첫 눈: The First Snow

      Первый снег — это, пожалуй, единственное, чего не хватало Хан Джисону.       Внешне всё в его жизни двадцатилетнего парня складывалось почти идеально. Он жил в чудесной двухкомнатной квартире — светлой, современной, в престижном районе. Ключи от неё ему, конечно, не вручали, ведь формально хозяином был его лучший друг, получивший это жильё в подарок на совершеннолетие от родителей. Но это делало ситуацию только лучше: сосед-друг — это гарантия тепла, понимания и бесконечных вечеров за разговорами. Дом всегда был наполнен жизнью: в нём царствовали то нежно сворачивающиеся в клубочек под боком, то показывающие свой своенравный характер, три мурчащих и пушистых кота. Хотя, если принять во внимание кошачью грацию и любовь к долгому сну их человеческого сожителя, то питомцев, шутил Джисон про себя, было всё-таки четверо.       И тем не менее, среди этого уюта и благополучия зияла тихая, но настойчивая пустота. Сердце Джисона жаждало и своего собственного счастья — первой любви. Не той, что приходит и уходит, а той, что накрывает с головой, как лавина, сметая всё на своём пути. Не лёгкого флирта, а того самого чувства, в котором можно утонуть без остатка, как тонули герои его любимых дорам, просмотренных Джисоном в подростковом возрасте. Особенно тех, где судьбоносная встреча неизменно происходит с первым снегом. Хлопья, кружащиеся в свете фонарей, тёплое дыхание на холодном воздухе, случайное прикосновение рук… И всё это было сказкой, в которую он отчаянно хотел попасть.       — Эх… — Джисон прижал лоб к холодному стеклу окна кофейни и устремил взгляд в серое, скупое небо, не желающее расставаться ни с единой снежинкой.       В Сеуле уже было тридцать первое декабря, и хоть после Рождества все украшения стали потихоньку убирать, повсюду всё равно мерцали гирлянды, мигающие тысячами крошечных звёзд. В Сеуле уже было тридцать первое декабря, праздничное настроение у людей давно стало выцветать, словно старая новогодняя мишура, а Джисон так и не увидел самого главного — первого снега.       — Опять в облаках витаешь? — раздался знакомый голос. На противоположный стул с грацией большого, но невероятно пластичного хищника опустился Минхо, принеся с собой морозный воздух, лёгкий шлейф своего нового парфюма и напитки, из которых струился пар. — Хотя, я так понимаю, в снежных тучах. Опять ждёшь чуда?       — Тридцать первое декабря. Рождество уже прошло, — мрачно констатировал Джисон, не отрываясь от окна. — И по-прежнему ни одной снежинки. Ни единой. А синоптики, блин, разводят руками и говорят, мол, в этом году рекордно сухая зима. По-твоему, я должен с этим просто мириться?       Он потянулся за ближайшим стаканчиком, по ошибке приняв его за свой.       — Не должен, — Минхо перехватил его руку, забрал айс-американо себе и пододвинул к Джисону второй стаканчик, параллельно сделав глоток из своего. — У тебя в меню сегодня горячий шоколад с зефирками, вместо кофе. Тебе и без него сейчас горько, — усмехнулся он, а затем, заметив, как вытянулось в удивлении лицо Джисона, добавил: — Да-да, не благодари. Всё для поднятия духа моего любимого друга, застрявшего в пятилетнем возрасте.       — Не в пятилетнем! Мне было… эм… шесть, — возразил Джисон, наконец отворачиваясь от окна, и с напускным недовольством принял протянутый напиток. — И это не просто детская прихоть. Это… что-то вроде традиции, наверное. А вообще, это нерушимая примета и очень важное обещание, которое я просто обязан выполнить.       — Обещание, которое ты дал себе после того, как мы стали созваниваться, пока ты был в Малайзии? — уточнил Минхо. Его всегда такие выразительные, порой даже колкие глаза вдруг заметно смягчились, наполняясь удивительным пониманием и той самой, давно знакомой, нежной заботой.       Джисон кивнул, согревая ладони о стакан. Память унесла его на шестнадцать лет назад, на заснеженную детскую площадку. Маленький Джисон, только что переехавший в новый район, стоял одиноко у горки, с тоской наблюдая, как другие дети пытаются слепить снеговика из скудного количества снега. А потом появился он — долговязый даже в свои шесть лет мальчик с невероятно живыми глазами и шапкой, сползающей на левое ухо. Он, не сказав ни слова, сунул Джисону лопатку и, ухмыльнувшись, бросил в него аккуратный снежок.       Это был их первый снег и их первая встреча.       