Истинная кожа

Воздух в комнате Умути в общежитии компании был густым и сложным, как аккорд в его новом треке. Это был запах амбиций, дешёвого ламината и, конечно, духов. На полке, аккуратно выстроенные по принципу ауры, а не бренда, стояли его сокровища. Не просто парфюм— это были звуки, переведённые в аромат. "Сакура на ветру" от местного парфюмера, "Стальной небоскрёб" из Токио, "Меланхолия дождя в Шанхае". Уйгур с бесконечно уставшими, но острыми глазами, родившийся в Китае и ворвавшийся сюда, на корейскую поп-сцену, водил кистью по бумаге. Он зарисовывал эскиз будущего клипа: четыре андрогинных силуэта в потоке света. Его группа — XLOV, была его оружием и манифестом. Гендерно-нейтральный концепт, который он выстрадал и вырисовал, начинал находить отклик уже более чем у двух миллионов душ по всему миру. Это было мало и безумно много одновременно. Дверь открылась без стука. Тайванец с удлинёнными чёрными волосами, падающими на чуть более широкие, чем у Умути, плечи, вплыл в комнату, как тень. В одной руке — пакет с пирожными, а в другой — компактное зеркальце, в которое он переодически бросал свой взгляд. —Тебе стоит попробовать эту вкуснятину, — заявил брюнет, падая на кровать продюсера и рассыпая крошки. Лидер лишь хмыкнул, не отрываясь от эскиза. Он ценил в Руи эту кошачью грацию, доставшуюся от традиционных танцев и балета, и его феноменальную способность есть тонны всего, что только можно, оставаясь тростинкой. Чэнь мог заснуть в шпагате и сделать десять сальто подряд, не сбив дыхания. Он был идеальным оружием в их визуальной войне. — Перестань пялиться на себя любимого. Посмотри лучше на это, — Умути потянулся к полке. Его пальцы скользнули мимо известных флаконов и нащупали один, стоявший с самого краю. Продюсер купил его неделю назад на блошином рынке в Итэвоне, у старушки, чьё лицо было похоже на высушенную грушу. Её ларек пах травами и затхлыми книгами. На тестовой бумажке аромат взорвался каскадом: первая нота — дикий горный пион, пробивающийся сквозь лёд; сердце — дымчатый сандал и что-то влажное, похожее на кожу после дождя; шлейф — тёплый, почти животный мускус и тончайшая пыльца. Это был не парфюм. Это было настоящее произведение искусства. "Он сам найдёт того, кому нужен", — сказала старушка по-корейски, её голос скрипел, как несмазанная дверь. Умути, чей корейский был функционален для работы, но глух к поэтическим оборотам, воспринял это как красивую глупость. Просто продающая уловка, но аромат покорил его. Флакон был прост, из тёмного стекла, а этикетка — просто листок хангыля с названием "Gumiho Yangji". Красноволосый знал Кумихо из дорам про соблазнительных оборотней. Романтично. Дорого. Он не стал читать мелкий шрифт на обороте. — Почувствуй это чудо, — сказал Умути, поднося флакон к Руи. Чэнь лениво протянул запястье, не отрывая глаз от своего отражения в зеркале. Лидер, движитый внезапным порывом — не просто показать, а поделиться этим открытием, — брызнул одну щедрую порцию на тонкую кожу танцора, и, недолго думая, на свою собственную. Холодок мгновенно сменился странным, проникающим теплом. Тот самый аромат — пион, ледяной и упрямый, — взметнулся в воздух, но теперь он был в разы сильнее, почти осязаемый. — Ого, — выдохнул брюнет, наконец оторвавшись от зеркала и поднеся запястье к носу. — Жжёт приятно, как ментол на кожу, но изнутри. И тут Умути почувствовал первую странность. Его обоняние, и без того чуткое, взорвалось. Он учуял не только пирожные Руи, но и кунжутное масло в их начинке, запах хлопка своей собственной футболки, даже пыль на вентиляторе. Это было оглушительно. — Тебе не кажется что, ты слышишь запахи громче? — спросил красноволосый, и его собственный голос показался ему странно чистым, без привычной лёгкой хрипотцы. —Эм...у меня зрение как будто стало чётче. Или свет другой?— выражение лица главного танцора из спокойного сменилось на сосредоточенно-непонимающее. Это была вторая странность. Свет от лампы стал мягче, объёмнее. Тени глубже. Умути посмотрел на свою руку, державшую флакон. Вены на тыльной стороне ладони будто сгладились. Кожа выглядела слишком нежной, почти фарфоровой под светом лампы. Тревога, острая и холодная, впервые кольнула под ложечкой. Лидер резко встал и пошатнулся. Третья, уже пугающая странность. Центр тяжести сместился. Всё тело, такое знакомое стало чужим. — Что происходит? — голос Руи прозвучал значительно выше. Брюнет встал с кровати, и его движения, всегда грациозные, теперь были абсолютно лишены привычной мужественной угловатости. Брюнет подошёл к большому зеркалу на шкафу и замер. Умути подошёл следом, чувствуя, как ткань его футболки и спортивных шорт странно трётся о изменившуюся кожу, как болтается на плечах, но при этом подозрительно натягивается на бёдрах. В зеркале на них смотрели две девушки. Одна — с шоком, окаменевшим лицом и коротким малиновым каре, которое теперь обрамляло не брутальное, а утончённое, с высокими скулами и полными губами лицо. Глаза, всегда такие пронзительные, стали казаться больше. Широкие плечи никуда не делись, но теперь они сочетались с явной, округлой линией груди под бесформенной футболкой. Другая — с бледным от изумления лицом и роскошной копной чёрных волос. Её черты, всегда острые и выразительные, смягчились, стали пленительно-кукольными. Чэнь медленно поднял руку и прикоснулся к своей новой груди, затем к лицу, к губам. В его глазах вспыхнула паника, но её тут же затмило всё то же нарциссическое любопытство. —Вау, — прошептал танцор своим новым, серебристым голосом. — Я такой красивый, хоть и по-другому. Умути же смотрел не на себя, а на Руи. Мозг лидера, продюсера, стратега работал на пределе, отбрасывая эмоции. —Парфюм, — выдавил лидер. Его голос звучал непривычно, но в нём всё также была сталь. — Нас предупредили. "Сам найдёт того, кому нужен". Надо найти инструкцию. Красноволосый повернулся, бёдра двигались иначе, грудь отзывалась непривычной тяжестью. Дрожащими пальцами он схватил флакон и оторвал этикетку. На обратной стороне, микроскопическим шрифтом на хангыле, составленным по грамматике, давно забытого среднекорейского, который Умути мог кое-как читать, был текст: "Для тех, кто ищет иную форму. Нанесение на кожу высвобождает сущность на один час. Осторожно: аромат открывает не только внешнее, но и внутреннее. Обостряет чувства и обнажает истинные желания. Побочные эффекты: временное изменение физиологии. Противопоказания: страх перед истинным собой. Рецепт передан по линии шаманок острова Чечжудо. Да пребудешь ты в гармонии с духом своей истинной кожи." Лидер прочёл это вслух. Его голос дрожал, но не от страха, а от ярости на собственную невнимательность и от дикого, будоражащего интереса. — Час, — сказал Умути, поднимая глаза на друга. — Нас подменили на один час. Чэнь, тем временем, уже освоился. Он взял со стола лидера подводку и, глядя в зеркало, невероятно уверенно подвёл свои и без того идеальные глаза. — Знаешь, что самое интересное? — новый голос танцора был полон дерзости. — Я всегда чувствовал, какого это — двигаться вот так. Всё внутри будто знало. — Он посмотрел на красноволосого. — Ммм... Мути-нуна, а "истинная кожа" тебе к лицу. Выглядит соблазнительно. Умути сжал флакон в руке. Шаманки Чечжудо. Дух истинной кожи. Это не было проклятием. Это было опасное предложение от самой Кореи, чьи глубинные тайны они, как иностранцы, и не думали по-настоящему узнавать. — Никому ни слова, ни полслова, ни намёка, — тихо, но с непререкаемой командной интонацией сказал лидер, глядя на отражение своих огромных глаз в тёмном стекле флакона. Но его собственное сердце билось с бешеной частотой под изменившейся грудной клеткой, словно подтверждая слова на этикетке: обнажает истинные желания. А желания могли быть очень, очень запутанными. Руи не отрывал взгляда от зеркала, водя кончиками пальцев по линии своей изящной челюсти. —Жаль, — прошептал брюнет своим новым, мелодичным голосом, полным томного любопытства. — Жаль, что Хару и Хён этого не видят. Представляешь их лица? Хён бы упал в обморок, а Хару начал бы искать скрытые камеры. Умути, всё ещё пытаясь освоиться с непривычной лёгкостью в одних местах и новой тяжестью в других, резко обернулся. — Цыц. Не сметь. Я запрещаю, — голос красноволосого звучал как холодный, чистый родник, но интонация была всё той же — железной. — Я понятия не имел, что такие спецэффекты продаются на рынке между старыми кроссовками и дешёвой бижутерией. — Вообще, — Чэнь перевел взгляд с своего отражения на друга, изучающе скользнув взглядом от его малиновой чёлки вниз, — Почему твоя грудь гораздо больше моей? Откуда? Лидер невольно посмотрел вниз, на изгиб под своей просторной футболкой. