Sorry, I'm anti-romantic

Началось всё, конечно, с того, что Сокмин заболел. Ничего серьёзного: очередной сезонный грипп, который, правда, затянулся недели на три в общей сумме. В своей комфортной небольшой квартирке он отлёживался буквально в одиночку, словно во время коронавируса: Хёджин, его нуна, была уже на шестом месяце, и только идиот бы согласился на её посещение, а родители… Ну, Сокмин отбился кое-как, но омма всё равно приезжала раз пять, и каждый — с кучей вещей, продуктов и контейнеров с едой. Сокмин буквально не успевал есть! С группой же, конечно, оказалось тяжелее. В первую неделю заявился Джошуа, принёс в качестве гостиница твенджан ччиге, посидел час в маске и смылся, отговорившись съёмками. Впрочем, звонили. Звонили Сокмину много и почти все, словно составив расписание — и в общей сложности чуть ли не пару часов каждый день он проводил на трубке. Хоть как-то отгоняло скуку: так-то Сокмин лежал в основном без сил, но с температурой и больной головой, и, честно признаться, откровенно маялся. Не хватало что общения, что друзей рядом, что даже банально физической активности. Ужасно хотелось выйти и погулять — но приходилось довольствоваться лоджией, как какому-нибудь хикки и интроверту, когда ни тем, ни другим Сокмин не являлся изначально. Впрочем, разговоры с друзьями хоть как-то спасали. Не сразу Сокмин понял, что те о чём-то умалчивают. Аккуратно обходят стороной определённые темы, словно слишком чувствительные для кого-то из них, — и Сокмин сначала удивлялся, что такого для Сынгвана, фаната командных видов спорта, в обычной вроде бы игре всей группой в футбол на записи очередного эпизода госа и почему тот не желает их обсуждать. Почему о вчерашнем — на момент обсуждения — вечере старательно умалчивает Мингю, хотя в другое время он заливался бы соловьём не замолкая, рассказывал бы о том, как рад собраться вместе всей группой на ужин и что у кого нового. Уджи ладно, Уджи в принципе по своей воле разговаривал либо о музыке, либо о своих задротских интересах, которые с сокминовыми не совпадали совсем, поэтому по пятиминутному дежурному «как себя чувствуешь, выздоравливай, если нужно что-то, звони, файтин» сложно было заподозрить, что и Уджи умалчивает о чём-то тоже. Осенило Сокмина на Джонхане. Вот уж кто-кто, а Джонхан врал как дышал, а дышал тот, кхм, почаще многих. Однако в голове Джонхана по непредсказуемым траекториям бегали и сталкивались мысли-тараканчики, путали друг друга, пересекались, и выходило в результате иногда нечто совсем уж странное и необъяснимое. Ну а логика его рассуждений порой не поддавалась ничьему пониманию, не то что сокминовому — а даже Джошуа Джонхана не всегда понимал, что говорило вообще-то о многом! По крайней мере, когда Джонхан позвонил — разбудил — Сокмину в пять утра и сладким, но совершенно трезвым голосом уточнил, а какой ориентации тот на сей момент, Сокмин, чья ориентация чётко определилась в где-то лет в двенадцать и с тех пор не менялась, несколько напрягся. А уж когда Джонхан начал — в пять утра же — рассказывать, как «недавно, позавчера», встретился с друзьями и «там сложное расставание, и, Кём-а, не хочешь ли ты сходить на свидание?», до Сокмина дошло: это всё ему снится. Это просто дурацкий сон. Жаль, что в этом своём понимании он преисполнился не до конца и, сбросив звонок и упав обратно на подушку, уже наполовину проснувшимся мозгом осознал, что это «позавчера» отчётливо совпало с рассказом об общей встрече всех оставшихся на ногах мемберов севентин от Мингю. По его же словам, весь день перед встречей тот провёл у Джонхана и Сынгвана — то есть особой возможности встретиться где-то с кем-то ещё у Джонхана по умолчанию не имелось. А если бы Джонхан притащил девушку на эту встречу, Сокмину бы рассказали об этом в первые же пять минут. Не считалось; пришлось думать дальше. Думать Сокмин не умел и не очень любил, но иногда жизнь заставляла и приходилось. Проще было допросить кого-нибудь, но Джонхан не перезванивал. Злобно пялясь в экран, Сокмин подождал ещё немного, но безуспешно, и, не выдержав, встал и пошёл заваривать себе кофе. На кофе его осенило повторно, и он наконец догадался включить запись их разговора — только для того, чтобы чуть было не уронить полную чашку, по-дурацки не вовремя ослабив пальцы. Нахрена Джонхан спрашивал его про ориентацию, когда сам же Джонхан, чуть ли не единственный вообще-то во всей группе о ней точно знал? Причём уже лет пять как — с того дурацкого «Сокмин-а, извини, я не гей», о чём, к некоторому его изумлению, Джонхан за все эти годы так и не проговорился вообще никому? Может быть, это был единственный случай, когда Юн Джонхан ощущал себя виноватым — как бы ни объяснял ему Сокмин, что не чувствует к нему ничего серьёзного, что ему не разбили сердце и ещё много-много всяких там «не». Джонхан как раз на все сто процентов знал, что Сокмин не гетеро, но как минимум би — просто потому что в тот чёртов единственный раз Сокмин не сумел удержать лицо и отшутиться. Так зачем Джонхан спрашивал? И как это могло соотноситься с тем «позавчера», где кто-то «сложно расстался», и «вчера» у Мингю, где «я с утра пришёл к Сынгванни, а потом ну нормально вечером посидели, ну нормально, я не знаю, что ещё сказать!»? Информации Сокмину не хватало. Он не тянул на гения и даже на умняшку вроде Вону, который из ничего мог каким-то чудом сделать правильный вывод, — но общение с Вону Сокмина кое-чему всё же научило. В первую очередь, правда, тому, что общение действительно важно. И количество информации, полученное из этого общения. Жаль, что самому Вону звонить было бесполезно: если что-то действительно было не так, тот уже сам либо бы поставил Сокмина в известность, не считаясь ни с чьим мнением, либо скрывал бы с каменным лицом до последнего. Закинувшись таблетками, он кое-как досидел до десяти. (Если в первую неделю к нему таскались с капельницами, то в середине второй, видимо, решили, что справится и сам, и оставили его в покое. Лёгкий кашель сошёл на нет, и, борясь с остатками болезни, Сокмин пил витамины, ходил на осмотры и ждал приёма, назначенного на один из ближайших дней). — Джонхан-а, — начал он, как только тот ответил на видеовызов со своим стандартным сладким «моси-моси». — Я надеюсь, это не ты расстался с Юсоль? — Да, дорогая, — прощебетал Джонхан, отчётливо косясь куда-то в сторону. В следующее мгновение телефон у него вырвали и на экране появилось знакомое женское лицо. Увидев Сокмина, Юсоль рассмеялась, закатила глаза и бросила телефон обратно Джонхану. — Кто с кем расстался? — заинтересованно спросил тот Сокмина, щуря свои бесстыжие глаза так, что сразу стало ясно — тараканы набегались, и всё, больше Сокмин от него ничего не добьётся, как бы ни старался. — Я, с собой, — буркнул в ответ Сокмин и повесил трубку сам. Разговор как-то не задался. Следующим под натиск его любопытства попал слишком заботливый, к его несчастью, Мёнхо, позвонивший примерно через полчаса. — Кто с кем расстался? — впрямую спросил его Сокмин, зная, как тот не любит увёрток и подходов издали к нужной теме. За прошедшие годы Мёнхо сумел сделать даже, казалось бы, невозможное — приучить Джонхана говорить с собой честно. Мёнхо вообще жил странными правилами и руководствовался очень странной моралью, которая пониманию Сокмина также поддавалась не всегда. Вот что ему стоило ответить? Всем стало бы проще сразу! Но нет, уже по ровному вздоху ещё до того, как Мёнхо наконец заговорил, можно было догадаться, что ничего Сокмину не обломится. — Не надо, хён. — Мёнхо звучал странно твёрдо. — Не трогай эту тему. — Почему?.. — растерялся вдруг Сокмин. — Это ты, что ли? Мёнхо-я, ты… я не… Извини тогда? Если не хочешь об этом говорить? Услышав в его голосе искреннее — а Сокмин не притворялся никогда, только, может быть, пряча грусть за улыбкой, — расстройство, Мёнхо, похоже, смягчился: — Это не я, хён. Я не говорю, что это «не твоё дело», но это действительно деликатный вопрос. Знаю, тебе кажется, что от тебя что-то скрывают, но это не так. По телефону слишком сложно объяснить, да и ты всё ещё болеешь. Проще дождаться твоего возвращения, когда ты увидишь всё своими глазами и поймёшь сам. — Ну и пожалуйста, — пробормотал Сокмин, глядя в пустоту перед собой. Мёнхо на том конце лишь по-доброму рассмеялся и всё же сменил тему — принялся объяснять какие-то мелкие тонкости новой организации их очередного юнита, на которые Сокмину стоило обратить внимание после выздоровления. Ну и ладно, а то Сокмин уже успел забыть, зачем тот вообще звонил. *** Так он промучился любопытством до самой пятницы, буквально до момента разговора с Купсом-хёном, наступившего сразу после последнего приёма у врача. «Аккуратнее только, — напоследок сказал Сокмину тот, протягивая выписку, — не хотелось бы снова увидеться с вами в ближайшее время». Купсу-хёну же Сокмин позвонил первым делом после отмашки менеджера — порадовать и сообщить, что технически свободен уже сегодня, но на тренировку придёт только в понедельник, так что «планы на выходные есть?!». — Ну мы хотели посидеть… — Купс-хён, похоже, шёл по улице: шумел в динамике ветер, слышались проносившиеся мимо машины и звук его торопливого дыхания. — Мингю планировал пожарить мясо. Хочешь, приходи? В первый момент Сокмин думал отказаться. Несмотря на то, что, как он знал, он сам был единственным человеком не совсем традиционной ориентации в группе, в некоторые моменты ему казалось… в общем, казалось. И мешать Купсу-хёну, который в кои-то веки в последний год начал открывать для себя любовь к жизни в процессе дружбы с Мингю, ему как-то не хотелось. Но на том конце Мингю отчётливо добавил укоризненное: «Купс-а», и Купс-хён торопливо уточнил: — Сынгван уже едет, да и Дино с Вону обещали. Джошуа и Хансоль ещё, может быть, но Хансоль недавно расстался с девушкой и сказал, что не хочет портить нам удовольствие «своей кислой рожей»… «Купс-а», — ещё раз окликнул того на фоне Мингю, но гораздо более укоризненно, чем в первый. — Да, — как-то слишком уж торопливо спохватился Купс-хён. — Ты приезжай. — Обязательно, — солнечно отозвался Сокмин и, непонимающе изогнув бровь, уставился куда-то сквозь менеджера. То есть Хансоль. Вернон. И почему это абсолютно ничего не объясняло?! *** К Хансолю Сокмин всегда испытывал некоторую слабость. Как сказал бы какой-нибудь англоязычный Джошуа, «имел мягкое место». Удивляться было, честно говоря, нечему. Хансоль рос у него на глазах, называл Сокмина «хёном», беззвучно плакал ему в плечо ночью в кровати, стараясь не разбудить спавшего буквально в метре от них Джуна. Сокмин же, стараясь игнорировать внешность ангелочка — кудряшки, нежную, кремовую кожу, сладкий румянец и розовые губы, — всё равно чуть ли не против воли заботился о Хансоле как мог. Подкармливал втихую вредной — или не очень — едой в те времена, когда их контролировали куда строже и ни у кого ни на что не хватало денег, следил, чтобы Хансоль не игнорировал существование крема от ультрафиолета, разрешал поспать у себя на плече или на коленях, когда больше оказывалось негде. Сокмин слушал его ночные тихие признания, редкие и оттого ещё более ценные, с щемящим сердцем, в такие моменты особенно сильно ощущая себя старше: сам он уже успел пережить и смириться со схожими проблемами — а Хансоль же сталкивался с ними впервые и мучительно долго пытался понять, что делать. Как помириться с Сынгваном, как извиниться перед лидером, как сказать Уджи, что его слова — чушь и бред, и как послать Уджи нахуй, не разрушив группу. Ужасно детскими казались Сокмину его проблемы, и оттого решать их получалось легко; а может, просто Сокмин со всеми дружил и ему везло. Закрытый, молчаливый Хансоль, таивший в себе недоверие ко всем и вся, с трудом сходился с людьми. Из-за внешности его считали чужим и недолюбливали изначально: рождённый в Америке, всю сознательную жизнь Хансоль прожил в Корее и себя-то в первую очередь корейцем считал — и очень обижался, когда его не принимали за своего. Смешно, но по-английски в первые годы тот говорил чуть ли не хуже Сокмина. Сокмин же, напротив, рано научился улыбаться, и сколько раз омма пеняла ему — не раскрывай сердце людям, обидят, ударят!.. Обходилось пока, Сокмин в глубине души даже считал, что все люди хорошие, нужно лишь не бояться в это верить. Сокмин доверял людям, Хансоль — нет, но всё же со временем научился расслабляться в их кругу. За последние годы Сокмин успел привыкнуть к его тихой, спокойной усмешке, к прищуренному внимательному взгляду, не упускавшему деталей — и к тому, что узнавал новости из его жизни если уж не вторым, сразу после Сынгвана, то хотя бы третьим — после Сынгвана и Мёнхо. Текущая ситуация откровенно ставила Сокмина в тупик. Хансоля он увидел сразу, как вошёл в дом. Устроившись за кухонной стойкой со стаканом американо со льдом, сжав губы в тонкую нитку, тот сидел и смотрел в пустоту перед собой. Казалось, его совершенно не трогал шум веселившихся в смежной гостиной друзей, да и те в равной же степени игнорировали его присутствие. При взгляде на Хансоля Сокмин вдруг ощутил, как