Через год Джисону пришлось улететь в Малайзию, где снег был лишь легендой из детских сказок. Изначально они писали друг другу редкие, но донельзя долгожданные, смешные и наивные письма. Потом начали переписываться, когда у обоих появился свой собственный телефон, а после и вовсе перешли на бесконечно долгие звонки. И каждый раз Джисон заканчивал разговор своей знаменитой фразой: «Вот вернусь в Корею и встречу свою первую любовь во время первого снега, так же как встретил тебя». Минхо всегда смеялся в ответ: «Пабосонни, любовь ведь не приходит по расписанию».       И вот в пятнадцать лет он вернулся, и их дружба, пронесённая через океаны, расцвела с новой силой. Теперь они оба уже были совершеннолетними. Делили одну квартиру, успехи и провалы, пиццу по пятницам и бесконечные шутки. Вдвоём воспитывали Суни, Дуни и Дори — своих котов — и уже какое-то время подумывали взять себе ещё и собаку. Минхо был его якорем, его солнечной системой и его самым лучшим другом.       А ещё тайной и невысказанной болью Джисона.       — Может, вселенная намекает, что твоя примета — чушь? — предложил Минхо, снова делая глоток. — Может, твоя первая любовь уже где-то тут рядом? Например, вон та бариста, что смотрит на тебя как на запретный десерт во время диеты уже на протяжении целого месяца, как мы сюда захаживаем.       Джисон фыркнул, бросив взгляд на улыбающуюся девушку за стойкой.       — Минхо, дело совсем не в этом. Это больше про… ощущения. Про волшебство. Я ведь ждал этого столько лет.       — Ждал каждый год с тех пор, как уехал в Малайзию и встретил там зиму, — мягко поправил Минхо. В его голосе прозвучала странная нота, которую Джисон не смог сразу распознать. — Четырнадцать лет ожидания волшебства. Может, пора создавать его самому, а не ждать, пока оно упадёт с неба?       — Ты не понимаешь, — прошептал Джисон, и в его голосе прорвалась та самая боль, которую он так тщательно скрывал.       Он боялся признаться даже самому себе, что образ «первой любви», встречающей его в первый снег, давно обрёл конкретные черты: средний рост, чуть выше его самого, глупую ухмылку, руки, которые могли быть нежными и сильными, и глаза, в которых Джисон тонул с каждым днём всё больше и больше. Он боялся, потому что терять Минхо — его свет, его смех, его присутствие в каждой секунде своей жизни — было немыслимо. Лучше верить в снежную сказку с незнакомцем, чем разрушать реальность с самым дорогим человеком.       — Ладно-ладно, пабосонни, — Минхо встал, хлопнув его по плечу. — У меня есть план по спасению твоего праздничного настроения. Любовь любовью, но давай хотя бы Новый год проведём не так уныло, как Рождество.       План, как обычно у Минхо это и бывает, оказался грандиозным и слегка абсурдным. Они объехали пол-Сеула в поисках признаков зимы: залезли на крышу многоэтажки, чтобы поймать «почти снег» — изморозь; купили десять килограммов искусственного снега в баллончиках и устроили снегопад в гостиной, после чего два часа отмывали всё; пытались призвать духа зимы с помощью ритуала из интернета, который закончился тем, что Минхо случайно поджёг новогодний свитер Джисона (к счастью, его быстро получилось потушить). И когда все попытки вызвать долгожданный снег не увенчались успехом, решили выйти прогуляться, чтобы проветрить квартиру от запаха гари.       К вечеру тридцать первого декабря, полностью измотанные дневной беготнёй, они вернулись домой, где, к счастью, уже совсем не было удушливой вони. И только одно в этот день оставалось по-прежнему неизменным: небо всё ещё было чёрным и пустым.       — Ну ничего, ещё выпадет снег, — сказал Минхо, с хрустом разворачивая бумажные пакеты с доставкой, которую он тайком заказал накануне.       На кухонный стол торжественно стали опускаться контейнеры: дымящийся прозрачный ттоккук, переливающийся всеми оттенками янтаря чапчхэ, тающий во рту кальбиччим, завораживающе шипящее пулькоги… И с каждым новым блюдом Джисон всё больше вытаращивал глаза, с немым укором глядя то на гору еды, то на Минхо: неужели он всерьёз считает, что они вдвоём смогут всё это съесть?       — У нас же есть ещё новогодняя ночь, — как будто прочитав его мысли, философски заметил Минхо, — а волшебство, как известно, обычно как раз-таки случается в полночь. А пока давай есть, смотреть этот ужасный телевизор и… — он вдруг замолчал, сосредоточенно копошась в глубине одного из пакетов, откуда доносился странный шорох.       — И что? — нетерпеливо спросил Джисон, уже расставляя контейнеры на низком столике в гостиной, желая поскорее приступить к долгожданной трапезе. Вкусный, пьянящий аромат жареного кунжута, чеснока и сладкого соуса уже давно бесповоротно захватил всю квартиру, из-за чего слюнки текли рекой, а желудок предательски урчал.       — И вот что, — Минхо наконец перестал копаться в упаковке и медленно развернулся к Джисону, держа в руках небольшой, но изумительно красивый торт. На его белоснежной глазури красовались две трепетно горящие свечи, несколько кривовато нарисованных снежинок и, самое главное, три забавных кота, подозрительно похожих на их собственных усатых тиранов, уткнувшихся носами друг другу в шёрстку в трогательном клубке. — С годовщиной, Джисон-а.       Джисон ахнул, застыв на месте с пиалой в руке. В суматохе томительного ожидания первого снега, в этой глупой азартной игре с погодой, он напрочь забыл, что сегодня не только канун Нового года, но и день, когда много лет назад, ещё в детстве, в такой же промозглый вечер их с Минхо жизни случайно переплелись между собой.       — Хо-я… — вырвалось у него сдавленно, и голос неожиданно дрогнул, став тонким и беззащитным.       — Не плачь только, — предупредил Минхо, но его собственная улыбка была необыкновенно мягкой, а глаза неестественно ярко блестели в мерцающем свете гирлянд, которые он заботливо включил, едва они переступили порог дома. — Загадывай желание. Гляди, вдруг оно и без снега сработает. У нас тут своя магия.       Он забавно подвигал бровями, прекрасно зная, как это веселит Джисона.       — Это, между прочим, наш общий праздник, так что давай не отлынивай, — фальшиво возмутился Джисон, чтобы скрыть накативший ком к горлу, и пододвинул сладость ближе к лицу Минхо, чтобы тому было удобнее задувать свечи. — Раз… Два… Три!..       Клубы тонкого дымка тут же смешались в воздухе. Джисон загадал одно-единственное желание, которое, как мантру, шептал много лет подряд при каждом удобном случае — от дня рождения до падающей звезды. Простое и сложное одновременно: «Хочу, чтобы мне хватило смелости или чтобы наконец-то пошёл снег, когда я рядом с ним. Хочу и то, и другое одновременно».

***

      Вечер тёк, как вязкий мёд.       Они ели торт, пальцами стирая друг у друга с уголков губ крошки глазури, смотрели идиотские телешоу, смеялись до слёз и боли в животе, вспоминая свои старые проделки и глупые споры. Но по мере того, как стрелки часов неумолимо ползли к полуночи, в уютной комнате начало повисать неловкое, звенящее напряжение, похожее на предгрозовую тишину. Джисон всё чаще поглядывал то на часы, то на тёмное, непроглядное окно, за которым по-прежнему не было ни намёка на долгожданное чудо, и каждый раз тяжело вздыхал, будто теряя что-то важное с каждой беззвучно утекающей секундой.       За пятнадцать минут до Нового года, когда на экране телевизора очередной ведущий тянул время бесконечной шуткой, Минхо вдруг вскочил с дивана.       — Я... отойду на пару минут, — сказал он как-то странно, сдавленно, не глядя в глаза Джисону, и почти выбежал из комнаты, оставив за собой недоуменную тишину.       Джисон остался один. Медленно подошёл к окну и прижался лбом к ледяному стеклу. Холод проникал внутрь, замораживая беспорядочные мысли.       «Это конец? — отчаянно думал он. — Снега в этом году уже не будет. Значит, и волшебства не будет. И я... я не скажу ему».       В горле встал тугой, болезненный ком. Глаза, вопреки всему его упрямству, неожиданно налились предательской влагой, застилая мерцающие огни города хрупкой, дрожащей пеленой. В следующем году ему уже исполнится двадцать один, а он так и не смог признаться Минхо. Выходит, он всё-таки проиграл. И своей глупой, детской прихоти, связавшей признание с первыми снежинками, и своему старому страху разрушить всё то, что ему было действительно дорого, одним своим неловким словом.       Люблю.       Неужели он действительно не мог просто произнести это?       Внезапно, с тихим щелчком, в комнате погас верхний свет. Остались лишь гирлянды, отбрасывающие на стены длинные, пляшущие, причудливые тени.       — Минхо-я? — неуверенно позвал Джисон, оборачиваясь.       И замер, затаив дыхание.       В дверном проёме стоял Минхо. Лицо его было напряжённым, будто высеченным из мрамора, и только лёгкая дрожь в сжатых уголках губ и почти неуловимая тень в глубине тёмных глаз выдавали внутреннее смятение. Будь на месте Джисона кто-то другой, он, вероятно, принял бы это за обычную серьёзность. Но Джисон знал его слишком долго — годы дружбы научили его читать в этих глазах эмоции, и сейчас он ясно различал в них редкий, смущающий самого Минхо проблеск волнения.       