Без названия

Бывший сторож местного рынка был настолько стар, что сегодня этот самый рынок юноши называют так лишь в честь давней легенды, уже укоренившейся в менталитете местного населения, как часть народного фольклора. Сторож был настолько слаб, что вечерами, нарубив дров, наблюдал за хохочущими молодыми людьми и не мог остановить поток своей зависти; а осознание того, что эта его слабость не сильно то и младше него самого, доставляло ему достаточно странные чувства. Даже будучи юношей он принимал как данность своё ничтожество и мечтал почувствовать себя исключительным юношей в исключительных обстоятельствах, а невозможность такого исхода в реальности в итоге доставляло ему бесконечное горе и этим самым огромное количество единиц удовольствия, считавшиеся роскошью в его системе ценности. Растопив печь, он заходил домой, делал легкий перекус, чтобы поддерживать жизнь органам и уходил далеко в задворки своей памяти, что он делал всю жизнь, но так и не овладел законами тех мест в совершенстве, да и иная слабость, слабость от старости дает о себе знать. Задворками эти места были названы не случайно. Чтобы выжить хоть что-то от любимого рассказа всей его жизни в несколько страниц, ему приходилось вспоминать, что именно он чувствовал при том самом чтении, когда был в гостях у своей тёти, в день её тридцатилетия; а сам порядок букв рассказа с той самой поры оставался за семью печатями. (Иногда, по особо удачным дням имел возможность восхититься формой какого либо произведения, но в то же время это сопровождалось мыслями о том, что уникальный порядок слов, рифм, смысл или гений автора вот-вот закончится и он останется ни с чем.) Иногда ему удавалось насладиться воспоминаниями о том рассказе, а в некоторые дни местные и уже давно знакомые бесы его сознания вдруг врывались в уютный дом его тетушки и разрывали её на части, после чего он вздыхал и готовился принимать своих собеседников на эту ночь. Существа эти уже долгое время обладали такой властью, что от этих бесконечных актов вандализма над воспоминаниями старик уже забыл как именно выглядели его близкие; более того, он за ночь успевал забыть как выглядит человеческая особь в принципе, вспоминал лишь на завтрашний день увидев первого мимо проходящего, который возможно станет сосудом для фигуры отца, на некоторое время. Наконец, сторож также мог вспомнить, что именно он чувствовал в те самые дни юности, когда в кругу счастливой и дружной семьи, закрыв глаза на миг представлял, как его мать, только что сидевшая за столом, вдруг вскакивает и прыгает в истерике, а отец ползет на четвереньках, умоляя покормить его, как младенец. Будто кожу этих дорогих тебе людей силой натянули на самый уродливый лик Дьявола. Старика, привыкшего ко всяким бесам, подобного рода уродство ужасало безумно, да ужасало так, что сущность этого ужаса не влезала в те рамки, в которые влезает привычный нам ужас, с целью создания художественного конфликта, это было что-то более ужасное.