сжимает сочувствием сердце: любимый донсен сегодня отчего-то выглядел непривычно вымотанным и больным, точно после тяжёлого концерта где-нибудь на главной сцене Сеула. Чуть ли не единственный из них, интроверт Хансоль ощутимо уставал от людей. Если Сокмин выматывался напрочь от крика, пения, танцев и желания выложиться на все сто, то Хансолю хватало уже самого факта устремлённых на него тысяч пар глаз. Как он жил?.. Как умудрялся по-прежнему любить свою работу?.. Сокмин недоумевал и даже, пожалуй, несколько завидовал. Тем удивительнее оказалось ему видеть поспешно натянутую Хансолем улыбку. Искусственную, точно маску притворства и радости, до того вымученную, что неладное заподозрил бы даже слепой — а не только хорошо знавший того Сокмин. На звук его голоса обернулись все в гостиной, точно на нечто неожиданное, и лишь один Сынгван, хмурясь, отвернулся куда-то в сторону. — Хён! — Хансоль сполз со стула и распахнул руки, приглашая в объятия. На миг Сокмину даже показалось, что тот искренен, и ему вдруг стало стыдно за неуместные подозрения. — Как ты себя чувствуешь? — Всё хорошо, Хансоль-а, — со смехом отозвался он, с каким-то даже облегчением притягивая того к себе и похлопывая по спине. Словно бы тепло тела Хансоля неизвестным науке образом доказывало, что тот здесь и рядом и поэтому всё будет в порядке. — Уже всё прошло, как новенький, видишь? Полон сил и готов трудиться! Сам-то ты как? Невинный, казалось бы, вопрос на миг заставил Хансоля помрачнеть. И почти сразу же тот взял в себя в руки, вновь улыбнулся. Сокмин поразился тому, как Хансоль владел лицом: не знай он, что что-то не так, и не заподозрил бы даже ничего, пожалуй. — Всё в порядке, хён, — бросил тот и, всё ещё улыбаясь, отстранился. — Тебе же ещё нельзя пить? Будешь газировку? — Горы готов свернуть за стакан колы! — ухмыляясь, шуточно поклялся Сокмин — и своего добился: в глазах Хансоля сверкнули знакомые искры смеха, лицо осветилось радостью в ответ на его собственную. Точно так же быстро Хансоль и потух: отвернувшись, он, словно грязные перчатки, сдёрнул с лица позитив, точно маску, ношение которой заставляло его тратить слишком много усилий, и скрылся за открытой дверцей холодильника. Мгновение Сокмин по инерции ещё разглядывал белую холодную эмаль, а потом, не выдержав, отвёл глаза. Сынгван смотрел на него. Замерев с банкой пива в руке, выпрямившись, он гипнотизировал взглядом Сокмина, точно видел его впервые или заново оценивал для себя. Сокмин пробно и очень вопросительно улыбнулся; не сработало. Фыркнув, Сынгван отвернулся, своим поведением совершенно не проясняя ситуацию, а лишь делая её гораздо сложнее. Сынгвана-то что не устраивало?! Мёнхо тоже был здесь; правда, Сокмин осознал это, только услышав его строгий, холодный голос: — Сокмин-хён, мне нужна здесь твоя помощь с продуктами. Можно тебя на минуту? — Весь вид Мёнхо недвусмысленно сообщал о том, что с ним лучше не спорить. В мясе Сокмин не разбирался совсем, равно как и в его жарке, но, всучив ему в руки упаковку говядины, Мёнхо всё равно зачем-то потащил его к грилю, над которым уже увлечённо колдовал Мингю. Чужое присутствие Мёнхо не смутило ни на мгновение. — Тебе стоит опасаться сегодня Сынгвана, — кратко сообщил Сокмину он. — Он считает, что это была плохая идея. — Позвать меня? — вяло удивился Сокмин. С тем, как проходили последние дни, он уже, казалось, был готов к чему угодно, включая и открытую вражду со стороны милашки Сынгвана. — Считать, что ты с этим можешь что-нибудь сделать, — ровно пояснил ему Мёнхо. — С чем?.. На этот раз его взгляд передавал Сокмину недвусмысленное сообщение «ты идиот или прикидываешься?». Сокмин, честно говоря, не прикидывался совсем и, верно, выглядел таким глупым и ошарашенным, что заметил даже делавший вид, что его здесь нет, Мингю. Заметил и сжалился: — Хао говорит о помощи Вернону. Так, Хао? — Так, — не поворачиваясь, отрезал Мёнхо. — Будь готов к Сынгвану в худшем его проявлении. Дружеское предупреждение. *** Мёнхо оказался целиком и полностью прав. Только было вернувшись обратно в дом, Сокмин собирался пройти на кухню, как Сынгван преградил ему путь. В руках его обнаружилась кола, что несколько примирило Сокмина с ситуацией — впрочем, всё равно Хансоля на кухне уже явно не наблюдалось. Не то чтобы Сокмин наконец собрал в голове происходящее или стремился узнать, что происходит, у Хансоля лично, больше решив пустить ситуацию на самотёк, чем что-то ещё, но в глубине души он всё равно ощущал некоторую… незавершенность. И беспокойство. — Мне нужен мой напарник для караоке, — уведомил его Сынгван, сунул в руку колу и потащил за собой в дальний конец дома. Караоке-автомат Купс-хён купил и поставил исключительно для них троих — для них с Сынгваном, да отсутствующего сегодня Хоши, — это Сокмин знал точно, потому что своими ушами в какой-то момент слышал, как ныл о невозможности нормально спеть Сынгван, а потом буквально на следующий день краем глаза увидел, как Купс-хён заказал нечто похожее онлайн. По пути туда Сокмин наконец увидел через окно Хансоля — вновь выглядевшего уставшим и каким-то выцветшим — как-то незаметно проскользнувшего мимо них в патио и теперь оглядывавшегося в растерянности. Сокмину хотелось бы верить, что Хансоль искал именно его, но всё же он не обольщался. В конце концов, только тот факт, что за последнюю неделю до появления здесь Хансоль так ни разу ему и не позвонил, уже говорил о многом. Даже если остальные отчего-то считали иначе… На этой мысли он по неясной причине остановился, чувствуя, как свербит в голове какая-то ассоциация, плавает совсем на поверхности, как перо на воде, и не даётся в руки. Что он там такого думал? Что Хансоль не позвонил? Что Хансоля совсем не беспокоило, как себя чувствует хён? Близко, но нет, дело явно было не в этом. Остальные… Вот. За это подозрение он и зацепился: когда остальные разом затевали что-то, никогда речь не шла о случайном совпадении. Всегда причиной этому являлась чья-то гениальная идея — организовать сюрприз, сделать подарок или, как в тот раз с Джуном, совместно заставить того выиграть соревнование. Но если наивный до глубины души Джун так и не понял до последнего, в чём заключался подвох, то Сокмин всё же был хёном и имел старшую сестру. Это, кхм, обязывало его к некоторой братской настороженности. Наивным Сокмин тоже не был. Джонхан спрашивал его об ориентации, Мёнхо считал, что Сокмин может всё исправить, Купс-хён сказал, что Хансоль расстался с девушкой, а Сынгван отчего-то грудью защищал от Сокмина Хансоля. Чем дальше, тем сильнее Сокмину казалось, что все они сговорились — может быть, все кроме Сынгвана, — и забыли отдать ему некоторые части пазла, а может, именно их и должен был передать ему Сынгван?.. И все они — кроме всё того же Сынгвана — пытались заставить Сокмина самого поговорить с Хансолем и выяснить, что происходит. С участием же в этой афере противостоящего ему Сынгвана казавшийся ему лёгким приключением день начинал приобретать нотки игрового квеста, и не то чтобы самому Сокмину это нравилось. Впрочем, солнце ещё висело высоко в небе, и у него ещё было время разобраться — много времени. И много подходящих случаев; в конце концов, во дворе этого дома имелся хороший бассейн, а Сынгван крайне любил плавать. *** Время показало, что Мёнхо был прав, в очередной уже раз. Весь день Сынгван потратил на то, чтобы попытаться оградить от Сокмина Хансоля. Причём если поначалу его попытки всё ещё походили на случайное совпадение — могло же так случиться, что ему потребовалась помощь в тот самый момент, когда Хансоль вернулся в дом? — то с течением времени Сынгван притворялся всё меньше и меньше. — Пойдём в караоке, — просил он. А потом и приказывал: — Поможешь мне размяться перед бассейном? Намажь мне спину, я не дотягиваюсь. Идём, нам нужно поплавать. Помоги мне принести пиво. Послушай, а что, если в том бридже мы перейдём на гармонизацию? Может быть, съездим сейчас в студию и запишем? Да, большую часть времени Сынгван был ужасно открытым и непосредственным человеком, однако по сложившейся привычке обычно донимал тот в основном привыкшего к подобному вниманию Мингю. В этот же раз, явственно ощущая недостаток общения, Мингю подозрительно жался к Купсу-хёну и не прекращал следить уже не слишком трезвым, но определённо обеспокоенным взглядом за каждым движением Сынгвана. Вслух, впрочем, ничего не говорил, похоже, даже не собираясь пытаться того остановить. Актёр из Сынгвана, честно говоря, был не очень. Или, возможно, в этот раз он просто не прикладывал никаких особенных усилий, нацелившись в первую очередь на результат. В обычное время его бы остановил Мёнхо, зацикленный на здоровом общении, психическом здоровье же и прочих подобных штуках, но почему-то не в этот раз. Впрочем, с Мёнхо Сынгван совсем не разговаривал, как и Мёнхо с ним — и это тоже казалось Сокмину откровенно неправильным. Точно и здесь он успел пропустить ссору, и никто об этой ссоре ему не догадался — или, возможно, попросту не собирался — рассказать. Часам к семи наконец неладное явно начал замечать и Хансоль. При очередной, пусть и достаточно ленивой попытке пробраться в его половину гостиной Сокмин вновь столкнулся с метнувшимся ему наперерез чуть ли не прямо под ноги Сынгваном. — Хён, — торопливо выдохнул тот. — Пойдём!.. Мне… мне… мне нужно… Если вальяжно устроившийся в углу дивана Мингю молча наблюдал за его попытками подобрать или даже придумать очередную крайне важную причину, чтобы увести отсюда Сокмина, то у замершего у окна Мёнхо терпение — и, возможно, любовь к Сынгвану — уже явно подходило к концу. — Сынгван-а, — негромко позвал он. — Мне нужно обсудить с Докёмом кое-что. — Но мне… — Сынгван надулся и вновь замялся, явно вновь перебирая в голове всевозможные причины и вновь безуспешно. Отчаянно вздохнув, он молча потянул Сокмина в сторону выхода. — Сынгван-а. — Мёнхо шевельнулся, явно собираясь подняться на ноги и последовать за ними. — Ну что! — всё же притормозил тот, обернулся и всплеснул руками. — Ты не понимаешь, да?! Ты не понимаешь! Не мешай, пожалуйста! На лице Мёнхо появилась раздражённая гримаса. Мгновение тот помедлил — поднялась-опустилась грудь, Мёнхо явно пытался взять себя в руки, — но этой задержки хватило Хансолю, чтобы наконец заговорить: — Сынгван. — Хансоль даже не шевельнулся. Не поднял взгляда, не повернул голову в их сторону и не вложил в голос никаких эмоций. — Хватит. Одно-единственное короткое слово осекло Сынгвана так, будто он был роботом и Хансоль перерезал питавший его провод. Конечно, так Сынгван выглядел всегда, когда считал, что его заботу не ценят или ценят, но в недостаточной степени, но всё же, всё же Сокмин самую малость неприлично порадовался тому, что Хансоля тоже это не впечатлило. Дёрнув щекой, он тихо повторил: «Сынгван», — и тот сдулся окончательно, упал на стул и махнул рукой, точно любящий родитель, смирившийся с тем, что дети пускают свою жизнь под откос. В следующее мгновение Хансоль повернул голову и виновато, словно извинялся за поведение Сынгвана, улыбнулся Сокмину. Даже так, даже с учётом Сынгвана, это был буквально первый знак внимания, полученный от него Сокмином — и он не выдержал, засветился в ответ, облегчённо засмеялся. Увидев это, Джонхан не оставил бы его в покое, задразнил бы, несмотря на все уверения про любимого донсена и попытки возразить, что Джонхан сам точно так же относится к Дино — и, поняв это, Сокмин всё равно продолжал улыбаться как последний дурак. — Ладно, мне надо выпить, — недовольно объявил Сынгван со своего места и состроил жалобные глаза: — Мингю-хён, давай откроем виски? Мингю задумчиво помедлил. Его оценивающий взгляд метнулся в сторону Купса-хёна, но тут же вернулся обратно. — А давай, — вдруг решительно согласился он и завозился, поднимаясь на ноги. — Пойдём, Сынгван-а. Сегодня хорошо пойдёт. Вслед им Купс-хён поглядел даже с каким-то сожалением, но вслух ничего не сказал. Сокмин закатил глаза; вот ещё и у этих что-то такое происходило, и он совершенно не понимал, что — и, в отличие от Сынгвана, совсем не считал, что должен вмешиваться, пока не случилось что-то совсем плохое. Отвернувшись, он вдруг столкнулся с понимающим взглядом Мёнхо и в ответ пожал плечами. Один чёрт только знал, что тут творилось. *** Хансоль нашёл его сам. Уже совсем к ночи, на балконе второго этажа, куда Сокмин в какой-то момент, не выдержав пристальных взглядов сразу с двух направлений, ушёл подумать. С одной стороны его гипнотизировал — спасибо, что уже не пытался увести — Сынгван, с другой жёг насквозь Мёнхо. Впрочем, с Мёнхо всё было ясно — тот недоумевал, почему Сокмин ничего не делает даже после того, как он дал ему все возможности. Ещё бы Сокмин понимал, что от него требовал Мёнхо, было бы куда проще, честное слово. Да и разговаривать с Хансолем у всех на глазах казалось несколько неправильным. Слишком внимательно остальные следили за ними обоими — настолько, что он по-прежнему чувствовал себя участником какого-то эксперимента или даже чуть ли не лабораторной мышью. Поэтому, хотя обычно Сокмин