В руках, бережно прижав к груди, он держал стеклянный шарик — из тех самых, что привозят из путешествий в качестве сувенира, который в дальнейшем будет забыто пылиться на полке. Если его потрясти, внутри начинала кружиться буря из серебряных блёсток, напоминающих снег. И сейчас, в мерцающем свете гирлянд, он мягко светился изнутри, как крошечный и хрупкий мир в его ладонях.       Забавно и до боли трогательно. Если бы Джисон обладал властью богов или волшебников, он бы непременно подарил Минхо точно такую же планету. Не сувенирную и не стеклянную, а самую что ни на есть настоящую: с материками, океанами, и чтобы вращалась она только для него одного.       — Хён, ты чего?.. — выдавил Джисон, не в силах отвести взгляд от этого зрелища. — Мы же договорились, помнишь? Никаких подарков на Новый год. Честное слово.       Даже в своём привычном, старом, растянутом свитере, с вытянутыми рукавами, прикрывавшими кончики пальцев, домашний Минхо был невероятно красив. Не той привычной для людей красотой, которую они каждый день видят на обложках глянцевых журналов, а той, что проступает изнутри — спокойной и уютной. А сейчас, в приглушённом, размытом свете, с этим мягким свечением, льющимся из его рук и очерчивающим снизу острые скулы и тёмные ресницы, он и вовсе казался существом иного порядка. Не иначе как божеством, снизошедшим в предновогоднюю ночь с какой-то своей, особой миссией.       — Нет. Точнее, да!.. — Минхо отозвался сбивчиво, делая нерешительный шаг вперёд, будто преодолевая невидимый барьер. Слова полились из него стремительным, срывающимся на хрипотцу потоком. — В общем, послушай, Джисон, просто послушай… С тех пор как ты вернулся в Корею, каждую зиму меня в конце концов ждало одно и то же разочарование. Оно ждало меня где-то на пороге декабря, холодное и почему-то неизбежное. Мне ведь всегда казалось, что эту твою дурацкую примету довольно легко обойти. Смешно просто. Всего лишь встретить с тобой первый снег. Ну что тут такого? Нужно просто стараться быть рядом, ловить момент, быть начеку. Я был уверен, что это лишь вопрос усилий. Но вот уже пятый декабрь, как я пытаюсь, а у меня... У меня так и не вышло. Ни разу.       У Джисона будто выбили воздух из груди.       Что сейчас вообще говорит Минхо?       Что сейчас говорит его первая детская любовь?       — Мин-       — Пожалуйста, Джисон-а. Прошу, не перебивай, — он тяжело вздохнул, и его взгляд, тёмный и глубокий, скользнул по лицу друга, поймав в нём замешательство, растерянное бегание глаз, попытку найти опору в знакомых чертах. Минхо почти физически чувствовал, как земля уходит у Джисона из-под ног.       И тяжело было его в этом винить. В конце концов, Джисон ведь явно не ожидал услышать такую исповедь от своего лучшего друга в канун Нового года, когда уже совсем скоро должны были бить куранты, а весь мир готовился к чему-то весёлому и беззаботному.       — Постепенно я стал ненавидеть эту примету всей душой, — продолжил Минхо, и его голос стал тише, но от этого лишь напряжённее. — Она превратилась в какой-то невидимый барьер, отделяющий меня от тебя. И мне ничего не оставалось делать, кроме того как ждать. И я ждал. Все эти годы я просто… ждал. Как и сегодня. Целый день я не отходил от тебя ни на шаг, как тень, и мысленно молился — нет, не молился, а требовал, умолял, чтобы этот проклятый снег наконец-то соизволил упасть с неба. И то, что это так и не произошло, заставило меня вспомнить свои же глупые, самоуверенные слова, которые я сегодня сказал тебе: «Может, пора создавать своё чудо самому, а не ждать, пока оно свалится с неба?». Дурак. Мне следовало сказать это себе ещё много лет назад. Прости, Джисонни, я и вправду круглый дурак, — грустно усмехнулся Минхо.       Но почти сразу же встрепенулся, когда заметил, как в глазах напротив стали наворачиваться слёзы, затапливая в них такие любимые им звёзды.       Нет-нет-нет.       Только не плачь.       Пожалуйста.       Всё что угодно, но только не плачь.       — Хён… — всхлипнул Джисон, и это стало для Минхо последней каплей.       Он тут же пересёк разделяющее их расстояние, отложив стеклянный шарик на стол, возле которого и стоял виновник его волнения. Тёплые руки мягко обхватили лицо Джисона, большие пальцы легли на влажные веки, лаская и в то же время создавая барьер, не позволяя ни одной слезинке сорваться и упасть, прежде чем скатиться по румяным щекам.       — Прости-прости-прости, — залепетал он, и его слова смешались в единый поток покаяния и нежности. — Мне не стоило всего этого говорить. Я не хотел ранить тебя, никогда, слышишь? Прости. Извини, Джисон-а, пожалуйста. Только не плачь. Прошу тебя, посмотри на меня.       Но чем больше он просил, чем нежнее были прикосновения его пальцев, тем сильнее предательски дрожали ресницы под их подушечками, и влага в любимых глазах, вместо того чтобы отступить, лишь набирала силу, отражая в себе всё его отчаяние и всю накопленную за пять лет тихую тоску.       Как Минхо мог извиняться за то, чего он ждал столько лет?       Как он мог извиняться за то, чего они оба ждали столько времени?       — Нет, Минхо… — Джисон всхлипнул, и его голос сорвался на середине имени. Он задержал дыхание, стараясь остановить приближающуюся истерику и собрать в кулак расползающиеся по швам чувства. Приложил ладони поверх чужих на своих щеках. Холодные пальцы вцепились в запястья Минхо, чтобы их удержать, наконец-то закрепив этот вечно разваливающийся мост, что висел между ними. — Скажи, — выдохнул он и тут же продолжил: — Скажи, что для тебя значит любовь?       Минхо замер.       — Любовь?.. — пробормотал он, будто пробуя это слово на вкус в новом, неизвестном для него смысле. Голос его дрогнул, и он шумно сглотнул, пытаясь протолкнуть комок, вставший в горле, давая себе секунду, чтобы собраться с мыслями, которые годами крутились у него в голове. — Для меня любовь… это не грандиозные жесты и вовсе не тот человек, с кем я встречу первый снег. Для меня любовь — это…       Он замолчал, ища нужные слова, а в его глазах вспыхивали крошечные, яркие сценки из их общей жизни.       — Это когда ты засыпаешь на моём плече в четыре часа утра, пока мы досматриваем третий сезон твоего любимого аниме подряд, и я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить тебя, даже когда у меня совсем затекла рука. Это запах твоего парфюма, который остаётся на моих вещах, когда ты нагло воруешь их из моего гардероба, и то, как после этого я не хочу ничего стирать, лишь бы он сохранился на них навечно. Это когда ты, не глядя, отдаёшь мне свою газировку, даже если это твоя любимая кола. Это наши дурацкие танцы на кухне под песню из рекламы. И то, как ты смеёшься, спотыкаясь о мои ноги.       Минхо сделал шаг ближе, и его большие пальцы теперь не столько сдерживали чужие слёзы, сколько нежно смахивали их с ресниц Джисона.       — Это желание не просто встретить рассвет и закат с кем-то, а сделать это именно с тобой. Видеть, как утренний свет падает на твои спутанные волосы. Слушать, как ты бормочешь «ещё пять минут» и зарываешься носом в одеяло. Это терпеть твой ужасный кофе, который ты варишь по выходным, и делать вид, что он съедобный, просто чтобы видеть твою довольную улыбку. Это хранить в телефоне фото твоего криво украшенного торта, потому что для меня он красивее любого шедевра кондитера.       Он наклонился так, что их дыхание смешалось, а слова его стали совсем тихими, предназначенными лишь для одного человека на этом свете.       — Любовь — это знать и помнить расположение всех твоих родинок. Любовь — это то, как ты морщишь нос, когда ворчишь. Как ты хмуришь брови, читая серьёзный текст, и как по-детски радуешься, когда находишь в пачке последний кусочек любимого печенья. Это хотеть быть тем, кто принесёт тебе это самое печенье, даже если ты разбудишь меня с просьбой раздобыть его посреди ночи. Это желание делить с тобой не только радость, но и грусть, раздражение, усталость, потому что только это делает меня по-настоящему полным, счастливым и живым.       Минхо замолчал, переводя дыхание, и в его глазах плескалась та самая тихая тоска, которая теперь, наконец, обрела голос и вырвалась наружу.       — Я не хочу быть просто твоим лучшим другом, Джисон-а, — прошептал он, стараясь поместить в эти слова всю вселенную его чувств. — Я хочу быть тем, кто держит тебя за руку, когда тебе страшно. Кто злится на твоего начальника вместе с тобой. Кто будет смеяться над одними и теми же глупостями, пока мы не состаримся и не поседеем. Хочу быть твоим домом. Твоим первым, последним и единственным. Будь за окном снег или нет. В любую погоду: в дождь, в гром, в слякоть или в зной. Всегда. Для меня всегда… это лишь ты. Вот, что для меня значит любовь.       