже необязательно, всё стало до смешного невинно. Ей-богу, в прошлые века так до отвращения почтительный жених мог поцеловать стыдливую невесту, если уж им повезло очутиться под омелой, а никого по близости не было, чтобы их отругать. ― Расскажете мне в январе, как прошла встреча, хорошо? ― протараторила Агнес, так же внезапно отстранившись, как и прильнув к нему.  ― Конечно, ― машинально согласился Ник, не уверенный в том, что сумел бы ей отказать, даже если бы она потребовала, скажем, жениться на ней завтра. Она схватила свой старый тренч и коробку, мелко дрожа от смеха. Её буквально распирало веселье, как бывает с напившимися до полусмерти. Это Ник сомневался и переживал, а она была слишком молода для терзаний. ― Подожди, ты помадой… ― окликнул её Ник, когда она кинулась прочь к своему крыльцу. ― Вы тоже весь перепачкались! ― бросила Агнес перед тем, как скрыться за входной дверью.