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, нагловатой улыбке. — Наверное, если бы мне суждено было быть девушкой, мне бы просто повезло с генетикой. — Умути пожал плечами, и это движение заставило его почувствовать, как мягко колышется грудь. Ощущение было настолько интимно-чужим, что внутри всё сжалось. — Фу, хвастун, — фыркнул Руи, но в его глазах светился азарт. Танцор шагнул вперёд, взяв красноволосого за руку, и потянул за собой. — Пошли. У меня зеркало побольше будет. Они прошли по тихому коридору общежития, и каждый шаг был откровением. Физиология диктовала новые правила. Таз Умути был теперь шире, и бёдра при ходьбе описывали лёгкие, покачивающиеся дуги. Центр тяжести, смещённый вниз, заставлял держать спину иначе — прогиб в пояснице стал естественным. Даже стопы, упираясь в пол, чувствовали иное распределение веса. Чэнь, всегда лёгкий на подъём, теперь совсем парил. Его новый, более лёгкий скелет с менее выраженной мускулатурой плеч и естественная гибкость делали движения струящимися, по-кошачьи бесшумными. В комнате Руи у окна, стояло большое, овальное зеркало в полный рост — король среди коллекции из семи зеркал. Танцор подвёл лидера к нему, встав сзади и обняв за талию — такую узкую и хрупкую на ощупь. Голова брюнета легла на плечо Умути. —OMG, — выдохнул Чэнь прямо в ухо красноволосому, и его тёплое дыхание заставило Умути вздрогнуть — кожа на шее и за ушами стала невероятно чувствительной. — Какие же мы невероятно красивые. Смотри. Лидер обнял руки Руи и вдохнул его запах. Это было нечто совершенно новое. Раньше танцор пах мылом и сладкой выпечкой. Теперь же от его кожи, от его волос исходил сложный, тёплый, чуть пряный аромат — как если бы его собственная сущность, обычно скрытая, испарялась через поры, смешиваясь с духами. — У меня складывается ощущение, что мы что-то употребили, — тихо сказал Умути, глядя в глаза своему отражению. — И у нас одна галлюцинация на двоих. Или совместный психоз из-за переутомления. Может это правда так? — Слишком… реально для галлюцинации, — прошептал брюнет, прижимаясь щекой к его плечу. — Галлюцинации не могут быть настолько физическими. Старуха на рынке Итэвон, скорее всего, была не просто торговкой, а мудан с острова Чечжудо, где сильны традиции женского шаманизма. В корейской мистике Кумихо — не просто монстр. Это дух, стремящийся стать человеком, проходящий через тысячелетние страдания и трансформации. Её "след" — это не место, а состояние перехода, пограничье между сущностями. В корейском шаманизме есть понятие, что у каждого человека, помимо физического тела, есть несколько слоёв духовной "кожи" или оболочек, отражающих его глубинную, часто скрытую суть. Особенно у тех, чья душа в прошлых жизнях могла быть иного пола или чья внутренняя идентичность находится в диссонансе с внешностью. Аромат, нанесённый на место пульса, сдвинул их физическую оболочку на один час, чтобы та наложилась на их "истинную кожу". Это — временное откровение. Возможность увидеть, почувствовать и, возможно, примирить внутреннее с внешним. Они стояли, обнявшись, две девушки в зеркале, два парня — в ошеломлённом сознании, застывшие в точке невозврата, где реальность стала мифом, а миф — их новой, дышащей, пахнущей пионом и страхом реальностью. — Всего один час, — выдохнул Умути, — Слава богу, иначе всё пошло бы прахом. Чэнь, обнимавший его за талию, рассмеялся. Звук был звонким, абсолютно чужим, но интонация — той самой, наглой и кокетливой. —Знаешь, что самое дикое? — танцор прижался щекой к плечу лидера, и его волнистые чёрные волосы щекотали кожу. — Я почти жалею, что это всего на час. Это же как самый безумный эксперимент над собой. Умути, не отрывая взгляда от зеркала, сделал небрежный жест рукой — движение было плавным, почти вальяжным, но в его новом теле оно выглядело как изящный взмах. — Дверь, — сказал красноволосый своим новым, звонким голосом, но тоном, не терпящим возражений. — Запри её. На всякий случай. Руи кивнул, подошёл к двери и щёлкнул замком, в то время как лидер достал телефон. Пальцы, ставшие изящнее и быстрее, набирали сообщение в общий чат группы.

***

🐰Mother-Mути: С Руи вырубаемся. Если вернётесь — не будите. Спим. 🐵Хён: А чего это вы вместе-то спите? 😏

***

Ответ пришёл почти мгновенно и на маленьком экране улыбающийся смайлик казался огромным и идиотским. Умути невольно цокнул языком и закатил глаза. Да, их алиби было дырявым, как решето. Два парня, спящие в одной комнате без причины? Это была пища для шуток на месяцы вперёд. "Пофиг, — мысленно махнул он рукой, откладывая телефон. — Насильно не вломятся." Лидер обернулся к танцору и замер. Тот стоял, прислонившись лбом к холодному зеркалу, его чёрные волосы скрывали профиль. Плечи теперь казались более хрупкими в своём новом изгибе, — слегка вздрагивали. — Руи? — голос Умути прозвучал тише. — Не боись..Всё норм, — сказал брюнет, отстранившись от зеркала. Его лицо, теперь с мягкими чертами и большими глазами, было серьёзным. В нём не осталось и следа кокетливой игривости. Только глубокая, сосредоточенная мысль. Влюблённость. Она была фактом. Тихим, личным, тщательно спрятанным. Она зародилась не в блеске сцены, а в грязи реалити-шоу, в моменты полного истощения, когда уйгур делился с ним последним яблоком и эскизом мечты. Чэнь был влюблён в в эту непоколебимость, в эту смелость, в этот ум, который мог превратить боль в искусство. Отношения? Романтика? Это были проблемы, ненужный шум, риск для всего, что Умути построил. К-поп-индустрия не прощала такого. Да и у них не было на это ни времени, ни душевных сил — только бег вперёд к дебюту, к признанию, к тому, чтобы их голос услышали. Ориентация… она была второстепенной. Да, их больше тянуло к парням. Или, точнее, их привлекали определённые люди, а гендер был просто одной из характеристик. Но главным всегда был человек. А сейчас… сейчас они и сами стали кем-то другим. — Секунду, — сказал лидер с такой интонацией, что спорить было бессмысленно. Умути отпер дверь и скользнул в коридор, двигаясь с осторожной грацией. Его отсутствие длилось меньше минуты. — Куда ты? — крикнул вслед Руи, его голос прозвучал чуть тревожно в тишине комнаты. — Сейчас вернусь! Когда красноволосый вернулся, в его руках был тот самый тёмный флакон. Умути пронёс его, прижимая к груди, как драгоценность или как оружие. — Зачем ты его принёс? — танцор смотрел на флакон с подозрением, отступая на шаг. Лидер ничего не ответил. Он просто подошёл вплотную к брюнету и одним быстрым, точным движением пшыкнул ему на шею, прямо под линию волос, где пульсировала жилка. Аромат горного пиона и влажного сандала взорвался в воздухе, ещё гуще, ещё душнее. — Ты что, с ума сошёл?! Какого хрена?! Ты же сказал — один час и всё! — Чэнь вздрогнул, как от удара и отпрянул, прижав ладонь к влажной коже. Умути улыбнулся. Улыбка на его новом лице выглядела не просто хитрой, а древней, знающей что-то, недоступное другим. — Спокойно. Я всё прочитал. На обратной стороне, там на старом корейском. Ты бы ничего не понял. — лидер поймал запястье танцора, и его пальцы, тонкие, но цепкие, мягко, но неотвратимо отвели его руку от шеи. — Всё уже произошло. Первый пшик — старт. Второй… второй просто продлевает приятный аромат. Он же тебе нравится, правда? Голос Умути был убедителен, как мелодия, под которую хочется танцевать, даже не зная шагов. В нём звучала та самая властная нежность, которая заставляла слушать, даже когда умом ты понимал, что это ловушка. Руи замер, прислушиваясь к себе. Новая волна ощущений накатила, но не для смены формы — она углубила существующую. Кожа на шее горела, но это было сладкое, проникающее внутрь тепло. Мир стал настолько чётким, что аж звенел в ушах. Он видел каждую ресницу на лице друга, каждую микроскопическую родинку. Чувствовал, как по его собственному телу пробегают мурашки от прикосновения пальцев лидера. — Приятный… — сдавленно признал брюнет. — Но чертовски сильный. Я как будто внутри этого запаха. Ну тогда брызни и на себя самого, раз уж он такой волшебный. — На мне он звучит иначе, — отрезал Умути, ставя флакон на тумбочку, — А на тебе… он раскрывается идеально. Как будто он и был создан для тебя. Лидер сделал шаг назад и, не сводя с Руи взгляда, медленно, с щелчком, повернул ключ в замке. В голове у красноволосого проносилось то, что он прочитал, пока танцор не видел: "Каждое последующее омовение ароматом продлевает срок пребывания в "иной коже" на полчаса. Но будь осторожен, путник: каждое продление усиливает зов истинной сути. Тот, кто останется в ней слишком долго, может забыть дорогу назад. Ритуал требует осознанности, а не жадности". Умути не был жадным. Он был прагматиком. Часа могло и не хватить. Для чего? Он сам до конца не знал. Может, для того, чтобы понять что-то, что ускользало в привычной форме. А может, просто потому, что этот странный мир, в котором они сейчас находились, был единственным местом, где можно было на время забыть о долге, о дебюте, о взглядах хейтеров и ожиданиях фанатов. — Не бойся, — тихо сказал лидер, подходя к Руи, — Это всё ещё мы. Продюсер знал, что соврал про то, что это "всего на час". Теперь у них было как минимум на полчаса больше. Это была игра с огнём, с собственной судьбой. Но Умути всегда верил, что лучший способ контролировать огонь — это подойти к нему достаточно близко, чтобы чувствовать его жар, но не дать спалить себя дотла. Искусная улыбка красноволосого ничуть не дрогнула. Он видел тень подозрения в глазах друга, ту самую, что всегда делала его очень проницательным. Нужно было немедленно сменить фокус. Лидер сделал шаг назад, окидывая взглядом их общее отражение, и провёл руками по своему новому силуэту — от талии к бёдрам, подчёркивая изгибы. — Успокойся. Посмотри на это, — голос Умути звучал как заворожённый, полный искреннего, почти научного интереса. — Это же невероятно. Мы ходим, говорим, дышим в совершенно новом теле. Мне интересно… насколько всё по-другому. Ты же всегда всё чувствуешь. Как танцор, ты должен заметить разницу в каждой мышце. Это была идеальная уловка. Перевести разговор в плоскость профессионального любопытства, в область, где Чэнь чувствовал себя экспертом, и задеть его личный, сокрытый интерес. Подозрение в глазах Руи пошатнулось, сменившись тем самым острым, аналитическим блеском, который появлялся, когда он разучивал новую сложную связку. — Ну да… дыхание… оно как будто не только в грудной клетке, а ниже, в животе. Связки будто стали эластичнее. И