и предпочёл бы любой тишине человеческое общество, сейчас он не выдержал и ушёл наверх. Неслышно подойдя со спины, Хансоль обошёл шезлонги и присел неподалёку. Его светлую кожу красиво золотило заходящее солнце, путалось во вновь отросших волосах и заставляло Хансоля недовольно щуриться; Сокмин разглядывал его, сам не зная, чего ждёт — кроме того, конечно, что Хансоль заговорит первым. Вполне вероятно, он ещё подсознательно ждал обвинений — в том же самом неизвестном, из-за чего его пытался не пустить к Хансолю Сынгван. Лёгкий ветерок растрепал тому чёлку, бросил на глаза пряди, и Хансоль, невесело хмыкнув, вскинул руку к лицу, да так и остался — прикрывая глаза от солнца и всматриваясь в лицо Сокмина в ответ, будто искал в нём что-то и, похоже, всё же нашёл. — Извини, хён, — тихо шепнул он. Без объяснений, без чего-либо ещё, выронил — и замолчал вновь. — За что? — недоумевающе нахмурился Сокмин. — Хансоль-а, всё хорошо, ты… Опустив руку и вновь щурясь, Хансоль перебил его: — Нет. Мёнхо сказал мне. Я был неправ, когда просил не говорить тебе, что случилось, но… Торопливо выпрямившись, Сокмин сел и свесил голые ноги на деревянный пол, ещё по-осеннему тёплый, даже несмотря на почти спрятавшееся солнце, и оказался с Хансолем лицом к лицу. — Стой, — подался вперёд он, — ты просил не говорить? Что случилось, Хансоль-а? У тебя всё в порядке? Мягко усмехнувшись, Хансоль посмотрел на него — Сокмин чуть ли не впервые видел на его лице подобное выражение: сожаление, схожее с сочувствием, — и покачал головой: — Хочешь сказать, что не знаешь? Что тебе не написало в первые же две минуты десять человек разом? — Мне в пять утра позвонил Джонхан, это считается? — рассмеялся Сокмин. Вновь подействовало: Хансоль дёрнул уголком губ. — Жаль, но нет. В ту ночь я уехал самым первым и точно раньше пяти, — покачал он головой. Похоже, в отличие от Сокмина, Хансоль даже не предполагал, что именно воспользовавшись его отсутствием, остальные как раз могли бы о чём-либо договориться. Сокмин же процентов на восемьдесят уже был уверен, что стал жертвой заговора имени Джонхана (или, возможно, Хансоля), поскольку никак иначе тот звонок он объяснить себе не мог. Тем не менее цель этого заговора до сих пор оставалась для него загадкой, словно из лежавшего перед ним пазла выдернули самые важные кусочки ещё до того, как он успел увидеть общую картину. — Так что случилось, Хансоль-а? — Сокмин дотянулся до его колена и успокаивающе погладил. — Расскажи хёну, может, вместе мы сумеем что-нибудь придумать. — Так я и думал, что ты скажешь что-нибудь подобное. — Хансоль вздохнул. Руку Сокмина на своем колене он явно заметил, но никак не отреагировал, будто ничего особенного не произошло. В целом, подобное и без того у них всех было в порядке вещей, так что в поведении Сокмина не имелось ничего выходящего за рамки. Однако сам он в этот раз почему-то словно наблюдал за собой со стороны и поражался тому, как, оказывается, ведёт себя, сам того не замечая. Во всём был виноват Джонхан, решил для себя Сокмин и старательно сжал-разжал пальцы на колене, привлекая к себе внимание. — И, Хансоль-а?.. — подтолкнул он того к продолжению ответа. — Это глупо, — отвёл взгляд Хансоль, но на этом не закончил. Вот что в нём особенно нравилось Сокмину по сравнению с некоторыми другими их мемберами: Хансоль был решителен и прям даже тогда, когда боялся. Единственный человек во всей группе с «T» в MBTI, Хансоль больше опирался на логику и если уж поддавался эмоциям, то ненадолго. Но даже у него бывали определенные моменты слабости и слепоты, особенно когда дело касалось близких ему людей. Хансоль грустно ему усмехнулся: — Сыльги меня бросила. Как ты и говорил, хён. — Э?.. — нахмурился Сокмин, изо всех сил стараясь вспомнить, когда он мог такое сказать. Ведь ничего похожего даже никогда не думал! И вообще он думал совсем обратное, только, кажется, никогда Хансолю этого не говорил, не то чтобы уважая право своего донсена на собственный выбор, но больше скорее не решаясь заявить в лицо не подкреплённое никакими особыми аргументами «она тебе не подходит» или даже ещё что-нибудь похуже. Хотя даже без этого в какой-то момент они умудрились всё равно поссориться. Сыльги и правда не подходила Хансолю, или, точнее, Хансоль — ей, и Сокмин считал так ещё с самого начала, с первой встречи, случившейся пару лет тому назад. В тот жаркий вечер Хансоль сиял, знакомя их со «своей подругой», а Сыльги же, когда на неё никто не смотрел, выглядела ощутимо недовольной. Тогда Сокмин не сделал никаких выводов, но вот в следующий раз и ещё в десяток других — определённо. Слишком Сыльги старалась привлечь к себе внимание. Слишком казалась яркой. Шумной. Раздражающей. И не то чтобы Сыльги была плохим человеком, просто… Сокмину казалось, что в первую очередь та любит себя как девушку Хансоля из Seventeen, а не самого Хансоля. При этом раздражение Сокмина только на этих мелочах не основывалось. Иногда ему чудилось, будто Сыльги Хансолем помыкает, не просто по-девичьи капризничая и изредка переигрывая, но определённо переходя невидимую черту. Хансоль почти не рассказывал об их совместной жизни — по крайней мере, Сокмину, — после той случайной обмолвки об «я в два часа ночи поехал ей за минералкой с Чеджудо, она не пьёт другую». Тот разговор случился, может, месяцев девять назад, и тогда Сокмин, кажется, наговорил Хансолю слишком многое, за что потом долго извинялся. Но уж точно Сокмин даже тогда не мог бы ему сказать, будто думает, что Сыльги его бросит. В основном потому, что надеялся, что ошибается и Сыльги окажется для Хансоля той самой — ну и потому ещё, что, может, Хансоль бы опомнился первым сам. — Я не… — начал тот, но сразу осёкся: снизу загомонили. О чём-то увлечённо заспорили Сынгван и Минхао, что значило столкновение двух незыблемых стен — и явное отсутствие тишины в ближайшее время. — Пойдём внутрь, хён? Ещё с самого приезда рюкзак Сокмина, отнесённый заботливым Купсом-хёном, занимал одну из кроватей гостевых комнат. Сюда Хансоля он и повёл — в основном, правда, потому, что окна здесь выходили на другую часть двора и было заметно тише. Убирая рюкзак и садясь на кровать, Сокмин почему-то считал, что Хансоль устроится где угодно, но подальше — в том бамбуковом кресле у окна, например, или на свернутом футоне в углу, но никак не что тот опустится рядом, буквально в полуметре. — Как ты и говорил, хён, — твёрдо повторил Хансоль, — она меня бросила. — Я не говорил такого! — взвился Сокмин и под его усталым взглядом тут же себя одёрнул, продолжил уже куда тише и спокойнее: — Я не помню уже, что говорил, но такого сказать не мог! Хансоль ненадолго задумался, явно вспоминая. — Ты сказал, что я подкаблучник, «honeyjam», — по памяти процитировал он. — Что я «прогибаюсь под чужие желания до последнего». Что я должен уважать себя больше и больше любить себя, иначе это не закончится ничем хорошим. — Но это же всё ещё не значило, что она тебя бросит? — растерянно переспросил у него Сокмин. — Как видишь, ничем хорошим это не закончилось, — дёрнул уголком губ Хансоль и замолк, уставившись куда-то в пол. — Я попытался, но… Сгорбившись, он вновь казался Сокмину обессилевшим, уставшим и совершенно незнакомым — не тем ярким огнём, скрытым от общества абажуром строгих мыслей и начинающим сиять в кругу друзей, а кем-то ещё. Глядя вот так, сбоку, Сокмин видел всё те же сумасшедшие, безумные ресницы, нервный изгиб крепко сжатых губ и болезненно сведённые брови — и напрочь не узнавал в нём своего любимого донсена. — Хансоль-а, — пробормотал он и всё-таки придвинулся ближе. — Расскажи мне всё? Наверное, уже настороженный предыдущей его реакцией, Сокмин совсем не ждал даже того, что Хансоль по-прежнему будет видеть в нём всё того же заботливого хёна. В конце концов, шли годы, все они менялись, взрослели, становились самостоятельнее, старше, смелее, оставляли детство далеко в прошлом, — но то, с какой готовностью, повернувшись, Хансоль нырнул в его объятия, ошеломило Сокмина. Выглядевший крепким, твёрдым, как камень, в его руках Хансоль вдруг обмяк, точно неожиданно даже для себя самого растерял все силы. Руки его ощутимо подрагивали, но несмотря на это, несмотря на спрятанное в его плече лицо, Сокмин точно знал — Хансоль не плачет. Держит себя в руках до последнего по максимуму. — Иди сюда, ложись, — позвал он и, неловко дёрнув ногой, сдвинулся выше, к подушке. Под руку попался дурацкий сетчатый балдахин от комаров, который Сокмин ненавидел, предпочитая вместо этого вешать сетки на сами окна, но в чужом доме выбора у него не имелось. С другой стороны, можно было бы случайно порвать и переделать всё за свои деньги в качестве извинения, но… Но Сокмин на Джонхана не тянул даже в своих собственных грёзах, так что не стоило и пытаться. Хансоль принял точно такую же позу, в которой спал обычно все те годы, что они жили в одном общежитии: лежа на спине, вытянулся столбом, уронил руки вдоль тела и уставился куда-то в потолок с той лишь разницей, что под затылком у него на этот раз оказалась рука Сокмина. Ну и лицо его Сокмин более-менее видел — разве что не до всех тонкостей выражения испытываемых эмоций. Не с этого ракурса; зато видел неуверенную дрожь ресниц, недовольно закушенную губу и сжатые в кулаки пальцы. — На самом деле я попробовал, — сообщил Хансоль вроде бы даже не Сокмину, а потолку над собой. — Как ты и сказал. Стать лучшим человеком для себя самого. Не для окружающих. Потянувшись свободной рукой, Сокмин намекающе потрогал его сжатые пальцы. Сначала Хансоль попытался отодвинуться, но после, увидев ярко-алые следы от собственных глубоко впившихся ногтей, горько хмыкнул и нарочито расслабил руку. — И как?.. — полюбопытствовал Сокмин, когда понял, что продолжать Хансоль по своей воле не собирается. — И оказалось, что это никак не соотносится с тем, чего я на самом деле хочу, — фыркнул тот и вдруг повысил голос: — Не хочу обижать других людей! Сыльги… — «Других» или Сыльги? — щурясь, перебил его Сокмин и вновь с намёком прикоснулся к стиснувшимся пальцам. — Сыльги в первую очередь. — Хансоль поморщился: — Это не… Было проще соглашаться с ней, понимаешь? Что плохого в том, чтобы делать кого-то счастливым? Со вздохом Сокмин вернулся к тому единственному примеру, что был ему известен: — Но каким способом? С твоим графиком в два часа ночи мотаться и искать ей какую-то там воду, как будто она — Джонхан и принципиально другую не пьёт? Услышав сравнение, Хансоль непроизвольно фыркнул и торопливо прикрыл рот рукой. Просмеявшись же наконец, он запрокинул голову и нашёл взглядом Сокмина. — Она любит дорогие вещи, — признал он, выглядя почти виновато — пожалуй, как все они выглядели в те времена, когда у них только-только начали появляться деньги. Мало кто мог контролировать себя и удержаться от бессмысленных трат: Мёнхо первым делом потратился на кроссовки из лимитированной коллекции, Сынгван записался на пилатес, Купс-хён — к врачам, посещение которых долго откладывал, а Джошуа слил первые накопления на какие-то там дизайнерские украшения. Сокмин отдал матери только вторую крупную зарплату и не смог бы сказать хоть что-то определенное о том, куда делась первая. Может, на новый телефон? Нет, телефон, кажется, был куплен за третью, ноутбук — почти через полгода, и… Хансоль наблюдал за ним с лёгкой улыбкой, и Сокмин непонимающе вскинул брови. Вот чем ему ещё нравился Хансоль — с ним было уютно молчать, хотя Сокмин молчать и не любил, конечно. Всегда казалось, будто тишина — признак неискренности, если нет разговоров — то нет и желания разговаривать, и любое затишье оттого Сокмина вечно нервировало. Только Хансоль, тихий, спокойный Хансоль мог заставить его задуматься о чём-то и просто быть рядом, не требуя ежесекундного словесного подтверждения собственного существования. Вот и теперь, даже поймав взгляд Сокмина, Хансоль не торопился продолжать разговор. Наверное, думал о том же самом, решил Сокмин, вспоминал, что все они любили дорогие вещи, и пытался понять, как лучше сказать то, что имел в виду. Хансоль вообще большое значение придавал словам. — У меня есть деньги, — в конце концов вновь начал тот. — Это не что-то непосильное, сейчас не шестнадцатый год. Я и так уделял ей мало внимания из-за расписания, и… Казалось правильным прикладывать максимум сил в остальных случаях, понимаешь? Мне не сложно съездить за бутылкой воды или купить новый телефон, чтобы провести с ней целый день, но… — Стоп, — перебил его Сокмин. Недоумевающе нахмурился. — И в этом нет ничего такого, чтобы заставлять себя что-то менять. Я попробовал, и мне не понравилось, — упрямо договорил под его пристальным взглядом Хансоль и вспыхнул неожиданным раздражением: — Что? Что не так?! — Я потерял связь, — объявил Сокмин. — При чем здесь вода, новый телефон и «для того, чтобы провести с ней день»? Это звучит как будто ты платишь за секс, Хансоль-а, только хуже. — Я не плачу ей за секс! Не платил! — торопливо выпрямился тот. — Это не… Хён! Я просто… компенсировал своё отсутствие! Подтянувшись к изголовью, Сокмин сел