Минуты ожидания тянулись для обоих, словно часы, а те, в свою очередь, превращались чуть ли не в столетия. Джисон стоял неподвижно, боясь даже дыхнуть, чтобы не разрушить этот момент. Слова Минхо всё ещё вибрировали в его черепной коробке, обволакивая теплом и заставляя щёки пылать.       «Твоим домом. Твоим первым, последним и единственным».       Джисон почувствовал, как в уголках глаз снова стали наворачиваться слёзы. Пазл, который он собирал в своей голове на протяжении стольких лет, наконец-то сложился. Его лучший друг, его ворчливый сосед, его Ли Минхо... всегда был той самой первой любовью из дорам, которую он так долго искал.       — Хён… — голос Джисона дрогнул. Он сделал шаг вперёд, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. — Ты такой дурак. Такой же дурак, как и я.       Минхо уже было приготовился к какому-нибудь шутливому отказу, неловкой паузе или горькой шутке, которая смогла бы спасти остатки его достоинства. Но Джисон не дал ему додумать ничего лишнего. Он резко подался вперёд, хватая его за воротник домашнего свитера — мягкого и потёртого, в котором Минхо казался таким родным, — и потянулся к его губам.       Поцелуй был на вкус как тот самый горячий шоколад, что Минхо всегда для него готовил: сладкий, обволакивающий, в то же время немного обжигающий и невероятно, до дрожи нужный. Весь мир сузился лишь до точки соприкосновения их губ. Минхо на мгновение замер от неожиданности, но через секунду его руки тут же собственнически, и всё равно с невероятной нежностью легли на талию Джисона, притягивая его так близко, что между ними и вовсе не осталось даже воздуха. Только тепло двух тел, наконец-то нашедших друг друга. Мысли остановились, уступив место вырывающимся чувствам. Каждый из них этими прикосновениями, этим молчаливым столкновением губ, делился годами скрытого обожания, страхом потери, неуверенностью и, наконец, бесконечным, головокружительным облегчением.       Джисон почувствовал, как Минхо улыбнулся прямо в поцелуй, и в этот момент…       — О боже! — Хан резко отстранился. Его глаза округлились.       — Что? Я так плохо целуюсь? — Минхо недоуменно вскинул бровь, всё ещё не выпуская свою любовь из объятий.       Но Джисон уже больше его совсем не слушал. Он смотрел за плечо Минхо, на огромное панорамное окно, за которым простирался ночной Сеул. И там, в свете уличных фонарей, медленно и величественно, как по велению волшебника, кружились первые белые снежинки. Сначала одна, потом пять, а через секунду и вовсе всё небо превратилось в танцующую метель, падающую хлопьями на тёмную землю.       — Снег! Минхо, смотри! Первый снег! — закричал Джисон, и его лицо озарилось таким безудержным восторгом, будто он снова вернулся в детство. В тот самый день, когда он встретил свою первую и единственную любовь.       Не успел Минхо опомниться и понять связь между происходящим и его словами, как Джисон схватил его за руку и сорвался с места, потащив в сторону балконной двери.       — Стой, Джисон-а! Куда? Ты без куртки! — Минхо пытался сопротивляться, упираясь пятками в пол, но Хан был полностью сосредоточен на красоте разворачивающегося за окном чуда и совсем его не слушал.       Джисон распахнул дверь, и в комнату ворвался морозный, чистый воздух. Они выскочили на холодный бетонный пол балкона. Снежинки тут же начали оседать на их волосах, цепляться за ресницы, таять на разгоряченных щеках и домашних свитерах.       — Ты с ума сошел! Заболеешь же! — Минхо ворчал, пытаясь прикрыть Джисона собой от колючего ветра, но тот только заливисто смеялся и вырывался из его заботливой хватки, подставляя лицо падающему снегу.       Наконец, он обернулся к Минхо, и тот замолчал. Глаза Джисона горели — в них отражались огни ночного Сеула и белые хлопья снега. Но самым важным было то, как он смотрел на самого Минхо. С таким же обожанием, с каким смотрят на чудо, которое случается раз в жизни.       — Ты говорил, что чудо нужно создавать самому, — прошептал Джисон. Он слегка запрокинул голову, ловя ртом пушистую снежинку, и зажмурился от мимолетного укола холода на языке. В этот момент он выглядел таким невероятно счастливым. — И, кажется, был прав. Вселенная просто ждала, когда ты признаешься мне.       Минхо, несмотря на пробирающий до костей уличный холод, почувствовал, как в груди разливается обжигающее тепло. Тепло от осознания того, что теперь этот невыносимый парень рядом был официально его. Он непроизвольно потянулся к Джисону, желая ласковым движением смахнуть снежок с его носа, но тот вдруг встрепенулся.       — Подожди! У меня кое-что есть!       