кожа… — брюнет прикоснулся к своему предплечью. — Она чувствует всё. Температуру воздуха, текстуру ткани… Прикосновения. Последнее слово он произнёс чуть тише, и его взгляд скользнул по Умути, от малиновых волос до босых ног. — Ну так что, — Чэнь усмехнулся, и в этой усмешке снова заиграл знакомый, вызывающий огонёк. Его влюблённость, обычно тщательно скрываемая под слоем шуток и дружеских подколов, в этой новой, обострённой реальности проступала ярче. Ему безумно хотелось прикоснуться. Даже к этой версии Умути. Особенно к этой версии, потому что она была уязвимее, чувственнее, а барьеры между ними казались тоньше. — Давай проверим. На практике. — Например, вот чувствительность ладоней. У девушек она, говорят, выше. — сказал брюнет, сделав шаг вперёд и сокращая дистанцию. Его движения были медленными, как в танце. И, прежде чем красноволосый успел отреагировать, Руи осторожно взял его руку и перевернул ладонью вверх. Большие пальцы мембера мягко, почти невесомо провели по линии жизни на ладони лидера, затем по подушечкам пальцев. Волна мурашек, острая и живая, ударила по всему телу Умути. Ощущение было в десятки раз интенсивнее, чем в мужском теле. Лидер засмеялся. Звук вышел сдавленным, немного нервным, но он превратил его в лёгкую, снисходительную насмешку. — На что это ты намекаешь, дорогой? — продюсер не отнял руку, позволив продолжать, но его глаза сузились, изучая лицо Руи. — Какие такие особенные эксперименты у тебя в голове? Что за фантазии? Чэнь не смутился. Он лишь поднял взгляд, и его глаза, большие и яркие, встретились с глазами Умути. В них не было ни тени шутки. —Самые обычные. Научные. Например… — голос танцора стал тише, интимнее. — Насколько по-другому тело реагирует на близость. Щекотка. Это было так неожиданно, так по-детски и глупо, что красноволосый на секунду потерял дар речи. Пальцы Руи — проворные, цепкие, нашли брешь. Они впились в его чувствительный бок, чуть выше талии, где тонкая ткань футболки не была преградой. Умути взвизгнул. Высоко, пронзительно И захохотал, пытаясь вывернуться, но ноги в новом теле спутались, и он рухнул на кровать танцора, увлекая того за собой. — Прекрати, глупый! — выдохнул Умути, всё ещё смеясь, но в его голосе уже звучал лёгкий, непонятный даже ему самому, испуг. Не от щекотки, а от того, как легко Чэнь перешёл грань. — А что? — Руи приподнялся над ним, опершись на локти. Его волосы занавесили их лица, создав интимный шатёр, глаза блестели озорством, но в глубине, на самом дне, горел тот самый, ненасытный огонь. — Я просто проверяю рефлексы. Они другие, да? Более… отзывчивые. Брюнет знал, что это не так. Вернее, не только так. В балете ему приходилось брать на руки девушек, касаться их талий, бёдер, чувствовать под пальцами тонкую кисею пачек. Это была работа. Техника. Иногда — тяжёлая ноша, в прямом и переносном смысле. Ему говорили: "Держи крепче, будь мужественнее, ты же парень". Ему запрещали движения, считавшиеся "слишком пластичными", "женственными". Преподаватели цокали языком: "Чэнь, ты танцуешь, как девчонка, возьми себя в руки". И он брал. Заковывал свою природную грацию в нарочитую, угловатую мужественность, которая ломала ему душу. И никогда — ни разу — за все эти годы контакта в танце у него не возникало вот этого дикого, простого желания прикоснуться просто так. Так чтобы почувствовать тепло, текстуру кожи, ответную дрожь. Сейчас это желание накрыло с головой. Группа XLOV, созданная Умути, стала для него спасением. Здесь ему не нужно было притворяться грубым. Продюсер видел в нём не "недомужика", а уникальный инструмент. Друг создавал под него такие партии в песнях, такие концепты, что у Руи перехватывало дыхание. Помнилось то самое шоу, где его собственный, искажённый голос, прозвучал в колонках: "Мути, ты так красиво пишешь треки, ты такой гениальный, что я хочу тебя поцеловать". В зале раздались возгласы восторга и смущенные смешки. А Чэнь, сидя на стуле, за спиной красноволосого, лишь чмокал в микрофон, вызывая у лидера, который уже догадался, кто говорит, смущённую улыбку. Это был способ танцора крикнуть о любви, спрятав её под маской шоу. И сейчас, глядя на лицо Умути — другое, но с тем же умным, всевидящим взглядом, — он хотел того же. — Перестань, — сказал Умути тише, и смех с его лица сошёл. Он уловил эту перемену в глазах брюнета. — Руи. Чэнь прикинулся отступившим, сделал вид, что погрузился в созерцание своих ногтей, а сам краем глаза следил за каждым движением друга. Тот, почувствовав передышку, сел на краешек кровати и потянулся за флаконом, видимо, решив его рассмотреть. И в этот момент танцор сработал уже со знанием дела. Он знал, что у лидера, была одна уязвимая точка — под коленкой. Случайно обнаруженная во время одной из изнурительных репетиций, когда они валялись в изнеможении и тыкали друг в друга, как щенки. Сейчас же, в этом новом, обострённом до предела теле, это должно было сработать как кнопка уничтожения. Руи молниеносно опустился на колени перед красноволосым и провёл быстрым лёгким движением пальцев прямо под коленной чашечкой, и эффект превзошёл все ожидания. Умути не просто вздрогнул. Он вскрикнул, подпрыгнул на месте, как кузнечик, и флакон вылетел у него из рук, покатившись под кровать. В этом импульсивном, резком движении лидер инстинктивно втянул живот и выгнулся назад, а его свободная рука рванулась вверх — и мягкая, тонкая ткань его футболки натянулась, на мгновение чётко обрисовав контуры и очертания обьемной женской груди. — Ага! — торжествующе выдохнул брюнет, его глаза загорелись азартом охотника, и он обхватил руками голень красноволосого, помешав ему встать. — Попался! — Отстань, псих! — Умути попытался вырваться, но его новая, непривычная к такой борьбе форма не слушалась. Предательский, нервный смех душил его всё сильнее. — Фига у тебя сиськи! — Чэнь не отпускал его ногу, глядя снизу вверх с наглой, победной улыбкой. — Дай-ка посмотреть. Когда у тебя грудь была мужской, ты не стеснялся футболку снимать! — Потому что это было логично! А это… — лидер замолчал, запыхавшись, а его щёки горели розовым пламенем. — А "это" — интересный эксперимент и еще один подарок мне на прошедший юбилей! — провозгласил Руи. Он понизил голос, и в нём зазвучала не настойчивость, а азартное, заговорщицкое любопытство. — Ну давай. Ты же сам говорил — исследовать новые ощущения. Так давай исследовать! Чисто в сравнительных целях. У меня вот, — он совершенно без стеснения положил ладонь на свою собственную небольшую грудь поверх майки, — так. А у тебя? Нам же для будущих… э-э-э… концептов может пригодиться! Вдруг когда-нибудь придётся играть сестёр-близнецов! Он врал, конечно. Врал так очевидно, нёс такой бред, что это было даже смешно. Но в этой лжи была и доля правды — того самого детского, неудержимого любопытства, смешанного с вожделением. Его пальцы нетерпеливо барабанили по колену Умути. Красноволосый смотрел на танцора, на его сияющие, полные азарта глаза. И напряжение внутри стало медленно таять, сменяясь чем-то другим. В конце концов, это же действительно они. Тот же Руи, с которым он делил одну комнату на шоу выживания. И этот же мальчик сейчас смотрел на него не как на объект желания и как на соучастника величайшего приключения в их жизни. — Ты невыносим, тебе наушников не хватило? — выдохнул Умути, но в углу его рта заплясала та самая, знакомая брюнету, хитрая усмешка. — Зато последователен. Наушники самые лучшие! Я тебя люблю! Но всё равно, пожалуйста, — не отставал Чэнь. — Ну! Хоть одним глазком. Лидер закатил глаза. Потом посмотрел на дверь, будто проверяя, точно ли она заперта. — Ладно, — сказал он так тихо, что это было почти не слышно. — Но только потому, что это… исследование. И только на секунду. — YEEEEEEEEES! — мгновенно воскликнул танцор. Умути глубоко вдохнул. Медленно, будто разминируя бомбу, он взялся за подол своей свободной футболки. Руи замер, затаив дыхание, его игривость на мгновение сменилась почти благоговейным вниманием. Ткань, мягкая и тонкая, поползла вверх, открывая сантиметр за сантиметром. Сначала обнажился плоский живот с соблазнительным пирсингом на пупке. Затем — нижняя часть грудной клетки, где рёбра уже не проступали так резко, а кожа казалась нежной, почти сияющей. И наконец — нижний изгиб груди, соблазнительная, пологая округлость, обещающая большее. Но ровно на том месте, где должны были открыться самые сокровенные детали, движение остановилось. Край футболки замер, грубо скрывая соски, оставляя лишь намёк на их существование под тканью. — Дальше не будет, — голос лидера прозвучал хрипло, но твёрдо. Он смотрел в сторону, его щёки пылали. — Это… это уже слишком. "Слишком". Это слово сработало как красная тряпка. Всё напряжение, всё нетерпение, вся накопленная за годы сдержанная жажда в Руи вырвалась наружу одним резким, яростным порывом. — Слишком?! — его новый, высокий голос сорвался на крик, лишённый всякой игривости. В нём звучала чистая, животная настойчивость. — МЫ УЖЕ ЗАШЛИ СЛИШКОМ ДАЛЕКО! Чэнь не думал. Он действовал. Одним стремительным движением он рванулся вперёд, обрушившись всем весом на Умути. Тот, застигнутый врасплох с лёгким вскриком рухнул на спину на кровать. Прежде чем он успел сгруппироваться или оттолкнуть, пальцы танцора впились в ткань на груди красноволосого и с силой рванули вверх, к горлу. Ткань, грубо натягиваясь, на мгновение ослепила лидера, натянувшись ему на лицо, а затем сползла, собравшись складками под мышками и на шее. Он оказался обнажённым по пояс, грудь была полностью открыта прохладному воздуху и жгучему взгляду. И это ощущение — внезапное, тотальное обнажение, — парализовало его. И тут же, как по проводам, ударила ответная реакция. Не из разума, а из самых глубин нового, незнакомого тела. В низу живота, в самой тазовой области, дрогнула и зажглась острая, пульсирующая волна тепла. Мышцы бёдер напряглись, и он почувствовал, как между ними стало тепло и влажно — ещё одно шокирующее, чисто женское отличие, о котором он раньше только смутно догадывался. — Отпусти! — голос Умути прозвучал хрипло и слабо, лишённый привычной командирской силы. Лидер попытался вырваться. Но Руи был быстрее и, в ярости желания, сильнее. Его пальцы — теперь не просто цепкие, а стальные — сомкнулись вокруг тонких, изящных кистей красноволосого и с силой припечатали их к матрацу по бокам от его головы. И это, чёрт возьми, вызвало в Умути новую, ещё более сильную волну предательского возбуждения. На ощущение физического ограничения и потери контроля его новое тело отозвалось не паникой, а сокрушительным приступом сладострастия. Лидер в ужасе поднял взгляд, встретившись глазами с брюнетом, который нависал над ним. Это был взгляд, полный тяжёлого, неотрывного, пожирающего желания. Чэнь изучал его, как изучают долгожданную и внезапно добытую драгоценность. Его глаза скользили по обнажённой груди, по напряжённому животу, по пирсингу, по сведённым ногам, и в этом взгляде не было ничего, кроме голой, неприкрытой алчности и восхищения. И от этого взгляда, от его тяжести и интенсивности, у Умути перехватило дыхание. В горле встал ком, а низ живота сжался от новой, ещё более мощной пульсации. Стон застрял где-то в груди, вырвавшись лишь сдавленным вздохом. Он ненавидел эту потерю контроля, эту предательскую влажность между ног, эту дрожь в коленях, это желание не вырваться, а наоборот — быть поглощённым этим вниманием. Чэнь, казалось, читал его по этому дрожащему телу. Он медленно, не отпуская запястий, наклонился ниже, и дыхание, тёплое и неровное, коснулось кожи лидера где-то между ключицами. Брюнет замер, и весь мир сузился до этого маленького, совершенного пространства между ними. Воздух перестал поступать в лёгкие, будто его выкачали мощным насосом. В ушах зазвенела тишина, густая и пульсирующая в такт его бешеному сердцебиению. Руи видел не просто грудь. Он видел шедевр, возникший из самого неожиданного алхимического эксперимента. Небольшая, но идеально очерченная, с такими плавными, чистыми линиями, будто её выточил скульптор, одержимый поиском абсолютной гармонии. Кожа была бледной, но с тёплым, живым подтоном слоновой кости. И на этом фоне — ареолы нежно-розового, почти персикового оттенка, небольшие, с идеально очерченными краями. А сами соски были чуть темнее, насыщенного, будто спелого ягодного цвета, и уже поднялись от холода и шока, превратившись в маленькие, твёрдые бутончики, умоляющие о прикосновении. Волна возбуждения прокатилась по собственному телу танцора, но странным, непривычным образом. Не локализованно, а разлито, будто горячий сироп вылили ему под кожу. Жар разошёлся от грудины вниз, к животу, заполнил бёдра, заставил ноги слабеть. Между его собственными ногами тоже пробежала странная, тёплая и влажная волна — отклик его временной женской физиологии на визуальный стимул невероятной силы. Руи никогда не думал, что вид женской груди — а точнее, вид этой груди на этом человеке — может вызвать такую бурю. Взгляд брюнета, тяжёлый и пожирающий, поднялся с груди на лицо Умути. Он видел испуг, растерянность глазах, которые теперь казались ещё больше и ярче. Видел, как губы, приоткрыты от прерывистого дыхания. И этот вид — могущественный, контролирующий всё продюсер, в состоянии полной телесной капитуляции и смущения — был сильнейшим афродизиаком из всех возможных. — Ты… — голос танцора сорвался, он был хриплым, полным того же голода, что бушевал внутри. Он всё ещё держал запястья Умути, пригвождённые к кровати. — Ты самое прекрасное и невозможное, что я когда-либо видел. Его большой палец, почти сам по себе, потянулся вниз и провёл, не касаясь, в сантиметре от напряжённого соска. Руи наблюдал, как кожа груди тут же покрылась мурашками, как ареола, казалось, стала ещё темнее от прилива крови. — Я не могу не прикоснуться, — прошептал брюнет. Словно преодолевая невидимый барьер, Чэнь медленно, почти с благоговением, отпустил запястья Умути, его пальцы впервые коснулись нежной кожи груди. Для красноволосого это стало каскадом невыносимых ощущений. Тепло рук Руи, шероховатость подушечек его пальцев, невесомый вес ладоней — всё это обрушилось на гиперчувствительную кожу лидера. Он ахнул, и звук сорвался в низкий, сдавленный стон, который он безуспешно пытался подавить, закусив губу. Тело выгнулось навстречу прикосновению, совершенно против воли Умути. Его собственные руки, до этого беспомощно сжатые в кулаки, рванулись вверх, чтобы напасть. Пальцы, ставшие длиннее и проворнее, впились в край майки танцора и без всяких церемоний, грубо и жадно, забрались под неё. Ладони скользнули по рёбрам, по тонкой, напряжённой талии, и впились в небольшую, но упругую грудь брюнета. Чэнь замер. Его колени, на которые он опирался, внезапно подкосились. По телу пробежала долгая, пронизывающая дрожь, заставившая его слабо ахнуть. Волна наслаждения ударила не только в грудь, но и в низ живота, разливаясь горячими спазмами по внутренней поверхности бёдер. Его собственные, скрытые под майкой соски затвердели до боли, и каждое микродвижение пальцев лидера отзывалось в них резким, сладким ударом. Глаза Руи невольно закатились под веки, дыхание перехватило. — Ах… ты… — брюнет выдохнул, и его голос был полон шока и восторга. Умути, почувствовав эту мощную, вибрационную дрожь под своими ладонями, ощутив, как напряглось и откликнулось тело на нём, почувствовал прилив тёмного, властного удовлетворения. Красноволосый сжал грудь чуть сильнее, уже не изучающе, а присваивая, проверяя её форму и отзывчивость. Его собственное дыхание стало прерывистым, а взгляд, полный вызова и внезапно проснувшейся жадности, встретился с полузакрытыми глазами танцора. — Нечестно, — прошептал Умути хрипло, его губы были так близко к губам Руи, что их дыхание смешивалось. — Я тебя ещё даже не видел. А ты вон что со мной творишь. Руки, только что ласкавшие грудь брюнета под тканью, вцепились в подол его майки. Лидер рванул ткань вверх, и Чэнь, застигнутый врасплох волной собственного ощущения, лишь на мгновение поднял руки, позволив сорвать с себя покров. Майка полетела в сторону, и они оказались обнажёнными по пояс друг перед другом, кожа к коже, жар к жару. Все мысли о дружбе, о группе, о последствиях испарились, сожжённые этим взаимным желанием. Медленно, как в трансе, Руи наклонился ниже. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу на груди Умути. Он остановился в сантиметре, наслаждаясь тем, как всё тело под ним вздрогнуло в предвкушении, как соски стали ещё твёрже, почти болезненно выступая. — Руи… — имя сорвалось с губ лидера как предупреждение, как мольба и полная капитуляция. Чэнь выдохнул, и этот тёплый воздух обволок самый кончик соска красноволосого, заставив того выгнуться со стоном, который он уже не мог сдержать. Влажность между собственных ног стала почти невыносимой, пульсирующей в такт бешеному сердцебиению. Губы наконец коснулись кожи. Умути стало больно. Это была странная, глубокая, внутренняя боль, спазм где-то в самой глубине, в том новом, незнакомом месте, которое отчаянно пульсировало влажным теплом. Будто туда что-то проникло без спроса, но не физически, а самим фактом этого немыслимого, запретного возбуждения. И следом за болью, смешиваясь с ней, по низу живота разлилось приятное покалывание, будто под кожей лопались тысячи крошечных пузырьков шампанского. Шершавый, тёплый кончик языка Руи скользнул по напряжённому бугорку ареолы, и лидер взвыл. Звук был сдавленным, диким, вырвавшимся из самого нутра. А затем брюнет взял его сосок в рот. Медленно, с каким-то почти ритуальным сосредоточением, начал посасывать, лаская кончик языком. Вторая рука танцора, тем временем, сжимала и мяла другую грудь. Откуда в нём это знание? Эта уверенность в силе нажима, в том, как перебирать пальцами, вызывая волны невыносимого блаженства? Он никогда не был с девушкой. Это было глубинное, первобытное знание, всплывшее из самых тёмных уголков желания, направленное на одного-единственного человека. Не на женщину. На Умути. Лидер всё сильнее тёк. Стыдная, горячая влага пропитывала ткань его шорт, и с каждым движением языка Руи пульсация внизу, становилась всё нестерпимее. Неужели девушки испытывают такое? Весь этот спектр — от пронзительной боли где-то внутри до сладких судорог в животе, только от того, что кто-то касается ртом их груди? Чэнь тем временем тоже тонул в своих ощущениях. Каждый стон, вырывавшийся из груди красноволосого, каждый вздрагивающий спазм его тела под руками и губами действовал на него, как наркотик. Ему самому хотелось стонать, в голос, дико и без стыда. Собственное тело отвечало зеркально: между ног была такая же пульсирующая, жадная до внимания пустота, которая одновременно и ныла приятной, глубокой болью и требовала заполнения. Он еле стоял на коленях, согнувшись над грудью Умути, и его собственные бёдра непроизвольно двигались, ища трения, облегчения, чего угодно. Задыхаясь, от этого всепоглощающего желания, лидер выдохнул слова, прежде чем мозг успел их остановить. Его голос был хриплый, пропитанный тем самым бредом, что поднимался из раскалённого низа живота. — А давай… посмотрим… что у нас там… внизу, — Умути тяжело дышал, глядя в потолок, но его пальцы уже