тоже и уставился на его знакомый профиль, на сведённые в тревоге брови и сжавшиеся до побеления губы. Хансоль всегда называл себя корейцем, несмотря на внешность и место рождения, знал корейский куда лучше английского и впитал в себя в основном именно корейскую культуру — но в такие моменты Сокмину всё равно отчего-то казалось, будто они говорят на разных языках. — «Для того, чтобы провести с ней день», — медленно повторил он. — Что это значит, Хансоль-а? Хансоль молчал. — Ты же знаешь, я не Мёнхо… — пробормотал Сокмин и быстро поправился: — Не тот человек, с которым нужно обсуждать такие вещи, но… — Мёнхо сам ничего не знает, — отлично расслышав его слова, раздражённо бросил Хансоль и поднялся. Уже ожидая, что тот направится к двери, Сокмин дёрнулся следом, но остановился, когда замер и Хансоль. — В смысле?.. — переспросил у него Сокмин. — Вы поссорились? — Свежие новости, прошло почти полгода, — фыркнул Хансоль и, отвернувшись, отошёл к окну. Ошарашенно моргая, Сокмин уставился на его сгорбленную спину. Если задуматься, то знаки были, но он пропустил их все — и так ничем и не закончившуюся попытку этих двоих записать юнит, и ту их поездку в Америку, из которой оба приехали какие-то злые, взъерошенные, и после которой Хансоль большую часть свободного времени проводил со своей девушкой, не отвечая Сокмину на предложения встретиться и поесть вместе. И даже отсутствие их привычной дружбы прошло мимо Сокмина — скорее всего, потому, что Мёнхо по-прежнему оставался собой и продолжал относиться мягко ко всему окружению, как бы то его ни бесило в определённые моменты, часы, дни или годы. Когда все они жили вместе, такие вещи замечать было проще. Ссоры, дружбу, изменения отношений, дурные привычки… Иногда Сокмин очень скучал по тому времени. Живя один, он упускал слишком многое из того, о чём всё ещё хотел бы знать. Живя один, он очень боялся, что расстояние развалит не только группу, но и их — в том числе и их с Хансолем — дружбу. Сделает её ненужной саму по себе, без приложения к сцене. — Хансоль-а, — Сокмин торопливо вскочил на ноги и подошёл ближе, — а… Сынгван? Вы же с ним по-прежнему общаетесь? — Что?.. При чём здесь Сынгван? — У тебя вообще кто-то остался? — выпалил Сокмин. — Или мы… мы все тебя просто бросили с ней? — Я был счастлив! — раздражённо отрезал Хансоль и опять отвернулся от него к окну. Там, внизу, довольные и весёлые, плескались в бассейне Купс-хён и Мингю. Полюбовавшись на них несколько секунд, Сокмин пожал плечами: — Тогда скажи мне, что ты неправильно выбрал слова и что дорогие вещи и «чтобы провести с ней день» по ошибке оказались в одном предложении. Почему она тебя бросила, Хансоль-а? — Потому что я сказал, что поеду поесть с тобой, а не с ней, потому что хотел этого больше! — Хансоль хлопнул ладонью по подоконнику, точно громкости голоса ему было недостаточно, чтобы подчеркнуть злость. — Но мы не ужинали?.. — ошарашенно уточнил у него Сокмин и вдруг неожиданно для себя закашлялся. — Э-э-э… месяц где-то? Я болел?.. — Вот именно. — И как это связано?.. — Вот поэтому я и просил его не говорить тебе! — вновь повысил голос Хансоль. Выглядел он в этот момент так, точно ему хотелось что-то ударить, то есть больше похоже на Хоши или Уджи, чем на себя самого, обычного спокойного и терпеливого человека. — Да почему?!.. — вырвалось у Сокмина против воли. — Потому что я болел? — Потому что ты в этом виноват, придурок! — перешёл на крик Хансоль. Тут же, осёкшись, он торопливо, с явным ужасом развернулся: — Айщ, хён, я не это имел в виду, прости! Дотянуться до своих рук и позволить Хансолю поймать себя за запястья Сокмин дал исключительно потому, что не сразу понял, что именно только что услышал. Но потом уже оказалось поздно: сжав пальцы, Хансоль не дал ему вырваться и отойти. — Послушай, — всё ещё торопливо, сбиваясь, начал он, — это действительно не… Не… Извини, я не имел в виду, что ты сделал это, а только то, что это произошло из-за тебя, и… Хён, дай мне объяснить! Сокмин послушно перестал дёргаться. Слишком напуганным его возможным уходом выглядел Хансоль и слишком виноватым — когда извинялся. Глазам обиженного донсена, честно говоря, Сокмин сопротивляться не мог никогда, даже если, наверное, стоило бы — особенно, возможно стоило бы сейчас, когда Хансоль почти силой тащил его за собой к кровати, и секундой спустя, когда тот заставил его вновь сесть. — Хён, Кёмдун-а, — Хансоль путался в обращениях, даже если на камеру всегда был чёток и последователен в своём «меня и так обвиняют в том, что я недостаточно кореец, чтобы игнорировать инса», — я не… Щибаль. Я просто думал о том, о чём мы тогда говорили, и мы просто поссорились с ней из-за тебя. Я просто хотел тебя навестить! Присев на корточки, он бесцеремонно схватился за колено Сокмина и заглянул ему в лицо снизу вверх — и продолжил, не давая собраться с мыслями и найти хоть какие-то слова: — Ты болел, а Сыльги хотела в тот ресторан, ну, помнишь, в который Джошуа тогда водили в подарок за съёмки? Туда нужно одеваться, есть риск, что увидят папарацци, но я уже недели две не мог выбраться к тебе, хотя обещал, и. И я вспомнил тот наш разговор — и я сказал ей, что это то, чего я больше хочу для себя, спокойного вечера, и она… — Хансоль поморщился: — Она сказала, что я её стыжусь и что не хочу показывать её никому, больше не приглашаю увидеться с вами — и, понимаешь, мы расстались не по твоей вине. Она хотела, чтобы я рассказал об этом всем, в том числе каратам! — Что за чушь?.. — Сокмин скорчил непонимающую и одновременно недовольную рожу. Такие вещи вроде как обговаривались ими всеми очень и очень на берегу — никакой прессы, никакой огласки в ближайшие годы просто потому, что никто из них не мог бы себе ничего подобного позволить. Их бы просто съели и выплюнули растерзанными — без денег, объектами ненависти, находящимися в чёрных списках и не имеющими абсолютно никаких перспектив. Хансоль пожал плечами. — Я знаю, — кивнул он, — я не настолько дурак, Кём-а, и ещё помню то, чему нас учили. — Нет, погоди, — Сокмин заставил себя подобраться, — не переводи тему. Что это было за «платить, чтобы провести с ней день»? На этот раз момент оказался выбран более удачно и, явно по-прежнему чувствуя себя виноватым за предыдущую вспышку, в этот раз Хансоль уже не разозлился на него в ответ. — И это я знаю, — вздохнул он, но не закончил фразу, невидящим взглядом уставившись куда-то на колено Сокмина. — Хансоль-а?.. — Я тут. Я тебя слышу. Пытаясь подобрать слова, Сокмин отвёл глаза: так проще получалось думать. Поза Хансоля, пусть и не было в ней ничего намеренно провокационного, очень отвлекала его; в любой иной ситуации Сокмин уже бы успел пошутить про это раз десять, но сейчас перед ним на коленях находился его любимый донсен — и думать о нём именно так, именно сексуально, особенно в контексте текущего разговора, казалось почти предательством. Отогнав прочь всплывший в голове образ Хансоля, послушно открывшего рот, Сокмин мысленно хлопнул себя по голове и практически насильно заставил переключиться на другую тему. Тихий отклик Хансоля, его сжавшиеся в нитку губы, стиснутые пальцы, морщины на лбу, — уже мгновение спустя Сокмин пожалел, что посмотрел на него вновь, но уже совершенно по иной причине. Словно сильным порывом ветра все провокационные мысли вымело из его головы и заменило сочувствием. — Сыльги просила у тебя денег? — спросил он у Хансоля то, что его донсен, казалось, всё никак не мог осмелиться сказать сам. — За то, чтобы быть с тобой? За то, чтобы ты мог проводить с ней время? Хансоль молча кивнул. Колено Сокмина под его взглядом уже начинало жечь, и он сам, неожиданно для себя же, вдруг разозлился: — Хансоль-я, ты знаешь, как это называется?! Это же буквально проституция! — Я знаю, — бросил тот и вновь замолк. Сокмин же, ощущая, как разгорается в груди ярость, всё не мог успокоиться: — Это же… Это же… Хорошо, что она тебя бросила! Ты такого не заслуживаешь! — Хватит! — вдруг взвился Хансоль, резко вскочил на ноги и, сжимая кулаки, почти угрожающе навис над ним. — Хватит! Я и сам знаю, что ничего не заслуживаю и что она правильно меня бросила! Не надо меня добивать! Я думал, ты должен быть на моей стороне, а не на её! Задрав голову, Сокмин словно впервые за десяток с лишним прошедших лет вдруг обнаружил, что рост даёт ему преимущество: даже так, сидя, он оказался чуть ли не лицом к лицу вровень с выпрямившимся Хансолем. Выглядевшим очень, очень обиженным Хансолем — даже хуже: это выражение преданного кем-то близким человека Сокмин привык видеть скорее у Сынгвана, когда отнимал у того седьмую чашку кофе за день, ну или хотя бы у Джонхана вообще по любому возможному поводу. Однако Хансоль… Хансоль обычно не то что держал себя в руках, но попросту не доводил до такого. Единственный человек с «T» во всей группе, что поделать. Иногда Сокмин ему даже завидовал. Сейчас, правда, больше недоумевал. Вновь ему казалось, будто они говорят на совершенно разных языках и всё не могут найти общего, как бы он ни пытался. — Я на твоей стороне, — раздражённо повысил он голос. — Хансоль-а, хватит додумывать за меня! Тебе нужен кто-то лучше, а не Сыльги, кто-то, кто будет тебя ценить и любить просто так, потому что ты это правда заслуживаешь! Это была почти дословная цитата из Мёнхо двухлетней приблизительно давности — из случайно подслушанного Сокмином их разговора с Купсом-хёном, — но сути дела это вовсе не меняло. Хансоль действительно нёс какую-то чушь и слышал совершенно не то, что пытался донести до него Сокмин. — Ничего не бывает просто так, — скривил губы Хансоль. — Ты наивный человек, если до сих пор так думаешь. За всё нужно платить. Снова вспомнив, сколько Хансоль с Сыльги были вместе, Сокмин задохнулся пониманием: до Сыльги у Хансоля никого серьёзного не было и, соответственно, другого опыта — тоже. Родители Хансоля давным-давно развелись, и, если не считать семей других участников группы, никаких положительных примеров отношений у Хансоля попросту не имелось. Сокмин же рос, впитывая любовь к миру чуть ли не с молоком матери, в счастливой благополучной семье, и даже теперь, спустя почти тридцать лет, его родители души друг в друге не чаяли. Возвращаясь домой, Сокмин с порога чувствовал себя в безопасности и уюте; Хансоль же, споря с ним, горел такой ненавистью, точно не испытывал ничего похожего ни последние пару лет, ни, наверное, никогда. — За любовь не нужно платить, — горячо возразил ему Сокмин. — Ты просто не понимаешь, каково это — когда ты нужен просто так! Когда ты действительно нужен, когда именно тебе хотят доставить удовольствие не потому, что деньги, а потому что это само по себе удовольствие! Смотреть, как ты кончаешь, и не дрочить себе, потому что вообще не до того!.. Только договорив, он осёкся на последнем слово, сообразив, что выдал слишком много, но однажды сказанного было уже не изменить и не забрать обратно неаккуратно и несдержанно выкрикнутые Хансолю прямо в лицо слова. Не таким образом он планировал признаваться. Никаким не планировал, честно говоря; однако, обратного пути уже не было, и он на миг крепко прикусил внутреннюю сторону щеки, болью подбадривая сам себя. Руша злую оборону, удивление всё же на миг изменило выражение лица Хансоля — но тут же исчезло в раздражённой гримасе. — Вот почему ты это делаешь, — выплюнул он Сокмину в лицо. За следующий миг Сокмин уже успел додумать и вообразить себе и оскорбительное «больше не приближайся ко мне», и «тебя лечить надо», и даже «ты просто хотел трахнуть меня/всех нас с самого детства», что вообще-то было настолько… плохо, что он понятия не имел, откуда это в принципе взялось в его голове: уж чем-то, а такими вещами Сокмин не увлекался никогда и вообще одногруппников практически не рассматривал как объект симпатии. Может быть, исключая Джонхана. Может быть, исключая ту ситуацию на сцене с Мингю. В любом случае, все они уже были тогда взрослыми, и… и… Сокмин вскинул умоляющий взгляд: — Я не… — начал он и обречённо замолк. Переспросил для ясности, наученный Джонханом не оправдываться, ещё не зная, за что именно, заранее выдавая свои грехи: — Что именно делаю? — Всё это, — бросил Хансоль, зло щурясь. — Ты такой добрый, потому что хочешь меня трахнуть, да? Всё это было неправдой по такому огромному количеству причин, что Сокмин терялся, с чего начать. Во-первых, когда он вообще был злым? С кем? Почему? Во-вторых, как это в принципе могло быть связано? В-третьих, с чего Хансоль взял, что… Ну да, на миг Сокмин представил, когда объяснял, чтобы донести свою точку зрения лучше, но… Запутавшись в мыслях, в эмоциях, он только и мог, что ошеломлённо хлопать глазами в ответ, и Хансоль — незнакомый, ядовитый, с ненавистью в глазах, — не дожидаясь его реакции, зло продолжил: — Тогда покажи мне! — Что?.. — То, что ты говоришь, — фыркнул тот. Сокмин ошарашенно моргнул: а что он говорил?.. О чём?.. Он же не мог правильно понимать, чего хотел от него Хансоль, просто потому, что… потому что Хансоль не мог такого хотеть? Наверное, ненаигранное изумление, написанное на его