Джисон, едва не поскользнувшись, заскочил на секунду обратно в квартиру. Минхо не успел даже возмутиться его неосторожности, как тот уже вернулся обратно, на ходу нажимая что-то дрожащими пальцами на подсвеченном экране телефона.       «첫눈 오는 이런 오후에 너에게. 전화를 걸 수만 있다면 기쁠텐데…» — полилась из динамика знакомая каждому корейцу мелодия «The First Snow».       Минхо нахмурился, вслушиваясь в текст.       — Что это?       — Это же EXO, хён! — Джисон начал забавно покачиваться в такт, мило притопывая ногами в смешных пушистых тапочках. — Эта песня всегда взлетает в чартах, когда выпадает первый снег. Я довольно часто слушал её в декабре, представляя… нас двоих.       Минхо слушал голоса вокалистов, которые вытягивали невероятно красивые ноты, и вдруг в его голове что-то щёлкнуло. Он вспомнил их спальню и то, что её украшало уже несколько месяцев.       — Погоди-ка, — Минхо хитро прищурился, и на его лице расцвела та самая «кошачья» улыбка, которая не предвещала Джисону ничего хорошего. — Эти голоса... Ханни, это ведь те самые парни, которые висят у нас над кроватью на постере? Я прав? Те самые, на которых ты залипаешь в интернете?       Джисон замер. Его уши мгновенно покраснели, приобретая тот же ярко-розовый оттенок, что и щёки, искусанные морозом.       — Ну... да. Но они же легенды, хён! У них лучшие голоса в индустрии, грех их не слушать.       Минхо сделал шаг ближе, загоняя Джисона в угол балкона. Снег продолжал валить, начиная превращать их двоих в белых снеговиков.       — Значит, так? — Минхо вкрадчиво понизил голос, хотя в его глазах плясали чёртики. — Мы только что признались друг другу в вечной любви, на улице идёт снег нашей с тобой мечты, а ты включаешь мне каких-то других мужчин? Кто тебе там больше нравится? Бэкхён? Или, может, Чанёль? Смотри-ка, улыбнулся, значит, и правда Чанёль!       — Минхо, это просто музыка! — рассмеялся Джисон, пытаясь увернуться. — Ты ещё начни спрашивать, кого я люблю больше: его или тебя. Это же глупо!       — Замечательная идея. Прямо сейчас и спрошу. Выбирай, Хан Джисон.       Джисон закинул голову назад, глядя на падающий снег, и притворно вздохнул.       — Минхо… Ну как я могу выбирать между самым дорогим человеком… и тобой?       — Нет уж, отвечай честно, пабосонни, — Минхо резко начал щекотать Джисона за бока, зная, что это его самое слабое место. — Кого ты любишь больше? Чанёля или своего единственного и неповторимого соседа, который только что подарил тебе своё сердце на блюдечке с голубой каёмочкой? А? Говори!       — А-а-а! Перестань! — Джисон сложился пополам от смеха, пытаясь отпихнуть быстрые пальцы Минхо. — Тебя! Конечно, тебя! Он просто айдол, а ты моя... любовь!       — «Просто айдол»? — продолжал притворно возмущаться Минхо, не прекращая его пытку. — Я же видел, как ты смотрел их концерты! Ты там чуть ли не слюни пускал на экран от восторга! Ну всё, Хан Джисон, ты попал. Теперь я буду напоминать тебе об этом каждый Новый год.       Они начали дурачиться прямо на заснеженном балконе. Джисон пытался танцевать под свой плейлист, перескакивая с ноги на ногу. Минхо подхватывал его за талию, кружил, и они оба едва не падали в снег, который начал образовываться в подобие сугроба у перил. Они пели обрывки песен, смеялись так громко, что соседи, вероятно, уже готовы были писать на них жалобу, но сейчас они об этом совершенно не думали. Уж точно не в эту волшебную ночь.       — Всё, сдаюсь! — прохрипел Джисон через пять минут, когда зубы начали непроизвольно постукивать от холода. — Я... я сейчас превращусь в ледышку.       — Дошло наконец? — Минхо, чей нос тоже стал ярко-красным, схватил его в охапку и буквально затолкнул обратно в теплую гостиную, плотно закрыв за собой дверь.       В квартире было райски тепло. Они стояли в центре комнаты, мокрые от растаявшего снега, запыхавшиеся и невероятно счастливые. Суни, Дуни и Дори, разбуженные шумом, недовольно щурились с дивана, не понимая, почему их обычно адекватные (ну, почти) хозяева ведут себя как сумасшедшие. Ей-богу, словно котята, наевшиеся кошачьей мяты.       — Так, — скомандовал Минхо, мгновенно включая свой фирменный режим «заботливой мамочки», который всегда просыпался в нем, когда дело касалось здоровья Джисона. — Живо в душ. Сначала ты, потом я. И переоденься во всё самое теплое. Я пока сделаю чай с имбирем и медом. Если ты заболеешь первого января, Джисонни, клянусь, я заставлю тебя пить самое горькое и противное лекарство, которое только найду в аптеке.