нащупывали пояс своих шорт. Разум отключился. Ему было все равно. Все равно на приличие, на будущее, на то, что Руи никогда не видел даже его обычный, мужской член. Сейчас эта тайна казалась смешной. Если он показывает ему свою грудь, свои стоны, свою дрожь, то почему бы не показать и это? Красноволосый приподнялся на локтях, его взгляд, мутный от наслаждения, встретился с глазами друга. И, не отводя взгляда, Умути начал стягивать с себя шорты вместе с бельём. Движение было неуклюжим, ему мешали его же собственные сведённые от возбуждения ноги, но он был настойчив. Ткань сползла с бёдер, обнажив его полностью. В груди танцора резко, до тошноты, защемило. "Боже, что сейчас происходит? Он правда позволит это увидеть?" Чэнь никогда не видел такого в реальной жизни. Только в анатомических схемах или на пиксельных изображениях. А сейчас перед ним, трепещущее и влажное от возбуждения, было самое сокровенное, что может быть у этой временной версии Умути. Разум отказывался обрабатывать это. Брюнет действовал как под гипнозом, его руки потянулись к поясу собственных штанов, и он механически стянул их, оставаясь лишь в своих простых мужских боксерах. Продюсер словно очнулся на секунду. Его взгляд упал на грудь Руи. Она была прекрасна — небольшая, с острыми, тёмными сосками, поднявшимися от всего этого безумия. И Умути, движимый внезапной жаждой, притянул брюнета за руку к себе. Лидер приник губами к шее, чувствуя, как бьётся дикая пульсация под кожей. Его губы, его язык скользили ниже, по ключице, к соску, который он раньше только сжимал. И он начал ласкать его ртом, с той же наглостью, с которой Чэнь ласкал его самого. Руи бесстыдно, громко застонал, волна жестокой, сладкой боли пронзила его, и он почувствовал, как течёт ещё больше, пропитывая ткань своих трусов, делая её прозрачной и липкой. Дрожащей рукой он взял Умути за подбородок, заставив его оторваться от своей груди. Их взгляды встретились — оба дикие и потерянные. Чэнь приоткрыл пальцем нижнюю губу красноволосого и впился в него своим ртом. Волна чистейшего электрического тока ударила их обоих, заставив вздрогнуть с синхронным, глухим стоном. И когда их языки наконец соприкоснулись, начав свой влажный, неистовый танец, у лидера снова, будто в ответ на этот глубокий контакт, дёрнулось и заныло глубоко во влагалище, отдавая тупой, ноющей болью, которая была неотделима от удовольствия. Это было невыносимо. Взгляд брюнета, оторвавшись от полуоткрытых губ Умути, медленно пополз вниз. Он скользнул по пирсингу, задержался на дрожащих внутренних поверхностях бёдер и, наконец, упал туда, куда его невольно тянуло все эти долгие, мучительные минуты. То, что он увидел, было за гранью любого рационального понимания. Это было пугающе, нереально красиво. Идеальные, аккуратные половые губы нежно-розового, почти лепесткового оттенка. Совершенно гладкие, без единого волоска. Это означало только одно: как и его оригинальный член, эта часть его анатомии была безупречной, ухоженной до мелочей. "Похоже, у него и там сделан лазер", — промелькнула абсурдная, оторванная от реальности мысль. Но добивало, сводило с ума не это. Прозрачная и тягучая смазка обильно смачивала складки, поблёскивая в тусклом свете, и каплями, медленными и манящими, стекала вниз, в тёмную, тайную ложбину между ягодиц. Картина была настолько откровенной, настолько невиданной и от этого бесконечно эротичной, что у Руи в глазах потемнело. Запах ударил в нос, сильный, острый, совершенно новый. Сладковатый, но с кислинкой, животный и в то же время чистый. Этот аромат был воплощением самой плоти, самой жизни, самого желания, и он мгновенно впитался в сознание танцора, став неотъемлемой частью этого момента. Умути тоже чувствовал этот запах, свой собственный, смущающий и дурманящий. И от этого, и от изучающего, почти не мигающего взгляда Руи у него плыла голова. Чтобы не потерять последние остатки контроля, он приподнялся на локтях, и слабая, вымученная улыбка тронула его пухлые губы. — Ну как тебе? — голос прозвучал сипло, но в нём была попытка вернуть ту самую, привычную властную ухмылку. Чэнь медленно поднял глаза на друга. В его взгляде не было насмешки. Было благоговение, шок и жгучее любопытство. —Очень красиво, — честно выдохнул брюнет, и его собственный голос дрогнул. — Интересно… как там всё устроено. Умути полулежал, полусидел, опираясь спиной на груду подушек, его ноги были раздвинуты в стыдливой и в то же время вызывающей позе. Он чувствовал, как воздух комнаты касается самой интимной, мокрой части его нового тела, и от этого в низу живота пылал огонь, смешанный с леденящей дрожью. "Господи, Руи, сделай ты уже со мной что-нибудь, хватит смотреть," — проносилось в голове, но вместо слов он лишь закусывал губу до боли и намеренно разводил колени еще шире. — Ну, раз тебе так интересно, — голос красноволосого прозвучал надтреснуто, но с привычной, едва уловимой издёвкой. — Любуйся. Изучай. А то когда ты теперь ещё такое увидишь? Чэнь, подползая ближе, не мог сдержать ухмылки. "Какой же ты упрямый. Даже сейчас, в таком… положении, пытаешься строить из себя крутого." — Мысль была полна странной нежности и торжества. — "Ну ничего. Сейчас я это исправлю." Главный танцор устроился между раздвинутых ног своего лидера, опустившись на живот и опираясь на локти, чтобы его лицо оказалось в сантиметрах от того, что он так жаждал рассмотреть. Его дыхание, горячее и неровное, обжигало внутреннюю поверхность бёдер Умути. — Так лучше видно, — пробормотал Руи, как будто объясняя что-то очевидное, и его пальцы, всё ещё дрожащие от волнения, потянулись вперёд. Брюнет аккуратно, с двух сторон, раздвинул большие половые губы пальцами. Кожа была невероятно гладкой, упругой и обжигающе горячей. Под натяжением малые половые губы, нежно-розовые и влажные, сами раскрылись, обнажив то, что скрывали. Перед взором танцора предстала узкая, влажная щель, блестящая от обильной, прозрачной смазки. Чуть выше, под маленьким, набухшим капюшончиком, прятался клитор — крошечный, похожий на бутон жемчужно-белого оттенка, нежный и, судя по всему, невероятно чувствительный. Всё было залито этой влагой, которая медленно сочилась изнутри. И запах чистый аромат возбуждения снова ударил Руи в лицо, когда он невольно глубоко вдохнул. От этой картины у него самого закружилась голова, и он почувствовал, как его собственное тело отвечает новой, позорной волной тепла и влаги. Умути, глядя сверху на эту сцену — на свою собственную наготу, на сосредоточенное, заворожённое лицо брюнета между своих ног, на его пальцы, которые так властно раздвигали его, — не мог сдержать дрожи. Его ноги, широко разведённые, затряслись от напряжения. Влажность между ними стала почти болезненной, пульсирующей в такт бешеному сердцебиению. — Ну что? — выдохнул лидер, и в его голосе не осталось ни намёка на иронию, только хриплое, сдавленное нетерпение и смущение. — Что ты там так рассматриваешь? Чэнь поднял на него глаза. Его взгляд был тёмным, полным такого сосредоточенного желания, что у Умути перехватило дыхание. — Всё, — тихо, но отчётливо сказал Руи. Его большой палец, всё ещё придерживающий губу, осторожно сместился чуть выше и едва коснулся, просто скользнул, по тому самому капюшончику, прикрывающему клитор. На прикосновение к клитору — лёгкое, как дуновение, но попавшее точно в эпицентр всей этой нервной бури — красноволосый вздрогнул всем телом. Стон, который он пытался задавить в горле, вырвался с таким сильным спазмом, что он чуть не захлебнулся им, закашлявшись от нехватки воздуха. Его глаза, широкие от шока, метнулись к танцору. А тот в ту же секунду убрал палец, оставив только жгучую, пульсирующую пустоту. И прежде чем Умути успел понять, выразить протест или облегчение, он увидел, как Руи резко, вызывающе и максимально высунул свой розовый, влажный язык. Брюнет смотрел прямо в глаза, и в его взгляде не было ни сомнений, ни вопросов. Была только наглая, животная решимость и безумное любопытство. "Неужели он"… И… Да. Мысль не успела догнать и осмыслить, а тело уже отреагировало новым, мощным спазмом ожидания. Чэнь, не отводя взгляда, наклонился. Его язык — широкий, тёплый и мокрый начал медленно, с невероятной, исследующей чёткостью, вести от самой промежности вверх. Он прошёлся по всей длине влажной щели, слизывая смазку, ощущая под собой каждую складку, каждую дрожь. И когда язык, наконец, прошёлся по самому клитору, уже набухшему и невероятно чувствительному, Умути не выдержал. Грудь лидера стала быстро-быстро подниматься, дыхание превратилось в серию коротких, беспорядочных вздохов. Весь мир сузился до этого места, до этого языка, до этого взгляда. Из полуоткрытого рта Умути, вырвался протяжный, низкий, почти рыдающий стон, в котором было всё: и шок, и стыд, и невыносимое наслаждение. Ноги затряслись так сильно, что он потерял всякий контроль над ними. Руи, не отрываясь, лишь обхватил его бёдра руками, фиксируя их. Его ногти впились в нежную кожу внутренней поверхности бёдер, оставляя тонкие отметины. Эта смесь боли и абсолютного удержания добила красноволосого. Он выгнулся, руки вцепились в простыни, а в голове гудел только один белый шум. Влагалище судорожно сжималось и разжималось, умоляя о заполнении. Каждое движение языка брюнета лишь подливало масла в огонь, обостряя эту внутреннюю, томительную муку. Чэнь и не собирался останавливаться. Кто знал, что "девушка" - Мути окажется настолько вкусной? Этот сложный, чистый, солоновато-сладкий вкус смазки сводил с ума. Ему хотелось ещё этой вязкой влаги на языке. Носик то тёрся о нежный, набухший клитор, то