лице, оказалось заметно сильным, настолько, что Хансоль даже слегка смягчился. В глаза его вновь вернулась боль ненависти, обращённой к самому себе: — Покажи мне, — потребовал он вновь. — Как это должно быть. Почему он вообще думал, что Сокмин в состоянии это сделать? Почему он вообще думал — что Сокмин?! Не то чтобы он ошибался. Тело Сокмина против его воли, раньше его воли, тут же отозвалось на неожиданный вызов: плеснуло жаром в груди, перехватило дыхание, кровь прилила одновременно и в щёки, зажигая огонь смущения, и вниз, к члену, пробуждая резкую, сильную и оттого почти болезненную эрекцию. Взгляд Хансоля пробежался по его лицу, на миг задержался на глазах и тут же спустился ниже; прокляв себя за то, что выбрал слишком лёгкие штаны, Сокмин поёрзал и облизнул вмиг пересохшие губы. Конечно, Хансоль увидел. Не дожидаясь его реакции, Сокмин запоздало возразил: — Я никогда не… думал ни о ком из вас так, и никогда не вёл себя из-за этого… как-то! Без лишних слов Хансоль вскинул брови, взглядом указывая Сокмину на происходящее в его штанах. В штанах, если быть точнее, в светлых шортах длиной до середины голени, на тонкой ткани которых мокрое пятно выделялось особенно сильно. (Сокмин мысленно проклял себя повторно). — Это не то, что ты думаешь, — горячо защищаясь, возмутился он. В груди по-прежнему пылал странный, незнакомый огонь смущения, пылал и рвался наружу — через явно покрасневшие щёки и уши, через начавшие опять дрожать руки. Хансоль продолжал нависать сверху, разглядывать его и жалить острым, внимательным взглядом, и от этого становилось лишь хуже. Как Сокмин ни пытался утихомирить свои ощущения, у него не получалось; даже воспоминания о травме Купса-хёна не сработали, потому что ассоциации тут же вернули его к спавшему в те дни в постели Сокмина Хансолю — и всё началось по новой. — Я думаю, что это немного подло с твоей стороны, хён, — протянул Хансоль. От неожиданных интонаций, того тона, с которым Хансоль произнёс эти слова, у Сокмина вновь всё поджалось внутри и вздрогнуло, отвечая приливом неожиданного, непредсказуемого возбуждения. — П-почему?.. — заикнулся он и, предчувствуя уже по напряжённому выражению лица Хансоля нечто неладное, попытался отползти назад. — Подло скрывать от «своего любимого донсена» такие вещи, — пояснил Хансоль и, наклонившись, вдруг с силой сжал его плечо. Впился пальцами так, что Сокмин сразу же ощутил привычное для любого айдола желание проверить, не останется ли синяков, и дёрнулся, пытаясь вырваться на свободу, но безуспешно. — Сколько это уже длится, Кёмдун-а? Про «любимого донсена» это тоже, кстати, была цитата. Не на камеру, но за кадром, вне съёмок, в лицо Сокмин часто говорил так, не имея в виду ничего такого, о чём наверняка уже успел подумать Хансоль, подумать и представить себе не пойми что, потому это не длилось нисколько, у него буквально впервые в жизни вставало на кого-то из мемберов после той истории с Джонханом, и — и!.. Хансоль наклонился сильнее, так, что их лица разделяло теперь всего лишь несколько сантиметров, и, понизив голос, уставился ему прямо в глаза. Вместо того, чтобы слушать и вообще слышать, что тот говорит, Сокмин вдруг увидел — в тысячный, нет, миллионный раз — его ресницы, тёмно-золотые, длинные, словно у девчонки, и, засмотревшись, напрочь прослушал сказанное. — Что?.. — глупо выдохнув, переспросил он. Вместо того, чтобы повторить то же самое, Хансоль вдруг весело, широко улыбнулся. — Глупый хён, — бросил он и наконец выпрямился. С раздражённым смешком растерев щёку, Хансоль покачал головой: — Вот что с тобой делать, а?.. — Что?.. — Почему я никогда не могу на тебя злиться?.. — фыркнул Хансоль и с невыносимо для и так уже совсем запутавшегося сердца Сокмина нежной усмешкой вновь потёр щёку. Бросил взгляд — искоса, сверху вниз, смущённый и одновременно весёлый. — Хён, ты правда не понимаешь, что здесь происходит, да?.. — Ты расстался с девушкой, и… — начал Сокмин, но договорить не успел: Хансоль перебил его, рассмеявшись уже в голос: — Расстался, да. Ты не понимаешь, почему? Даже после того, как я сказал тебе это в лицо? — Что ты сказал мне в лицо?.. — растерянно переспросил Сокмин. Иностранный язык, на котором говорил с ним Хансоль, за последние минуты, казалось, стал ещё и, ко всему прочему, зашифрованной загадкой. Хансоль покачал головой. — Айгу-я, — протянул он, обращаясь уже явно к себе самому. — Мне будет так тяжело, да?.. — Да почему! — взвыл уже в голос Сокмин. Выпрямившись, он вскочил на ноги и вновь оказался с Хансолем лицом к лицу, опять наконец заново обретая потерянную было уверенность. Так — стоя — он всё ещё оказывался выше Хансоля и уже Хансоля заставлял задирать голову. — Ты сам себе противоречишь и меня путаешь! Жалобы не помогали: глядя на него, Хансоль веселился всё сильнее — и всё сильнее, кажется, вновь грустнел. Но, по сравнению с тем, как выглядел Хансоль ещё полчаса назад, теперь в его глазах явственно проглядывало нечто ласковое, чего не было при упоминании имени Сыльги. Сокмин, признаться, не понимал совсем уже ничего. Только что они с Хансолем говорили о том, что тот… был счастлив с Сыльги? Что Сыльги требовала от него денег и признания — и что Хансоль считал, что заслужил всё это, заслужил настолько плохое к себе отношение? Так почему Хансоль теперь вдруг смеялся над ним, над Сокмином, и явно считал ужасно недогадливым человеком? — Я не противоречил себе ни разу, — твёрдо встретил его взгляд Хансоль, даже не попытавшись отстраниться, чтобы сохранить хотя бы внешнюю видимость приличия. Словно на них вновь смотрели камеры и требовалось срочно добавить фансервиса. Камер здесь точно не было. Не у Купса-хёна дома; а если бы и были, Сокмин с его стояком уже и так опозорился бы первым куда сильнее, чем оказавшийся слишком близко Хансоль. — Тогда что?.. — Сокмин жалобно изломил брови, надеясь уже, что поможет хотя бы это, и заканючил: — Ну Хансоль-а-а-а, не издевайся над хёном! Ему показалось — или взгляд Хансоля на едва уловимое мгновение метнулся вниз, к его губам?! «Показалось», — твёрдо уверил сам себя Сокмин. Не стоило обманывать себя бессмысленными надеждами после стольких лет. Не в этом случае точно: Хансоль бы ему наверняка уже рассказал, если бы ему нравились не только девушки. Тем более что никуда не девалась всё та же Сыльги и её двухлетние отношения с Хансолем. — Глупый хён, — вновь сам себе под нос пробормотал Хансоль и сдержанно покачал головой. — Тебе нужно всё сказать прямо, чтобы ты ответил хоть на один вопрос, да? — Да на какой! — обиделся Сокмин. Не помнил он никаких вопросов вообще со стороны Хансоля! А вот свои, на которые ответа так и не получил, помнил отлично! Про «платить, чтобы провести с Сыльги время» Хансоль так внятно ему и не сказал ничего, только проблеял про какую-то компенсацию — но это всё ещё, по мнению Сокмина, не тянуло на нормальный ответ! Раздражённо вздохнув, Хансоль сощурился, точно на камеру скрывал злость, и неожиданно резким движением прижал ладонь к его груди. Последовавший за этим толчок оказался для Сокмина ещё большим сюрпризом и отправил его почти плашмя спиной на подбившую под колени кровать. Кое-как подставив руки, он приподнялся на локтях едва ли на десяток сантиметров и изумлённо задохнулся, ощутив на себе тепло тела Хансоля. Пожалуй, если бы тот навалился сверху, Сокмин бы понял больше, но Хансоль по какой-то причине не пытался начать с ним драку. Наоборот, замерев над ним на коленях на несколько секунд и заставив Сокмина взволнованно затаить дыхание, Хансоль всем весом опустился ему на бёдра в опасной близости от члена. — Хочешь знать, на какой?.. — вопросительно вскинул Хансоль брови и качнулся ближе. Всей нижней половиной тела Сокмин чувствовал те считанные миллиметры, что оставались их членам до полноценного соприкосновения; у него уже стояло так, что было искренне стыдно, и он изо всех сил старался больше не опускать взгляда, чтобы не видеть наглядного доказательства собственной слабости. — Что… что ты делаешь?.. — задохнулся он при очередном движении Хансоля. — Зачем?.. Хансоль-а, что ты делаешь? Ты же не… Зачем тебе заставлять себя, если ты не… А как же Сыльги? Сквозь внешнее безразличие Хансоля на опыте долгого знакомства он вдруг прочитал крайнее раздражение — и подавился ошеломлённым вздохом, когда в ответ Хансоль поймал его за плечи и, силой вдавив в кровать, навис над ним сверху. — Когда-то я думал, что ты действительно подлый, — пробормотал тот, шокируя Сокмина чуть ли не каждым словом, произносимым им и в этот момент, и после. — Мёнхо говорил, что ты не видишь дальше собственного носа, но я ему не поверил. При чём здесь я, хотелось закричать Сокмину, но его словно заморозило заживо в такой степени, что он не мог даже шевельнуть губами. Даже отвести взгляда от лица Хансоля, от его злого прищура — и то не мог, точно загипнотизированный, смотрел и продолжал смотреть. Смотреть и слушать. — Я не понимаю, как у тебя получалось скрывать, — безнадёжно сказал ему Хансоль, в свою очередь пристально глядя в ответ. — Я думал, что ты видишь все эти годы. Что ты шутишь и издеваешься, как тогда, на съёмках с бассейном. Что ты знаешь, что Сыльги напоминает мне тебя. За упоминание бассейна Сокмин зацепился исключительно потому, что из всего сказанного только это он смог понять сразу, без дополнительного осмысления — в том числе и потому, что не мог поверить, что услышал то, что услышал, правильно. — Что… что было в бассейне? — выдохнул он. В ответ Хансоль дёрнул с плеча футболку, обнажая и беззащитно проступившую ключицу, и светлую, совсем не загорелую кожу, а после в голос рассмеялся над выражением его лица. Дальше объяснять не потребовалось; Сокмин разом вспомнил, как мокрая ткань облепляла худое тело Хансоля, выгодно подчеркивая мышцы, как стекали капли воды по его груди и как сам он, не удержавшись, из всех одногруппников выбрал именно его, сопроводив вырезанным в финальной версии комментарием про любимого донсена, прижался со спины и сам же сдёрнул пониже эту футболку… — Вот об этом я и говорю, — мстительно подтвердил Хансоль. В отличие от Сокмина, он-то как раз смотрел вниз и видел — и чувствовал — его недвусмысленную реакцию. — Теперь ты понимаешь? Я думал, ты издеваешься надо мной. Что у меня нет ни единого шанса и никогда не будет. — Но… Сыльги?.. Хансоль вернул руки на его плечи, обжигая прикосновением и не давая вновь непроизвольно выпрямиться. — Что Сыльги?.. — вопросительно выгнул он бровь и нагнулся ближе, словно делясь одним на двоих секретом: — Ты бы знал, как я уговаривал себя. — На что?.. — увидел его выражение лица, Сокмин по привычке опять попытался потянуться навстречу, и неожиданно вдруг у него получилось. Под его руками Хансоль ощутимо напрягся, подался навстречу и крепче сжал пальцы на его груди. Чувствовать Хансоля оказалось… странным. Непривычным именно тем, что это был как раз Хансоль, его любимый донсен, которого Сокмин никогда не представлял в такой ситуации и никогда не считал хотя бы би. Пусть то, что Хансоль говорил, явственно вступало со всеми этими его представлениями в противоречие, Сокмин всё равно не мог осознать. Поверить. Понять, что — что он вообще должен был понять?.. Хансоль встречался с девушкой — и Сокмин первые года полтора искренне считал, что хорошо и счастливо, а ещё полгода надеялся, что всё наладится!.. И, если смотреть правде в глаза, то они, то есть сам Сокмин с Сыльги, действительно были неуловимо похожи. Оба высокие, стремительные, эмоциональные, с широкой свободной ухмылкой — только вот Сокмин подлым себя всё-таки не считал. По крайней мере, старался таковым не быть, предпочитая сознательную честность джонхановым увёрткам и манипуляциям. Только вот, в отличие от Джонхана, Сыльги всё-таки была намеренно подлой. Ну, Сокмину так казалось. — На то, что она — это то, что мне на самом деле нужно, — вздохнул Хансоль. — Пока я тебе не скажу, ты же не поймёшь, так?.. Похоже, Сокмин наконец понимал. Боялся поверить, но с каждым произнесённым Хансолем словом наконец понимал, что тот имел в виду. Сложно было не понять по тому, как едва заметно ёрзал Хансоль, как не стеснялся недвусмысленных контактов, по тому, как разглядывал натянувший мокрую ткань штанов член Сокмина. Заговорить Сокмин, однако, пока боялся тоже — в первую очередь опасаясь спугнуть неожиданный приступ откровенности, сбить Хансоля и так и не узнать до конца, что происходило, пока — пока, видимо, да, пока он действительно был слеп. — Я не гей… — начал Хансоль, но всё-таки сбился, на миг прикусил губу и уже куда менее уверенно, отведя глаза, продолжил: — Мне нравятся девушки. До сих пор. Я пытался сказать себе, что на самом деле ты напоминаешь мне её, что вы просто похожи, что я должен держаться за то, что имею и радоваться, что хоть кто-то… Он сморщился и ненадолго замолк, но почти же заговорил снова — непривычно горячо, торопливо, быстро. Таким Сокмин его не видел почти никогда. — Мне нравилось, мне правда нравилось делать её счастливой, но она не делала счастливой меня. То, как она вела себя в последний месяц — это