***

      Через полчаса, когда оба были сухими, в теплых пижамах и пахли гелем для душа, они наконец устроились на диване, прижавшись друг к другу. Джисон, охваченный внезапным порывом праздничного настроения, сразу же настоял на том, что им обязательно нужно включить к просмотру классику. Для него не было Нового года без этой щемящей нотки ностальгии, и Минхо, хоть и ворчал для вида о том, что видел этот фильм сотню раз, послушно позволил Хану забрать себе пульт.       На экране телевизора начались знакомые с детства вступительные титры фильма «Один дома». Едва первые ноты волшебной музыки Джона Уильямса заполнили комнату, как атмосфера в гостиной окончательно изменилась. Свет от гирлянд на елке мягко бликовал на стеклянных поверхностях, вторя мерцанию экрана, и Джисон думал о том, что ему ещё никогда не было так уютно.       — Кевин снова остался один, — негромко прокомментировал он, поудобнее устраиваясь в коконе из огромного флисового пледа. Ткань была невероятно мягкой, пахла их общим кондиционером для белья. И сидя под ним, он мог почувствовать то самое домашнее тепло, которое ощущаешь только рядом со своим человеком.       — В отличие от него, тебе это не грозит, — отозвался Минхо. Он собственническим жестом притянул Хана к себе, заставляя того буквально вплавиться в свой бок.       Джисон благодарно выдохнул и положил голову на плечо Минхо, ощущая кожей тепло его домашней толстовки. Он честно намеревался посмотреть фильм от начала до конца, погрузиться в приключения маленького мальчика и в очередной раз посмеяться над незадачливыми бандитами. Но человек рядом с ним был куда притягательнее новогодней комедии.       Сюжет на экране развивался своим чередом. И вот, в тот самый культовый момент, когда Кевин, оставшись один в огромном доме, наносит на лицо лосьон после бритья и в ужасе кричит, внимание Джисона окончательно переключилось. Громкий звук из динамиков стал лишь фоном, когда Хан почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.       Он медленно поднял глаза на Минхо и замер. Тот уже давно смотрел не на экран. Весь мир для Минхо в эту секунду сузился до одного-единственного человека, прижавшегося к его плечу. Он долго смотрел на Джисона с той бесконечной, обезоруживающей нежностью, которую раньше не мог выражать открыто. Тогда Джисон мог довольствоваться лишь словами о том, какие же у него все-таки аппетитные щечки. И Джисон прекрасно помнил, как раньше эта фраза, брошенная мимоходом, болезненно била по нему. А как могло быть иначе, если тогда он думал, что всегда будет для Минхо лишь лучшим другом?       В комнате стало очень тихо, несмотря на шум из телевизора.       — Знаешь, — почти невесомо прошептал Джисон, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения, — фильм подождет. Мы с тобой не целовались уже с прошлого года.       Минхо на мгновение замер, а затем его губы тронула та самая лукавая улыбка, которая всегда заставляла сердце Джисона делать кульбит.       — Что, правда? — напускно удивился он, вскинув бровь. — Сейчас уже первое января? Неужели я пропустил момент, когда пробили куранты?       Джисон почувствовал, как к щекам приливает жар от игривого вызова в глазах старшего.       — Может, ты прекратишь задавать свои глупые вопросы и наконец-то начнешь действовать, а? — с таким же легким вызовом пробормотал он.       Джисону не пришлось просить дважды. Он потянулся вверх, преодолевая последние сантиметры, и они снова поцеловались. Этот поцелуй уже не был похож на робкие, отчаянные касания в момент признания. Он был долгим, ленивым и невероятно уютным — таким, какой бывает только между людьми, которые знают, что у них вместе впереди целая бесконечность. И она и правда была, теперь им уже действительно не нужно было никуда спешить. Впереди была вся ночь, весь сонный, заснеженный январь и, по ощущениям Джисона, вся их долгая жизнь.       На экране Кевин Маккаллистер вовсю строил свои хитроумные ловушки, бегал по дому, кричал и создавал хаос, но здесь, в их маленькой крепости, в гостиной воцарилась идеальная, звенящая гармония. Они то и дело отвлекались от фильма, словно не могли насытиться друг другом. Пальцы переплетались под пледом, находя ладонь партнера и сжимая её так крепко, будто проверяя — не сон ли это?       Минхо осыпал лицо Джисона короткими, почти невесомыми поцелуями: в макушку, в раскрасневшиеся щеки, в кончики пальцев, которые Хан то и дело подносил к губам. Каждое такое касание было для них маленькой дозой счастья. Джисон чувствовал, как внутри него, вопреки дате в календаре, расцветает весна. Настоящая, буйная, с запахом первых цветов и свежего ветра. Это чувство не могла заглушить даже долгожданная метель, которая вовсю бесновалась за окном, засыпая Сеул белым пухом.       Сюжет фильма плавно подошел к концу, на экране поплыли финальные титры под торжественную музыку, но Джисон этого уже не видел.       «Эта зима точно самая лучшая», — была его последняя отчетливая мысль перед тем, как уснуть. Он чувствовал, как сознание медленно обволакивает мягкая сонная дымка. Убаюканный теплом Минхо, ритмичным стуком его сердца и звуками оркестра, он заснул прямо на его плече.       Теперь он знал наверняка: первый снег действительно приносит любовь. Главное — вовремя заметить её в том, кто всё это время молча наливал тебе горячий шоколад, кутал в плед и просто терпеливо ждал тебя дома.