надавливал на него, а язык работал с жадной, хищной целеустремленностью, слизывая смазку снова и снова, проникая всё глубже и глубже. Рука Умути сама нашла голову Руи и вцепилась в его чёрные волосы. Пальцы перебирали пряди, ощущая их шелковистость, а затем впились в корни, чтобы притянуть сильнее и глубже, но облегчение не наступало. Напротив. От этой стимуляции, от этой жадности танцора смазки начало выделяться только больше. Она уже не просто сочилась — она текла на кровать, тёплыми, щедрыми потоками. Чэнь чувствовал, как его подбородок утопает во влаге, как она скапливается в ложбинке у его горла. Этот потоп, этот явный, физический признак экстремального возбуждения лидера, доводил и его самого до исступления. Собственное тело горело, а между ног пульсировала такая же навязчивая, влажная пустота. Но сейчас всё его внимание, вся его вселенная была здесь, между дрожащих бёдер Умути, в этом море вкуса, запаха и безудержных, сдавленных стонов. Брюнет был готов утонуть в этом полностью. И, судя по железной хватке на голове, красноволосый был готов утопить его вместе с собой. С силой, которой Умути сам от себя не ждал, он оторвал голову Руи от своей промежности. Тот ахнул от неожиданности, его губы и подбородок блестели влагой. Лидер, не давая опомниться, схватил его за лицо и впился в губы поцелуем — диким, терпким от его же собственного вкуса, полным отчаяния и требовательности. Используя момент неожиданности и остатки адреналиновой силы, он перевалил танцора на спину. Тот упал на подушки с глухим стоном, его глаза были полны шока и вопроса. Умути не стал ничего объяснять. Его пальцы вцепились в пояс боксеров Руи и одним резким движением стянули их. То, что он увидел, было лучше любых его представлений. Чэнь был такой же гладкий, безупречный, и... невероятно мокрый. Его возбуждение было явным, физическим, почти осязаемым. Лидер не выдержал. Умути раздвинул ноги брюнета, прижимая их к его же животу и груди, раскрывая полностью, без церемоний и нежностей. Красноволосый, не медля ни секунды, опустился между ними, начав сразу, жадно исследовать своим языком. Его язык сразу нашёл то же самое, что сводило с ума его самого — клитор Руи, крошечный, твёрдый бутончик. Умути ласкал его, то быстро и настойчиво, то замедляясь, ощущая, как под ним всё тело содрогается. А затем, повинуясь своему внутреннему голоду, он всовывал язык глубже, пытаясь ощутить вкус и текстуру каждой складки, каждой дрожащей мышцы, слизывая потоки смазки, которые казались ещё слаще и обильнее, чем его собственные. Чэнь не скупился на стоны. Он задыхался в них, его руки вцепились в простыни, а голова была запрокинута. Стоны превращались в сдавленные крики, в рыдания, в бессвязное бормотание, в котором снова и снова проскальзывало имя: "Умути… Уму… Уму.. ти..ти,....пожалуйста…". Тело танцора дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, ноги, прижатые к груди, напрягались и расслаблялись, а пальцы ног судорожно сжимались. Умути действовал с хищной, сосредоточенной методичностью. Он не просто наслаждался — он учил. Каждым движением языка, каждым изменением ритма он будто говорил: "Смотри, вот как это делается. Вот как сводить с ума." Лидер вылизывал Руи с таким знанием дела, будто всегда умел это делать. Он работал над клитором безжалостно, но умно. Несколько быстрых, точных взмахов языком — и брюнет вздрагивал, его стоны становились выше, ноги начинали мелко дрожать. И тут Умути останавливался, отводя язык, но это была передышка, хитрая пауза, чтобы возбуждение не угасло, а накопилось, стало томительным, невыносимым. В эти секунды его язык скользил ниже, глубоко в щель, набирая смазку, ощущая её вкус. И этого было достаточно, чтобы Чэнь выл от нового, непривычного ощущения заполненности, и чтобы смазки становилось ещё больше. Новое прикосновение языка к клитору, уже отдохнувшему и ставшему в разы чувствительнее, ощущалось как удар тока. Танцор взвизгивал, и его тело выгибалось дугой. И так Умути искал ритм. Находил его методом проб, слушая, как дыхание Руи сбивается, как тряска в его ногах из эпизодической превращается в постоянную, мелкую дрожь, не стихающую даже в паузах. И когда этот ритм был пойман, когда всё тело брюнета пело одну вибрационную ноту, — лидер ускорялся. Руи было так хорошо, что это выходило за грань любого понимания. Он такого никогда не испытывал. "Уже просто ради этого стоит быть девушкой", — пронеслось в его помутневшем сознании. Каждая клетка кожи ощущала всё: и шероховатость простыни под спиной, и влажный жар дыхания Умути, и это фокусированное, божественное мучение между ног. Чэнь уже сам, сжимал и фиксировал свои бёдра руками, будто боялся, что его разорвет на части от этих ощущений. Этим немедленно воспользовался красноволосый — одной рукой он захватил его грудь, начав стимулировать сосок, крутя и зажимая его между пальцев, добавляя новый, шокирующий поток ощущений. Руи больше не выдержал. Тряска превратилась в спазмы — резкие, неконтролируемые, будто его несколько раз подряд били током, выбивая душу из тела. Он кончил — не спермой, а целой вселенной внутренних вспышек, волной сокрушительного удовольствия, которое вырвалось из него тихими, пронзительными писками, смешанными с рыдающими стонами. Танцор задыхался, в глазах потемнело, мир уплыл. Но Умути не останавливался. Стимуляция продолжалась. И теперь, в состоянии пост-оргазмической гиперчувствительности, каждое прикосновение языка было болью. Острой, пронзительной, невыносимой. — Ах… нет… стой… хватит… — залепетал Чэнь, пытаясь отползти, но его тело было слабым, размягчённым. Тогда, собрав последние силы, он взял лидера за плечи и положил на себя, прижимая к своей потной, дрожащей груди. И, чтобы остановить этот безумный рот, чтобы вернуть хоть каплю контроля и нежности в этот хаос, Руи взял лицо Умути в свои ладони и впился в его губы глубоким, измученным, благодарным поцелуем. В голову танцора, затуманенную наслаждением и этой новой, сладкой усталостью, пришла идея. Наглая, дерзкая, идеально подходящая для их безумной ситуации. Пока они ещё в этих телах. Чэнь, тяжело дыша, усадил непонимающего друга и заставил его опереться на руки позади себя. Потом ловко развёл ноги красноволосого и устроился напротив, зеркально, прижимаясь своей влажной, чувствительной киской к его такой же. Поза "ножницы", такая разрекламированная, такая откровенно лесбийская в массовой культуре. Они никогда не думали, что попробуют её, будучи собой. Началось трение. Две гладкие, мокрые вагины встретились. Ощущение было странным, непривычным, но чертовски приятным. Тепло, влага, упругая нежность. От этого в сосках закололо с новой силой, будто их соединяли невидимые провода. Их смазка смешивалась в один липкий, сладкий поток. А гладкость кожи, отсутствие волос, превращалось в оружие, дарящее невероятно скользящее, лёгкое удовольствие. В животе у обоих снова закружились бабочки, но теперь это было иначе — более синхронно, более едино. Окончательно добивал взгляд — глаза в глаза. Видеть своё отражение в другом человеке, переживающем то же самое, чувствовать эту синхронную дрожь… Они потянулись друг к другу, сливаясь в глубоком, влажном поцелуе, в котором был их вкус и общее безумие. Поза была приятной, объединяющей… но неудобной. Похоже, Руи придётся придумывать ещё идеи. Помочь Умути кончить в таком положении казалось нереальным. И в этот момент, как по заказу, начало происходить, то чего Чэнь явно не ожидал. Ощущения в теле лидера резко сменились. Магия "Gumiho Yangji" начала отступать. Нежная, отзывающаяся на дуновение кожа груди становилась плотнее, менее отзывчивой. Тело, только что гибкое и плавное, снова обрело жёсткую, собранную осанку. Внутри, в самой глубине, где ещё секунду назад пульсировала влажная, жаждущая щель, теперь формировалась знакомая, плотная структура. Грудь, уплощалась, мягкие ткани словно втягивались, превращаясь в знакомые плоские, мышечные плоскости грудной клетки. Мышечный каркас, вновь напрягся, обозначив привычный рельеф плеч, предплечий, пресса. Умути замер, его глаза расширились. Он смотрел на брюнета, который всё ещё был девушкой, чьи тёплые, влажные половые губы прижимались к тому, что только что начало принимать свою обычную, мужскую форму. Диссонанс был оглушительным. Он чувствовал, как сила приливает к мышцам, как дыхание становится глубже, как исчезает та самая, сводящая с ума разлитая чувствительность. Продюсер снова был им. Мужчиной. Сладкая тяга быть наполненным, исчезла, сменившись конкретным, физическим, знакомым давлением набухающей плоти. Руи, увидев, как знакомое тело изменилось, отполз назад от неожиданности и шока. Его женская форма содрогнулась. Танцор был ошеломлён скоростью перемен и тем, что наконец увидел то, о чём давно, тайно мечтал. Перед ним был Умути — настоящий, привычный, но в состоянии такой нагой, такой животной уязвимости, в какой он никогда не видел, а внизу стоял его возбуждённый член, блестящий от следов их общего безумия. Брюнету снова стало больно — та самая, знакомая за последние часы, глубокая, ноющая боль во влагалище, которое всё ещё было влажным и готовым. Сердце забилось чаще и защемило от странной смеси страха, благоговения и неутолимого желания. Он не мог оторвать глаз. Чэнь, с удивлением обнаружил, что ему всё равно, что он всё ещё девушка, а Умути — уже нет. Всё равно на логику, на магию, на последствия. Вопросов и страха не возникло — их смыла новая, более мощная волна вожделения. Он забыл, что лидер его обманул. Что тот второй пшик на его шею был не случайностью, а расчётом. Умути предвидел? Надеялся? Чувствовал