было слишком. Я никогда не думал, что она может быть такой злой, ревнивой, а потом ты заболел и она не дала мне тебя навестить, и я понял, что это не то, что, как бы я ни обманывал себя, это всегда будет не то!.. И ты говоришь, что за счастье не нужно платить, но ты ошибаешься, за него всегда платить нужно, за него придётся платить, если не сразу, то после!.. Он задохнулся и замолк, хватая воздух пересохшими губами. На этот раз Сокмин не засмотрелся лишь чудом: даже вне съёмочной площадки, без мейкапа, его донсен был хорош собой, особенно такой — возбуждённый, розовощёкий, с горящим в глазах огнём и крепкими напряжёнными бёдрами под ладонями Сокмина, и да, если бы у него уже не стояло — встало бы точно. Неизменная точка пространства и времени; когда-нибудь это всё равно должно было бы случиться, подумал Сокмин — и вдруг успокоился, легко принимая неизбежное. Спор он тоже принял легко. — Если тебе приходится за это платить, значит, ты выбрал неправильно, — пользуясь паузой, вставил он. Вообще-то он действительно в это верил — ну и спасибо Мёнхо, конечно, за темы для размышлений, после того подслушанного разговора Сокмин действительно о многом успел передумать. — Я вообще-то не гей, — очень чётко, глядя на него в упор, снова проговорил Хансоль, но, не давая ему опомниться и осмыслить сказанное, сразу же продолжил: — Знаешь, сколько раз мне казалось, что я действительно поступаю неправильно, и какое это мучение — пытаться остаться нормальным, когда уже знаешь, что это не так? А вот это Сокмин обработал мгновенно. Честно говоря, оказалось больно, но он мигом стряхнул с лица внешнюю обиду и широко ухмыльнулся: — Вообще-то я знаю, Хансоль-а! Вот здесь Хансоль наконец опомнился. Впрочем, именно он из всех двенадцати всегда лучше чувствовал Сокмина и знал, когда Сокмин прячет боль, а когда — злость. Даже тогда видел, когда не понимал больше никто — даже фанаты. Конечно, Хансоль увидел и сейчас, и, разумеется, тут же сообразил, в чём дело. — Прости, — торопливо выдохнул тот, разжал хватку на плечах и зачем-то принялся гладить Сокмину бицепсы. — Кёмдун-а, прости, я не имел в виду ничего относительно тебя, ты нормальный, какой бы ориентации ни был, это я себя чувствовал неправильным, понимаешь? Я пару раз думал, что ты… что ты можешь быть… Но тогда бы ты справлялся так хорошо, куда лучше меня, и я ещё и поэтому не мог — потому что не… — Так ты поэтому всё делал для Сыльги? — сообразил наконец Сокмин. Хансоль задумчиво пожевал губу и уже куда спокойнее признал: — Может быть, да, старался компенсировать вину. Но я действительно уделял ей слишком мало времени и внимания, часто выбирал группу тогда, когда стоило бы выбрать её, и дорогие вещи — почему нет? Так она хотя бы видела, что мне важны эти отношения. Это не плата за секс, как ты подумал, это плата… — Он вдруг криво улыбнулся: — Это плата за душевное равновесие. — Ты действительно был счастлив? С ней? — вспомнил Сокмин одно из его предыдущих возражений. Когда он пытался представить Хансоля с Сыльги вместе, в груди каждый раз оживал какой-то едкий червячок и ядовито грыз душу какой-то странной завистью. Хансоль кивнул. Кивнул ещё. — Сначала — да, — тихо признал он. — Я не лгал, правда. Просто я не очень умный. Боль прозвучавшая в его словах, эхом вдруг отозвалась в Сокмине. Вслух сам он никогда такого не говорил, но говорил другое — то, что прочитал у хейтеров: «мне не стоит больше петь», «мне некуда развиваться, я никогда не стану лучше» и вишенкой на торте «я ни на что не годен». Сейчас в сказанном Хансолем он узнал ту же ненависть к себе и тут же насторожился: — Это кто сказал? Хансоль-а, брось этого человека и не разговаривай с ним больше! И не читай! Что за чушь вообще! Ты один из самых умных людей, которых я знаю! Ну, может, не самый, ладно, но и глупым Сокмин назвать его не мог. Несмотря на отсутствие законченного общего образования — спрашивается, а у кого из их поколения оно вообще было? — они всё равно учились как могли и учились в первую очередь думать, а не считать логарифмы. В конце концов, разве у них был хоть малейший шанс остаться тупыми в одной группе с Мёнхо? Мёнхо даже абсолютно не заточенного на иностранные языки и соответственно ленивого в этом отношении Чанни заставил заговорить на китайском! Саморазвитие в понимании Мёнхо значило вовсе не современный третий глаз между глаз и всякие остальные там сверхъестественные подробности, и от этого факта поочерёдно страдала вся группа — а иногда и не только их, потому что это оказалось заразно и от Ченлэ успешно пряталась по тёмным углам вся его юнитка. В общем, не был Хансоль глупым. Скрытным — да. Но одновременно очень эмоционально чутким, нежным и заботливым, рассудительным и склонным к аналитическому подходу. Он один из всей группы, не зная ответа, мог его вычислить при достаточном количестве приложенных усилий и всегда наравне с Вону с лёгкостью щёлкал логические задачки, точно орехи. И кто вообще мог ему такое сказать?! Хансоль подозрительно долго не отвечал, но по выражению его лица Сокмин вдруг запоздало догадался, кто, и от ярости его буквально подкинуло. Несмотря на слабое сопротивление Хансоля, он сел и ищуще уставился тому в лицо: — Хансоль-а! Это Сыльги, да?! Почему ты терпел! Как ты вообще мог такое слушать! Почему ты ведёшь себя так, как будто веришь ей, а не мне! Ресницы Хансоля дрогнули и взмыли, распахнулись, и Сокмин вновь заглянул в его яркие, с золотым бликом, ореховые глаза — солнечный отсвет заставлял их выглядеть поистине волшебно. Белая кровь давала о себе знать; залюбовавшись, он снова чуть не пропустил ответ. — Потому что она не лгала мне, — буркнул Хансоль и под его неожиданно твёрдым взглядом заёрзал и вернул руки себе на колени. — Об ориентации, я имею в виду. — Я когда-то говорил тебе, что мне нравятся женщины? — сухо переспросил его Сокмин, не в силах ничего подобного вспомнить, но справедливости ради добавил: — Не на камеру. — Но твои девушки… с которыми ты встречался… Минсу? Бонхва? — Спал, — поправил его Сокмин. Договаривать не стал: в основном потому, что с языка на эмоциях рвались не самые приятные слова, и он терпел, пока ещё был в состоянии, пытаясь взглядом заставить Хансоля понять, где тот ошибся. Хансоль недоумевающе моргнул и вдруг ошеломлённо округлил глаза. — Это парни, что ли?.. Подожди? Твой Мин-хён? Ну вот он и догадался. С хёном Сокмин не общался уже довольно давно, не спал и того дольше — но с группой познакомить успел, разумеется, просто как с хёном, а не с партнёром. Хансоль даже его видел как-то; стоило ли удивляться, что тот запомнил? Молча кивнув, Сокмин прикусил язык, чтобы уж точно чего не вырвалось — например, что как раз Хансоль Сыльги явно обманывал по поводу ориентации. Но пускаться в обвинения он не хотел и вообще не хотел ссориться в принципе, ни сейчас с Хансолем, ни вообще когда-нибудь с кем-либо. Ну, может, шуточно, на камеру — а так нет, всерьёз Сокмину не нравилось. Впрочем, Хансоль с ним ссориться всё-таки не собирался тоже. Брошенное «извини» сначала показалось Сокмину каким-то неискренним, но потом Хансоль накрыл его ладонь своей и сжал, точно пытался удержать ту на своём бедре как мог. И вновь Сокмин загорелся возбуждением, точно мальчишка, ещё сильнее ощущая тепло его тела, его тяжесть на своих ногах, чувствуя его, слыша и видя, — и, конечно, опять забыл злиться. В этот раз Хансоль заговорил первым. — Мёнхо знает?.. — тихо, без каких-либо признаков обвинения в голосе, задал вопрос он. — Кто-то вообще знает? Сначала Сокмин помотал головой. Потом, правда, вспомнил: — Джонхан. Хани знает. Лет пять минимум. Больше я никому не говорил. — Джонхан?.. — Хансоль заметно удивился. — И не сказал Сынгвану? Понятия не имел, что он умеет так хранить секреты. Сынгван точно не знает, — пояснил он, увидев недоумение Сокмина, — иначе бы знал и я. Сынгван вообще уверен, что ты натурал и разобьёшь мне сердце, если что. — А, так вот почему он так вёл себя? Он знает про тебя?.. — Сокмин в свою очередь спросил: — Только он? — Понятия не имею, — Хансоль бросил ему быструю улыбку. — Мёнхо говорил, что я крайне очевиден. Но Сынгван знает. И Купс-хён, но он всего пару недель. …А где Купс-хён, там и Джонхан, закончил мысленно Сокмин. А где Джонхан — там и все остальные. Причём для того, чтобы участвовать в планах Джонхана, остальным вовсе не требовалось ничего о них знать. По крайней мере, теперь получил объяснение тот странный звонок в пять утра: если Сокмин правильно запомнил, скорее всего, после ухода Хансоля Джонхан к следующей ночи как раз успел поговорить с Купсом-хёном и начать действовать. А потом с Сокмином перестали разговаривать о том вечере вообще все. Только Мёнхо мягко предложил дождаться личной встречи — впрочем, этот совет оказался действительно рабочим. В конце концов, Сокмин действительно увидел и услышал всё сам и теперь держал на коленях Хансоля. Но кое-какие мелочи он всё ещё не понимал. — Почему вы поссорились с Мёнхо?.. — нахмурился он. Может быть, ему следовало с Мёнхо поговорить? Защитить Хансоля? — Всё в порядке, — Хансоль опять понял его правильно, — мне придётся позже извиниться перед ним. Он пытался заставить меня поговорить с тобой последних года два, но после той ссоры с тобой это оказалось не самым удачным решением, и мы поругались тоже. Сокмин кивнул. Всё это отлично ложилось в представленную им себе историю, но всё ещё цепляло душу что-то этакое, что-то, что казалось ужасно важным и что он не должен был забывать, но забыл… И тут же, увидев кривую, неуверенную улыбку Хансоля, он вдруг вспомнил. Это действительно было самое главное среди всего сегодня услышанного — ну или почти самое главное. — Хансоль-а, — сдвинув руку, Сокмин поймал и переплёл их пальцы, — ещё кое-что. Почему ты думаешь, что ничего не заслуживаешь? Ты заслуживаешь самого лучшего. Я только соглашусь, что она правильно тебя бросила, пусть её ещё и гвисины утащат, лишь бы подальше от тебя! — Самого лучшего… — Хансоль невесело усмехнулся, но, впрочем, заканчивать не стал. Под его пристальным взглядом Сокмин вдруг ощутил, что краснеет. Это он, по мнению Хансоля, — самое лучшее? Это его хотел Хансоль, когда смотрел вот так?! Айгу-я, ну да, там же было это «покажи мне», которое Сокмин банально пропустил мимо ушей, решив, что что-то не так понял. Особенно после двух настойчивых «я не гей». — Ты же не гей?.. — всё-таки не удержался он. — Геям нравятся мужчины. — Хансоль пожал плечами: — Мне нравишься только ты. С первых дней. Ладно, вот этого Сокмин точно не ожидал. Ни такой откровенности, ни чётко названного срока — и уж тем более такого большого. — В смысле — «с первых дней»? — в ужасе переспросил он. — С преддебюта, что ли? — Я недавно листал старые видео, — улыбнулся Хансоль, — и наткнулся на старые съёмки нашего подъёма. Ещё с Самуэлем, помнишь? Когда он спал в одной кровати с… с Джошуа, что ли? И режиссеру не понравилось, он разбудил Джошуа и велел мне залезть на его место, а ты забрался на соседнюю кровать и меня смешил? — Мингю, — вдруг вспомнил Сокмин. — Там спал Мингю, потому что до прихода Джису было ещё больше года. Омму Самуэля же бесил Мингю, и если бы она увидела, что Самуэль ещё и спит с ним в обнимку, ещё тогда бы забрала его из компании. — Всё равно же забрала, какая разница… Сколько прошло уже? Лет пятнадцать? — Ну примерно, — аккуратно согласился Сокмин, вновь отвлекаясь от ностальгических мыслей на рассматривание лица любимого донсена. То есть лет пятнадцать, да? Лет пятнадцать он нравился Хансолю? И только он?.. Ничего в лице Хансоля об этом не говорило. Нет, Сокмин и без того знал, что не слишком хорош в чтении эмоций, помнил, как проигрывал в «мафию», постоянно покупаясь на чужие уговоры в духе «игрок N подозрительно посмотрел», сразу начиная подозревать этого игрока тоже, — но ничего в Хансоле не говорило о том, что он стал каким-то другим!.. Или не был он другим вообще никогда, этот самый Хансоль, и Сокмин знал его только таким. Называл «любимым донсеном», обнимал, — его взгляд упал на перекошенную футболку, — обнажал плечо, трогал на камеру там, где и за камерой, возможно, не следовало бы. Считай, издевался как мог — и стоило бы удивляться, почему Хансоль вырос таким закрытым!.. Стоило вообще-то удивляться тому, что Сокмину он почему-то по-прежнему доверял. Можно было, конечно, списать на чудо свыше и успокоиться, но такие вещи Сокмин никогда не собирался принимать просто так, как что-то должное. Тот факт, что Хансоль по-прежнему оставался здесь, сам по себе уже являлся самым настоящим чудом. — Теперь ты ответишь? — дёрнул уголками губ тот, спуская Сокмина с небес на землю и заставляя недоумённо моргать. — На что?.. — нахмурился он, увидел раздражение на лице Хансоля и тут же уточнил: — Я серьёзно не помню! — Как давно? — со вздохом повторил Хансоль вопрос, который действительно уже задавал раза три и который Сокмин каждый раз считал исключительно риторическим — и который, оказывается, имел для Хансоля большое значение. — Что именно? Ориентация? Да всегда, — пожал он плечами. — Мне кажется, я ещё в