в крови, что их занесёт именно сюда, к этой точке, и заранее обеспечил себе лишние полчаса преимущества? С хитрой, хищной улыбкой, той самой, что бывала у него в студии, когда он находил идеальный аккорд, красноволосый пополз к Руи. Возбуждение стояло колом, влажное от смеси их смазок, как физическое доказательство их общих грехов. Он вывернул ситуацию в свою пользу, как всегда. И теперь приближался к танцору, который, заворожённый, уже ждал того, чего жаждал больше всего на свете. Умути поцеловал брюнета, но этот поцелуй был другим. Не таким жадным, как раньше. Успокаивающим, заискивающим, замаливающим вину. Лидер улыбался прямо в губы, чувствуя свою победу — победу не над Руи, а над обстоятельствами, над магией, над их собственной нерешительностью. Он был уверен: Чэнь согласится. Умути мягко, но неуклонно развернул танцора и поставил его на четвереньки. Поза была унизительной и бесконечно интимной. Красноволосый пристроился сзади, его возбуждённый член горячий и твёрдый прижимался к мокрой промежности Руи, скользил по ней, собирая на себя остатки смазки. Лидер наклонился к уху друга, губы коснулись раковины, и он зашептал, обжигая кожу дыханием. — Прости, моя прекрасная бабочка… — голос Умути был низким, хриплым от желания, но в нём звучала странная, почти искренняя нежность. В то же время его ладонь легла на горло брюнета, не сдавливая, а просто фиксируя, обозначая власть. — Мне тоже нужно кончить. Руи и не нужны были извинения. В его голове, захлёстываемой новой, более мощной волной вожделения, стучала только одна мысль: "Да. Возьми меня целиком." Он просил этого всем своим существом — каждым вздрагиванием влажных от предвкушения бёдер, каждым прерывистым выдохом, каждой каплей смазки, которая обильнее стекала по внутренней поверхности его ног, готовя тело к вторжению, которого он так отчаянно жаждал. Извинения Умути были пустым звуком на фоне этого всепоглощающего "да", которое Чэнь кричал всем своим телом. Каждое ощущение обрушивалось на брюнета волной, накрывая с головой. Губы Умути, прижимающиеся к его шее, — не целовали, а как бы прожигали кожу, оставляя незримые отметины. Другая рука — та, что сжимала его ягодицу, впиваясь пальцами в нежную плоть, а затем скользила по изгибу талии, будто измеряя, насколько хрупким он стал. Лидер не спешил. Он лишь водил твёрдым, мощным членом по мокрой промежности, по самой входной щели, дразня невыносимо чувствительный клитор, но не входя. Каждое такое движение заставляло Руи вздрагивать и стонать, его спина выгибалась, а внутренние мышцы судорожно сжимались впустую. — Пожалуйста… — вырвалось у танцора хриплым голосом. Это было уже не мыслью, а молитвой, выдавленной из самой глубины дрожащего тела. И Умути, наконец, начал осуществлять задуманное. Кончик его члена упёрся во влажный, податливый вход. На секунду было сопротивление — тело, никогда не знавшее ничего подобного, инстинктивно сжалось. Но возбуждение и обильная смазка сделали своё дело. Красноволосый надавил — не резко, а медленно, неумолимо, дразняще. Ощущения для Руи были сокрушительными. Он почувствовал, как его нежные, влажные складочки внутри растягиваются, обхватывая огромный член. Чувство растяжения было острым, почти болезненным, но тут же тонуло в шквале другого — чувства заполненности, тотальной, до самого предела. Та самая мучительная пустота, что терзала его все это время, внезапно исчезла, вытесненная живой, горячей, пульсирующей плотью Умути. Его рот раскрылся на немом выдохе, из которого потом, с задержкой, вырвался долгий, дрожащий стон. Глаза закатились, веки сомкнулись, и под ними задергались зрачки. Это была сладостная, желанная боль, смешанная с таким глубоким удовлетворением, что слёзы выступили на ресницах. Умути же в этот момент закусил губу, чувствуя, как его член погружается в невероятно тесное, обжигающе влажное и непостижимо узкое пространство. Ощущение было оглушающим. Он внутри того самого Руи, своего танцора, своего друга, человека, чьи тайные взгляды он ловил годами. И сейчас этот человек, в этой невероятной, временно-женской форме, принимал его с такой полной, такой шокирующей самоотдачей. Это добивало сильнее любого физического удовольствия. Им обоим было немного больно — ему от сжатия, брюнету от растяжения. Но вместе с тем — невероятно, головокружительно приятно. Лидер замер, давая танцору привыкнуть, наслаждаясь каждой дрожью, каждым сжатием мышц вокруг себя, чувствуя, как его собственная победа и власть смешиваются с бездонной нежностью. С низким и сдавленным стоном Умути начал двигаться. Первые толчки были осторожными, будто он сам ощупывал границы этой новой, немыслимой реальности. Для Руи постепенно, с каждым движением, с каждым новым проникновением, боль сама собой ушла, растворилась, превратившись в нечто иное. Движения красноволосого стали чаще, глубже, увереннее. Каждый толчок достигал такой глубины, что Чэнь чувствовал, как что-то внутри, в самой дальней точке, упирается, отдаётся глухим, резонирующим ударом. "Почему он такой большой?" — промелькнуло панически в голове, но тело лишь отвечало новой волной смазки и судорожным, блаженным сжатием. Умути, теряя остатки контроля, обхватил ягодицы Руи, впиваясь пальцами в упругую плоть, и ускорился. Его стоны стали громче, отрывистее. Брюнет тоже стонал, но иначе — высоко, прерывисто, почти плача от переполняющих ощущений. — Стой… ах… ах… я… Я хочу сама! Я сам должен… довести тебя, — захлёбываясь, выдохнул Чэнь. Он запнулся, осознав своё слово. "Сама". Оно вырвалось само, продиктованное не разумом, а этой новой, временной сущностью, которая уже успела встроиться в его самоощущение. Лидер нехотя, с глухим стоном неудовлетворённости, остановился, но не отстранился. Он оставался внутри, и это постоянное, пульсирующее присутствие было почти хуже движения. Умути наклонился к уху танцора, и в голосе, хриплом от возбуждения, прозвучала хищная, полная едкой насмешки ухмылка. — Сама? — он растянул слово, будто пробуя его на вкус, намекая всей интонацией на ту путаницу, в которую попал Руи, на его мгновенное, инстинктивное принятие женского местоимения. Потом, с театральным вздохом, Умути откинулся на подушки, выходя из брюнета. Потеря тепла и заполненности заставила того ахнуть. Лидер раскинулся, его член стоял колом, блестящий и влажный, явное доказательство его неудовлетворённого состояния. Он облизнул губы — медленно, призывно, его взгляд, полный вызова и тёмного веселья, был прикован к Руи. — Ну давай, тогда… сама, — произнёс красноволосый, и в этом слове теперь звучал не просто намёк, а открытый, дерзкий вызов. Он предлагал не просто сменить позицию, а предлагал танцору принять свою новую роль до конца, взять на себя ответственность за финал этого безумного танца. Чэнь хитро ухмыльнулся, закатив глаза и пополз к Умути. Его движения в этой новой форме были змеиными, грациозными, но в них проглядывала знакомая, мужская уверенность. Он перекинул одну ногу через тело лидера, оказавшись сверху, на четвереньках, и начал свой путь. Его губы коснулись уха Умути, и тот вздрогнул. Ощущение было другим. Когда он был женщиной, прикосновение к уху рассылало искры по всему телу, эхом отдаваясь в сосках и внизу живота. Сейчас это было приятно, остро, но локализованно. Фокус вернулся. Он чувствовал каждый миллиметр кожи именно там, где его касались. Руи кусал шею, вылизывал кадык — и красноволосый чувствовал, как мышцы горла непроизвольно напрягаются, как учащается пульс прямо под губами танцора. Губы Руи поползли ниже, покрывая поцелуями грудь. Когда он взял сосок в рот, Умути ахнул. Контраст был оглушительным. В женском теле это было слиянием боли и блаженства, от которого сознание уплывало. Сейчас это было приятным, острым спазмом, который сжимал низ живота и заставлял член дёрнуться, но не стирал границ реальности. Чэнь спустился ещё ниже. Его путь по животу, по линии пресса, был мучительным и сладким ожиданием. Дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу у основания члена. Лидер замер, все его существо сфокусировалось в одной точке. Руи начал с головки. Его язык, ловкий и наглый, вылизывал чувствительную кожу, скользя по уретре, собирая капли смазки. Потом он посасывал её, неглубоко, дразняще, заставляя Умути выгнуться и содрогнуться. А затем брюнет, глядя прямо в глаза, взял его член в рот и начал медленно, неумолимо погружать его глубже. Ощущения Умути взорвались. Если в женском теле удовольствие было разлитым, то здесь оно было сфокусированным, как луч лазера, прожигающим насквозь. Каждый сантиметр погружения в горячую, влажную, невероятно тесную глубину рта Руи отзывался волной огня, бегущей от самого основания позвоночника к затылку. Он выгнулся на кровати, его руки вцепились в простыни, из горла рвались сдавленные, хриплые стоны, над которыми он не имел никакой власти. Каждый стон лидера, каждый спазм тела действовал на танцора, как сильнейший афродизиак. Чувствуя, как Умути теряет контроль под его губами и языком, Чэнь становился ещё влажнее, его собственное забытое на время тело откликалось новой, стыдной волной возбуждения. Он ускорялся, работая ртом и рукой, пытаясь заглотить ещё глубже, наслаждаясь вкусом, властью и этим диким, животным откликом человека, которого он так безумно любил. Руи внезапно оторвался, его губы, блестящие от слюны и смазки, растянулись в дерзкой, вызывающей улыбке. Он отполз назад, затем, не сводя с него влажного, полного вызова взгляда, брюнет плавно, но уверенно приподнялся на коленях и навис над ним. Его собственная, всё ещё мокрая и горячая вагина находилась прямо над напряжённым членом Умути. — Дай-ка я… — прошептал Чэнь, и его голос дрожал от возбуждения и решимости. Танцор направил головку члена к своему входу, почувствовав, как та податливо раскрывается. И затем, медленно, мучительно медленно, начал опускаться, вводя его в себя. Ощущения для Умути были сокрушительными в своей новизне. Видеть Руи сверху — его запрокинутое лицо с закрытыми глазами в экстазе, грудь, колышущуюся в такт движению, — было невероятно. Брюнет сел на него полностью, и лидер выдохнул стон, когда его полностью приняли. Чэнь начал двигаться. Не просто подниматься и опускаться, а именно скакать — с неожиданной, почти отчаянной энергией, найденной где-то в глубинах этого временного женского тела. Каждое движение выбивало из Умути новый, хриплый стон. Его руки инстинктивно вцепились в бока Руи, но тот лишь ускорился, находя свой ритм, свой способ довести их обоих до края. Лидер, чтобы не потерять последние остатки контроля, поднял руки и сжал грудь танцора, крутя и зажимая соски между пальцев. Руи вскрикнул, его движения на мгновение сбились, тело задрожало от этого двойного натиска — изнутри и снаружи. Его собственные стоны смешивались со стонами Умути, создавая похабную, прекрасную симфонию. Именно в этот момент, на гребне этой симфонии, они оба услышали шаги. Чёткие, быстрые, по плиточному полу дальнего коридора. Потом — громкий хлопок захлопнувшейся двери, вероятно, из соседнего блока. Звук врезался в их приватный, запертый мир как ледяной нож. Всё замерло. Движения Руи прекратились мгновенно, он застыл сверху, его тело напряглось до каменной жесткости. Умути резко прищурился, его пальцы разжали грудь танцора. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только их собственным тяжелым, пытающимся стать бесшумным, дыханием и бешеным стуком двух сердец. Наслаждение, ещё секунду назад такое всепоглощающее, сжалось в комок леденящего страха внизу живота. Реальность, с её правилами, друзьями, карьерой и последствиями, грубо ворвалась в их волшебный, запретный пузырь. —Мы вернулись, — раздался звонкий, слишком громкий в наступившей тишине, голос Хару прямо за дверью. Далее наступила пауза, будто он прислушивался. — Ну что, они всё ещё спят? — Сейчас проверим! — громогласно и небрежно ответил Хён. Шаги ускорились, достигли двери. Рукоятка дёрнулась раз, другой — туго, с глухим стуком замка. Всё внутри у Умути и Руи сжалось в ледяной ком. — Заперто, — констатировал Хён, и в его голосе послышалось разочарование любопытствующего щенка. — Вот же сладкая парочка. Похоже и правда спят. Ладно, пойдём тихо, поедим. Не будить, так не будить. — Только чшшш, Хён! — прошипел Хару. — Ты такой громкий! От Руи, если он проснётся, точно прилетит. Пойдём на кухню. Шаги, к великому, немому облегчению, затихли, удаляясь по коридору. Чэнь, всё ещё сидящий на Умути, не двигаясь, медленно выдохнул и расцвёл такой бесстыдной, торжествующей ухмылкой, что лидер чуть не рассмеялся от нервного сброса. Но времени на смех не было. Полчаса. Волшебство было на исходе. Руи, вспомнив об этом, сделал красноволосому выразительный знак, приложив палец к своим пухлым, влажным губам: "Чшшш". Его глаза, тёмные и полные решимости, поймали взгляд Умути, словно говоря: "Молчи и получай. Сейчас". Брюнет ускорился. Движения его бёдер стали быстрыми, отточенными, неистовыми. Лидер закусил губу до боли, пытаясь подавить стоны, которые рвались наружу. Его рот открывался в беззвучном, судорожном стоне, дыхание стало хриплым и прерывистым. Руки, впились в ягодицы Руи, помогая ему, натягивая на себя сильнее, в такт его же движениям, вдалбливаясь вверх тазом, чтобы быстрее встретить их падение. Чэнь был рад этой помощи. Он еле сдерживал собственные стоны, лишь выдыхая их в виде коротких, горячих выдохов. Его бровь выгнулась от наслаждения и напряжения, а взгляд, призывный и полный какой-то дикой гордости, не отрывался от лица Умути. — Какой же ты… ахуенный… — выдохнул лидер, его голос был сорванным, хриплым шёпотом, который, казалось, должен был разнести стены. — Просто нереальный… Умути кончил. Волна сокрушительного, концентрированного удовольствия вырвалась из него, заставив его выгнуться дугой и задрожать в немых конвульсиях. Его пальцы смяли ягодицы Руи в этом последнем, судорожном спазме. Резкий, горячий толчок внутри заставил танцора вздрогнуть всем телом. Затем — поток, густой и обжигающе тёплый, хлынул в него, заполняя сильнее с каждым толчком. Чэнь ахнул, его пальцы впились в плечи лидера. Ощущение было настолько новым, настолько ошеломляющим в своей реальности, что на секунду перехватило дыхание. Тепло разливалось, создавая почти давящее, но невыносимо приятное чувство полноты. Руи сладко застонал, прижимаясь лбом к груди Умути, позволяя тому до конца выплеснуть в него это сокрушительное наслаждение. Брюнет продолжал двигаться, медленнее теперь, но с упорной, почти жестокой нежностью, выжимая последние, самые острые капли ощущений из лидера, доводя его до послеоргазменной гиперчувствительности, которая граничила с болью. Красноволосый заёрзал, слабо пытаясь вывернуться, его тело вздрагивало от каждого движения. —Всё… всё… щекотно… — выдавил Умути, смеясь сквозь одышку. Только тогда Чэнь, с глухим, удовлетворённым вздохом, слез. Танцор рухнул на кровать, его собственное тело было мокрым от пота и дрожащим от усилия. Они лежали, тяжело дыша, слушая отдалённый гул голосов с кухни и тиканье невидимых часов над их головами. Магия ещё держала Руи в своих объятиях, но главное волшебство, казалось, только что достигло своего пика и медленно пошло на спад. Умути привстал, наклонился и поцеловал Руи — сначала в губы, потом, сползая ниже, касался губами его влажной от пота спины, дрожащих бёдер, округлых ягодиц. Брюнет лежал, уставший и покорный, позволив тому исследовать. Лидер мягко раздвинул половинки его ягодиц и замер, наблюдая за сюрреалистичной картиной. Его собственная сперма, белая и густая, медленными, ленивыми толчками вытекала из всё ещё слегка сокращающегося, розового влагалища Руи. Это зрелище было одновременно непристойным и бесконечно интимным. И в этот самый момент магия начала отступать. Умути, заворожённый, наблюдал, как тело под его руками преображается. Нежная, гладкая кожа бёдер становилась плотнее, более знакомой. Линия талии теряла изгиб, возвращаясь к прямой, стройной мужской форме. Влагалище, из которого ещё минуту назад вытекала сперма, начало смыкаться, будто цветок на ночь, ткани перестраиваясь, превращаясь в привычную мужскую анатомию. Сама сперма, лишённая теперь своего первоначального "вместилища", неловко переместилась, оказавшись на мошонке в складке между ягодиц. Ощущения танцора при возвращении были подобны резкому пробуждению. Гиперчувствительность кожи угасла, сменившись привычной, здоровой усталостью. Возвращение в своё тело было похоже на возвращение домой после долгого, невероятного путешествия. Он снова чувствовал силу в руках, знакомый вес собственных костей, контроль. Умути, гладя его теперь уже мужские бёдра и целуя их, вызывал у Руи не стонущую дрожь, а широкую, уставшую, бесконечно счастливую улыбку. Это были прикосновения не для возбуждения, а для утверждения: "Ты здесь. Ты — это ты. И ты мне очень нравишься." — Как же ты прекрасен, — тихо, почти с благоговением сказал лидер, глядя в глаза. Он наклонился и поцеловал брюнета. Глубоко, нежно, с той самой любовью, которая теперь, наконец, не была скрыта ни магией, ни страхом. Умути обнял его, чувствуя под ладонями знакомые лопатки, рёбра, мышечный каркас. — В любой форме, но в этой ты — мой. Они полежали так несколько минут в тишине, слушая, как с кухни доносятся смех Хару и Хена. — От этого парфюма надо избавиться. Мало ли что. Вдруг в следующее превращение ты окажешься уже… беременной девушкой. — без шутки, но с улыбкой сказал продюсер. Оба тихо фыркнули, их смех был сдавленным, юношеским, полным облегчения и абсурдности всего произошедшего. — Вопрос: как? — пробормотал Чэнь, уткнувшись лицом в подушку. — Отнесём обратно, — решил красноволосый, и в его голосе зазвучала привычная, лидерская уверенность, смягчённая нежностью. Идея показалась идеальной. Они быстро привели себя в порядок, надели теплую одежду. Умути бережно спрятал почти полный флакон в карман. Они выскользнули из комнаты и, проскочив мимо кухни и хватая пуховик с шубой, под приглушённый гул голосов, отправились на ждавший своего закрытия рынок. Бабушка всё ещё сидела у своего ларька и как будто ждала. Увидев их, она не удивилась, лишь прищурила свои мудрые глаза. Умути, с приветливой улыбкой, положил флакон перед ней. — Мы всё поняли, — просто сказал он, и Руи молча кивнул, его взгляд был ясным и спокойным. — Спасибо. Деньги оставьте себе. Это… бесценный опыт. Они развернулись и, не дожидаясь ответа, который, возможно, был бы слишком мудр для их понимания, побежали. Бежали по вечерним улицам, смеясь, как два мальчишки, сбросившие гигантский груз тайны и страха. Бабушка смотрела им вслед, и на её губах дрогнула едва заметная улыбка. Духи были всего лишь причиной. Истина же была в том, что оба они давно и безнадёжно любили друг друга. Теперь они это знали. Не только умом, но и каждой клеткой, помнящей прикосновения другого. И, конечно же, в день святого Валентина, Руи, скрыв ото всех, положит на стойку в их общей студии небольшой, но изысканный букет благородных пионов. Без записки, но его любимый без слов всё поймет. Их аромат, тонкий и неуловимый, будет напоминать Умути не о магии, а о том дне, когда все барьеры рухнули, и началась их настоящая, общая, любовная история.