младшей школе знал. — Но в группе никому не рассказывал? Почему? На самом деле причин этому было множество, но в числе основных Сокмин мог назвать одно из самых первых занятий по пиару, на котором рассказывали про шипперство со стороны фанатов и не очень вежливо отозвались о гомосексуализме как таковом в целом. Конечно, потом, когда расстроенный Сокмин вернулся домой, нуна быстро заметила и допросила его, после чего разразилась возмущенным монологом и велела ему не слушать идиотов. Но уже с тех пор в голове Сокмина отложилось стойкое ощущение, что не поймут. Кроме того, знали друзья вне компании, знала нуна, с какого-то момента знали даже родители — и что с того, что не знали мемберы?.. В любом случае Сокмин был не из тех людей, кто выставлял бы свои отношения напоказ вне зависимости от пола партнёра. А так — ну девушки и девушки, подумаешь, что на самом деле не девушки, а парни. Просто говорил, что серьёзных отношений ни с кем нет и что их даже не хочет — что, в общем и целом, в условиях их занятости было скорее правдой. Внутри группы Сокмину хватало близости, чтобы искать вне её исключительно секс. Конечно, секс внутри группы… Хмурясь, он вспомнил своё увлечение Джонханом и тот стыд, испытанный им, когда он выслушивал отказ. — Джонхан знает, — напомнил Хансолю он. Сейчас ситуация была совсем иной, и отказа бояться не стоило — в конце концов, Хансоль сам ему признался, так что Сокмин нервничал исключительно номинально, скорее из-за всего происходящего в целом, чем по поводу камин-аута. В конце концов, он уже вырос — да и знал, как объяснить так, чтобы другие приняли. По крайней мере, думал, что знает. — А если честно, то понятия не имею. Будь в группе ещё кто-то такой же, наверное, было бы проще рассказать, но все же гетеро… Что ты так смотришь, Хансоль-а? — Думаю, что Мёнхо был всё-таки, как всегда, прав и ты не видишь ничего даже у себя под носом. — Хансоль улыбнулся ему с неожиданной нежностью. — Кёмдун-а, я уверен, что как минимум ещё двое в группе, не считая нас, — или, возможно, уже больше, если я правильно понимаю происходящее. Сокмин сделал большие глаза. Впрочем, когда дело не касалось любимого донсена, он догадался неожиданно быстро — может быть потому, что сам много об этом думал: — Купс-хён? И Мингю? — Возможно, — серьёзно кивнул Хансоль, — хотя я имел в виду кое-кого ещё, но это не так важно. В любом случае, я думаю сказать им на следующем общем сборе, и, может, кто-то ещё признается тоже. — Я, — решительно поддержал Сокмин и крепче сжал пальцы на его ладони. Наверное, действительно, дольше тянуть стало бы не просто трусостью, а на самом деле позором — молчать там и тогда, когда приняли кого-то другого. А Хансоля примут, в этом Сокмин не сомневался ни мгновения. Тем более… Даже в мыслях он помедлил, прежде чем признаваться самому себе: молчать, когда Хансоль делал всё это ради него, выставляя себя не просто плохим хёном, но и плохим человеком? Заставляя других подумать, что Хансоля не поддерживают и не любят там, где в первую очередь должны поддерживать и любить? Нет уж, на такое Сокмин как раз готов не был. Ради любимого донсена Сокмин без колебаний признался бы не то что группе, но и директору! Не каратам, конечно. Преданность и карьерное самоубийство в глазах Сокмина всё-таки являлись несколько различающимися вещами. — Спасибо, — ещё раз улыбнулся ему Хансоль. Сокмин уже успел забыть про его обмолвку об остальных мемберах и, вспомнив вновь, решительно прогнал прочь возникшее любопытство: у него имелась куча времени, чтобы выяснить всё что нужно, но продолжить разговор ему сейчас казалось куда более важным. — Всегда, — серьёзно отозвался Сокмин. — Хён всегда тебя поддержит, Хансоль-а, что бы ни случилось. — Только «поддержит»? — А?.. — Только «поддержит»? — повторяя вопрос, Хансоль отчего-то выглядел расстроенным. — И ничего кроме? Казалось, Сокмин опять упускал здесь что-то очевидное — может быть, опять очевидное другим, но не ему самому. Но весь этот длинный разговор всё-таки принёс свою пользу: стоило Сокмину состроить жалобное и непонимающее выражение лица, как Хансоль смягчился: — Кёмдун-а, ты… У тебя есть кто-нибудь? Я знаю, что мне не на что надеяться, но если бы ты сказал Сынгвани, что мы попробуем — потом, позже, мы можем сказать, что не получилось, и он не будет уже так сильно злиться?.. Вопрос был, собственно, почти не вопросом, однако в этот раз Сокмин понял подразумеваемое сразу и почти согласился сходу, лишь в самый последний момент успев поймать слова на кончике языка. У предлагаемой Хансолем схемы имелось множество недостатков, очевидных Сокмину даже без глубоких раздумий. Главным из этих недостатков был тот неприятный факт понимания, что теперь, когда Сокмин знал, как всё обстоит на самом деле, он попросту не смог бы смириться с тем, что о его любимом донсене будет заботиться кто-то другой. Потом, после этого «расставания», конечно. Как говорится, хочешь сделать хорошо — сделай это сам, подумал он и навесил на лицо своё самое раздражённое выражение: — Хансоль-а, как ты мог подумать, что я стану им врать! Тем более Сынгвану! Тем более о тебе! — Но… — начал тот и замолк. Лицо его вновь помертвело и быстро стало знакомо равнодушным и безжизненным. Казалось, будто Хансоль хотел ему возразить, но не находил слов. В любом случае, Сокмин не собирался давать ему закончить эту фразу. — Если уж говорить, то правду! — продолжал возмущаться он. Между прочим, честно, искренне и от всей души. — Хансоль-а, почему ты думаешь, что я захочу тебя бросать?! Почему у нас должно «не получиться»?! Я не знаю, что там надумал Сынгван и почему он злится, но он точно ошибается! — Потому что… — медленно начал Хансоль и на миг прикусил губу. — Потому что он думает, что ты не «не видишь», а что тебе всё равно. — Сынгван — слепой идиот, — убеждённо возразил ему Сокмин и с радостью увидел, как краски возвращаются на лицо Хансоля, как тихая, пока едва различимая надежда загорается на дне его глаз. — Всё что угодно, но не «всё равно». Мне никогда не было всё равно! — И ты правда… — Хансоль сделал паузу и не договорил, явно сомневаясь, как именно должен закончить вопрос. Не имея ни малейших догадок, что тот имел в виду, Сокмин мог лишь предполагать, и в качестве основной версии выбрал не ту, которая казалась ему вероятнее, но ту, которую больше хотел. В конце концов — в конце концов это был его любимый донсен, который действительно заслуживал всего самого лучшего, и, находясь с ним рядом, в такой откровенной ситуации, Сокмин всё равно представлял себе куда большее и не испытывал никакого давления. Он не заставлял себя быть здесь и не заставлял себя заботиться о Хансоле любым возможным способом: ему действительно этого искренне хотелось. Хотелось обнимать Хансоля, рассказывать ему, как он прекрасен, важен и ценен, какую бурю чувств пробуждает в душе Сокмина каждым словом, хотелось чувствовать тепло его тела и видеть счастливую улыбку. Хансоля хотелось беззаветно, бескрайне и безвозмездно любить, что бы в себя ни включало это слово — любование ли со стороны, поддержку ли хёна или даже секс. Секс вообще-то тоже было бы неплохо, но Сокмин самую малость стеснялся об этом думать просто потому, что в этой позе Хансоль не только мог видеть, но и отлично чувствовать каждую его реакцию. Приходилось останавливать себя до того, как мысли убегут куда-то далеко и унесут его в дебри возбуждения. Может быть, немного позже… Но об этом он пока тоже не решался думать. — И «я правда» что? — он хитро сощурился и вспомнил вслух то обронённое Хансолем, что поначалу посчитал риторическим или просто предложенным сгоряча, но теперь уже наконец начинал смотреть на это предложение совсем иначе. — Покажу тебе? Конечно, Хансоль-а, я покажу тебе, что это на самом деле значит! Никаким Сыльги не сравниться с тем, как ведёт себя в отношениях Ли Сокмин! — Кёмдун-а… — начал Хансоль, но, не выдержал и рассмеялся в голос — с явным облегчением, с загоревшимися счастьем глазами и резко проступившим румянцем на щеках. Кажется, у него всё ещё не находилось подходящих слов. Чтобы убедить его, успокоить и поддержать, Сокмин крепче сжал его ладонь, чуть потянул на себя — потому что в скиншипе он всегда чувствовал себя куда более уместно, чем просто в общении, каким бы компетентным ни притворялся, — и Хансоль, очевидно расслабляясь так, словно кто-то перерезал внутри него натянутую всё это время до звона струну, с готовностью придвинулся ближе. Почему-то последовавшие за этим объятия показались Сокмину интимнее любого поцелуя, который мог бы вместо этого сейчас у них быть. Может быть, конечно, дело заключалось в том, как вспыхнул он новым голодом от первого же прикосновения, и в том, как свело всё внутри до боли жадностью застоявшегося возбуждения. А может, всё дело заключалось в том, что это был всего лишь Хансоль. Именно Хансоль и никто иной; Сокмин не мог представить себе на его месте никого иного — как и не мог бы представить кого-то ещё здесь вместо себя. Сразу внутри тянуло ядовитой, злой завистью, сразу хотелось сделать хоть что-то, потому что никто, кроме него, не знал, что нужно Хансолю на самом деле после этой Сыльги. Если уж Сокмину Хансоль не сказал почти ничего, то кто бы ещё мог знать, что у него на душе? Кто ещё слышал это тихое «я ничего не заслуживаю» и «за любовь нужно платить»? И сам Хансоль хотел именно его, в этом-то и было всё дело. Чтобы дать ему всё это — чтобы показать, что не нужно платить, что он заслужил, — Сокмину не требовалось прикладывать никаких усилий. Только оставаться самим собой. Ну, может, ещё постараться быть более внимательным, чтобы видеть и понимать то, что всегда упускал, — или заставлять Хансоля объяснять, как у него непредумышленно получилось сделать в этот раз. Заставлять молчаливого Хансоля разговаривать в принципе: о себе, о своих чувствах и желаниях, и не забывать напоминать, что Сокмину это действительно важно. Наскоро составленный план при повторном пересмотре понравился Сокмину ещё больше. С немедленным его воплощением, однако, существовали некоторые трудности, потому что, как крайне импульсивному человеку, Сокмину требовалось начать воплощать его в действие немедленно, прямо здесь и сейчас. И если в общем и целом он продумал пункты неплохо, то в частностях явно терялся. Что ему следовало делать и как поступать? На пробу он притянул Хансоля ближе: жест задумывался в большей степени невинным, однако возымел совсем иной эффект. Дальше Сокмин собирался по-хулигански сунуться ему носом в шею, то ли чтобы пощекотать, то ли чтобы проверить, чем от того пахнет — сходу Сокмин чувствовал смутно знакомый слабо-цветочный аромат, из-под которого пробивалось что-то куда более терпкое, травяное, — но не успел. Прижавшись ближе, Хансоль издал слабый, едва слышимый стон и тут же напряжённо замер. С одной стороны, причина его реакции была более чем очевидна Сокмину — хотя всё равно крайне удивила его самим своим фактом, — поскольку вот теперь не ощутить, что у Хансоля тоже крепко стоит, он просто не мог. Если раньше любые признаки — Сокмин не смотрел, не смотрел! — маскировали слишком широкие бесформенные джинсы, то теперь они действительно могли чувствовать друг друга… Нет, не так. Это Сокмин его чувствовал и отлично понимал, чем вызван был стон, потому что поёрзай Хансоль так ещё раз — и Сокмин сам бы, наверное, не выдержал и прервал тишину обилием смущающих звуков. А вот почему Хансоль замер, он не имел — почти — ни малейшего понятия. Может, только на какую-то часть, Сыльги там, всё такое, но в целом… Стеснялся? Не хотел ничего делать? Ну, тогда ему повезло, решил Сокмин, потому что если Хансоль ничего не хотел, то и Сокмин не хотел тоже. Ну и наоборот, конечно. — Хансоль-а, — пробормотал он и всё-таки сунулся носом ему в шею, намереваясь понюхать и отвлечь. Тем не менее стоило ему выдохнуть лишь раз, как Хансоль снова нетерпеливо заёрзал. Скрытый под сбившейся в складки тканью член уперся Сокмину в живот, скользнул чуть выше, а потом — и ниже, оказавшись опасно близко уже к его собственному. На моменте соприкосновения, когда Сокмин уже буквально терпел, стиснув зубы, чтобы вдруг не сделать чего-нибудь не того, и только и мог, что крепче держаться за бёдра, Хансоль замер вновь. — Извини, — в повисшей тишине пробормотал он, вновь вводя Сокмина в некоторый ступор. Ладно останавливаться, но за что Хансоль решил вдруг извиняться, он искренне не представлял. Озадаченно подняв голову, Сокмин уставился на него и вместо видимого возбуждения предсказуемо обнаружил виноватую гримасу. Нет, с одной стороны, Сокмина радовало, что Хансоль при нём больше не строил каменное выражение лица, как только ему что-то не нравилось, с другой же — почему именно сейчас?.. За что Хансоль чувствовал вину?.. — За что?.. — сделал Сокмин большие глаза. — Я знаю… — поёрзав ещё, но уже совершенно с иным настроем, медленно начал Хансоль, и сел немного прямее. — Я знаю, что ты хотел не этого, но… И он снова замолк так неуверенно, так явно засомневался в том, что собирался сказать, крепко закусив губу, что даже сам Сокмин, похоже, сейчас чувствовал себя лучше, хотя и крайне стеснялся неуместности своего стояка. Хансоль пытался говорить с ним серьёзно, рассказывал о своих чувствах, а Сокмин — что Сокмин, смотрел на ресницы и губы и думал о совершенно непозволительных вещах. Ну и о том, как бы так сделать, чтобы эти ресницы и губы были с ним рядом подольше и в хорошем настроении?.. — Я… — Хансоль поморщился. Вскинул взгляд: — Я могу тебе отсосать?.. Знаю, ты бы хотел большего, но мне завтра на предзапись хореографии, и если… Я не смогу танцевать, если… Он вновь виновато смолк; но даже если бы нет, Сокмин всё равно не дотерпел бы дать ему закончить фразу. Слишком много вопросов у него появилось за эти считанные секунды, слишком сильную реакцию вызвала просьба Хансоля. Или, пожалуй, даже не сама просьба, а то, как её Хансоль преподнёс. И то ещё, с какой уверенностью Хансоль говорил о вещах, которые, по его собственным словам, даже не пробовал. — Ты же не гей?.. — не давая установиться тишине, выдохнул Сокмин. Хотелось спросить ещё многое: почему Сокмин должен был по умолчанию хотеть не Хансоля — а только секса с Хансолем, почему Хансоль вообще предполагал, что Сокмин актив (хотя не то чтобы тот ошибался; быть снизу Сокмин не любил ровно по той же самой причине: танцевать мешало), и какого гвисина Хансоль вообще просил об этом с выражением лица только что пнутого щенка. Самое обидное, что обобщённый, без подробностей, ответ у Сокмина имелся и так: Сыльги. Может, не во всём, конечно, стоило винить её и делать из неё фурию, но чем дольше Сокмин разглядывал лицо Хансоля, тем сильнее ему казалось, что эта привычка просить сформировалась у того именно во время отношений с Сыльги. Привычка просить — и оправдываться за то, что, по мнению Сокмина, должно было быть естественным. — Но и не слепой, — наконец возразил ему Хансоль, без лишних объяснений понимая суть вопроса. И в ответ на недоумение пояснил Сокмину: — Один хён из нашего бэкдэнса — гей. По нему видно, знаешь, когда он… когда у него что-то было накануне. И я не настолько необразованный, чтобы не догадаться открыть порно или не погуглить, как всё это происходит на самом деле! С одной стороны, он выглядел отчётливо возмущённым, с другой же — вновь отвёл глаза и заалел ушами. Неожиданно для себя самого Сокмин вдруг заподозрил, что порно тот не просто «открыл», а открывал неоднократно, и, догадавшись, кого тот представлял на месте актёров, вдруг ненадолго смутился и сам. В конце концов, пусть Сокмин ни единого мгновения до сегодняшнего дня не думал о Хансоле таким образом, признание Хансоля точно прорвало плотину. Тысячи мгновенных картин заполнили его разум предвкушением и заставили содрогнуться в новой вспышке предсказуемого, но оттого всё ещё не менее болезненного возбуждения. С тихим стоном, уже почти не стыдясь собственных действий, он потянулся к собственному члену и сдавил основание. Хансоль звучал слишком горячо. — Нет, — упрямо возразил Сокмин, не обращая внимания на его расширившиеся в тревожном удивлении глаза. — Почему ты вообще думаешь, что знаешь, чего я хочу? Несколько мгновений Хансоль медлил, но потом короткая улыбка всё же тронула его губы. — Я начинаю привыкать к этим русским эмоциональным горкам, — хмыкнул он себе под нос. — Кёмдун-а, что именно «нет»? Чего ты хочешь? — Тебя, — уверенно сообщил ему Сокмин и потянул ближе, вновь заставляя их тела соприкоснуться. Короткий, лёгкий поцелуй вышел в первую очередь скорее инстинктивным, чем преднамеренным, но Сокмину слишком сильно хотелось закончить начатую фразу, так что он всё же заставил себя отстраниться. — Я вообще ни на что не рассчитывал?.. И тебе не нужно оправдываться, Хансоли! Если ты хочешь чего-то — просто скажи, хён сделает всё что нужно! — Я сказал! — возмущённо возразил ему Хансоль и только после этого, похоже, с запозданием осознал произошедшее. Быстро, сладко облизнувшись — Сокмин не мог перестать смотреть, хотя и, честно говоря, даже не пытался, — Хансоль уже куда более ошеломлённо продолжил, по ходу дела явственно осознавая нелепость собственной тирады и говоря всё тише и тише: — Кёмдун-а, если ты совсем ничего не хочешь, то это тоже нор… Застонав в голос и попросту не выдержав, демонстрируя полнейшее отсутствие что самообладания, что силы воли, Сокмин вновь притянул его к себе. Обилие новых ощущений чем-то напомнило ему сенсорную перегрузку, но в самом лучшем смысле: прохладные, влажные губы Хансоля, контрастно обжигающее тепло его тела, напряжённые бедра, ладони, вмиг оказавшиеся на груди Сокмина, и даже отчётливый вкус недавно выпитой тем колы — всего этого было и слишком много, и слишком мало одновременно. Тихий стон Хансоля он беззастенчиво сцеловал, собрал прикосновениями изумлённые, восторженные вздохи, — и только тогда, наконец, очнувшись, Хансоль перехватил инициативу. Что бы ни успел представить себе Сокмин ранее, пожалуй, он ошибался: Хансоль не давал себя любить. Хансоль предпочитал любить сам. Быть увлечённо-грубым, вторгаясь в его рот языком, неожиданно жадным и ненасытным, точно пытался враз получить всё возможное; точно верил, что после Сокмин опомнится и сбежит как можно дальше. Глупый донсен. Чтобы не сбежал сам Хансоль, Сокмин вцепился в его спину, вжал пальцы, не давая отстраниться ни на сантиметр, и, сам же не выдержав собственной провокации, жалобно притёрся к его крепкому телу своим слишком давно стоящим членом. Сразу поняв намёк, Хансоль кое-как пробрался рукой меж их тел и раскрытой, неловко вывернутой ладонью погладил головку сквозь влажную ткань. Хансоль, казалось, знал, что делал, — даже если все его мастерство основывалось на порно и на собственном опыте — и трогал Сокмина именно так, как сам Сокмин даже не знал, что ему было нужно всё это время. Уворачиваясь от поцелуев, он откинул голову назад, упёрся в подушку затылком и сдавленно выдохнул. От простейшего прикосновения внутренности свело сладкой болью до такой степени, что ещё немного — и он мог бы перепачкать себе штаны, точно перевозбуждённый подросток. Не давая ему ни мгновения передышки, Хансоль прижался губами к его подбородку, спустился к шее — и ненадолго замер, тяжело и горячо дыша. — Кёмдун-а, — щекотно пробормотал он его имя и замолк, но в этот раз Сокмин не чувствовал в нём ни капли тревоги: выдавали ласковые движения рук, почти нежные и аккуратные поглаживания там, внизу. — Да?.. — нетерпеливо выдохнул Сокмин. Ему определённо не нравилась внеплановая остановка. — Когда тебе на съёмку? На той неделе нужно?.. — Нет?.. — удивился он и попытался приподнять голову. Довольно хмыкнувший Хансоль помешал ему новыми прикосновениями губ к шее. Причина вопроса дошла до Сокмина с опозданием, когда крепкие, острые зубы сомкнулись на коже, укусили так недвусмысленно явно и высоко, что только шарфом скрывай — и это в разгаре-то лета! — но в голове его уже не оставалось ничего даже отдалённо напоминавшего бы сопротивление. Слишком хорошо это ощущалось, слишком собственнически, да и как Сокмин мог не дать желаемого своему любимому донсену?.. Не стоило и говорить о том, насколько приятно этот укус ощущался: жарко, остро, до мурашек к самым кончикам пальцев, до новой порции предэякулята, насквозь уже промочившего штаны. До дрожи в руках, до сих пор обнимавших напряжённое тело Хансоля. На самом деле Сокмин ужасно многого о себе ещё не знал. Почему это выяснилось сейчас, в процессе, почему не в прошлом, не когда-либо ещё, с другими мужчинами в постели, он не имел ни малейшего понятия. Происходящее явственно напоминало ему ту старую запись с BuzzFeed и кучей неприличных твитов, где он опозорился напрочь и макне — йа, макне! — после всего, вечером, за соджу, просвещал его по поводу сексуальной интернет-терминологии. Джису поначалу пытался тоже, но быстро не выдержал и, закатив глаза, сообщил им, что слишком трезв, а пить не сильно хочет — и свалил, гад, к Кюхёну-хёну то ли кулинарничать, то ли трахаться. Тогда, конечно, Сокмину ничего подобного в голову не приходило вовсе — это сейчас он, почти злой оттого, как ему стало вдруг хорошо, примерял на всех и вся новое, сексуальное, стыдное. Устав трогать его сквозь футболку, Хансоль залез горячими ладонями под ткань, и неожиданно это оказалось куда как более восхитительно, чем Сокмин мог себе представить. А может, дело было в том, что руки принадлежали именно Хансолю, кто знал; Сокмин вот не знал, что способен неприлично взвыть в голос, явно привлекая к себе внимание всего дома, после первого же прикосновения Хансоля к его соскам. Никогда ранее он не казался себе чувствительным настолько — но почему-то именно сейчас пробивало током всё тело и скручивало так, что, выгнувшись, он чуть было не сбросил Хансоля с себя. Хансолю, похоже, нравилось. — Какой ты чувствительный, Кёмдун-а, — заинтересованно шепнул тот и почти издевательски сжал пальцы. Сокмина вновь прострелило острой молнией удовольствия до самых кончиков пальцев ног, и, кое-как не раскрывая рта, он сдавленно простонал. Не хватало ещё действительно спалиться перед одногруппниками — и не то чтобы Сокмин и правда собирался скрывать, да и после планов Джонхана что там уже скрывать-то было, — но вот видеть укоризненные глаза Купса-хёна и отчитываться перед ним, почему он развращает любимого донсена, сейчас хотелось меньше всего на свете. Вместо этого хотелось развращать донсена — но ему не давали; Хансоль имел на всё это своё мнение. Стоило Сокмину шевельнуть рукой в попытке залезть под футболку, как Хансоль, наконец оставив в покое его соски, перехватил его за запястья и придавил к кровати. Навис сверху, и если это оказалась не самая сексуальная картина в жизни Сокмина, то он явно что-то не понимал насчёт этого мира. Почти зашедшее солнце уже лишь смутно очерчивало со спины силуэт Хансоля и бросало на его лицо сумрачную, мягкую тень. Но остатков света всё ещё хватало, чтобы видеть его улыбку в те моменты, когда Хансоль отрывался от его губ; а потом Хансоль возвращался обратно, и Сокмин вновь забывал обо всем, обездвиженный, вжатый в постель, одновременно растерянный и довольный происходящим до сладкого дурмана. В какой момент он всё-таки начал говорить — он не понял и сам. Когда Хансоль вновь вернулся к покусыванию его шеи? Когда отпустил запястья и намекающе потянул вверх полу и без того уже задранной до груди его мятой футболки? Или, может быть, всего лишь парой секунд спустя, когда, раздевшись и не выдержав и сам, Сокмин принялся жадно, слепо, дергать ремень его штанов?.. — Хансоль-а, — вырвалось у него и посыпалось, потекло несдержанное, искреннее, — айщ, пожалуйста, хочу тебя видеть, пожалуйста, ты такой красивый… Можно? Пожалуйста? Он просил — и совсем не стеснялся казаться нуждающимся при виде того, как реагировал на его тон Хансоль, как в волнении замирал и смотрел во все глаза, возбуждённо приоткрыв влажные губы, которые Сокмин целовал ещё несколько секунд назад. Стоило ли стесняться, если простые слова вызывали такую недвусмысленную, недоверчивую радость? Хансоль искал его взгляд. Явственно проверял, насколько искренен Сокмин, точно ожидал не то резкого перехода к издевательствам, не то смеха и уверений, что это всё были лишь шутки и Сокмину нужно уйти; не в силах перенести спокойно это неверие, Сокмин, забыв про ремень, вновь притянул его ближе к себе. В каждом движении Хансоля чувствовалось чем-то умиляющее облегчение. Сокмин никак иначе не мог описать свои ощущения: только лишь через давно знакомое и привычное «моему донсену хорошо», однако, на этот раз используя «мой» в буквальном смысле этого слова, безо всяких там 우리. Хансоль был его, принадлежал ему. — Твой, — пробормотал ему в ответ Хансоль и вновь прижался в его губам, и только после этого Сокмин понял, что проговаривал свои мысли вслух. Не остановился: чего уже было смущаться? Того, что он хотел Хансоля как… как почти никого в своей жизни? В Хансоле сочетались редкие две крайности, которые он никогда до сих пор сопоставить не мог: сексуальное, стыдное, возбуждающее, словом, то, что Сокмину всегда требовалось искать на стороне и контролировать своё поведение буквально с каждым вздохом, — и одновременно немыслимое, нежное доверие к тому, с кем не разлучался последние десять с лишним лет дольше, чем на две недели, к тому, кого видел в самом неприглядном состоянии. В конце концов, к тому, кто видел таким же его самого. С каждой секундой, с каждым словом, проговорённым чётко, чтобы точно услышал и разобрал Хансоль, в груди Сокмина разжималась невидимая когтистая рука, о существовании которой он, считай, не подозревал до сих пор; и он уверен был, что Хансоль с определённой минуты их разговора испытывал то же самое. Да, тревога никуда не делась, осталась в глубине глаз, никуда не делась боль, причиненная Сыльги, и стыд от причиненной боли ей, — но Сокмин слишком хорошо знал Хансоля. Может, до сих пор до конца не мог поверить, что важен ему не менее, а даже куда сильнее Сыльги, что не является попыткой отвлечься, забыть, — но это были уже нюансы, о которых говорить Хансолю вслух он не собирался не то что сейчас, но вообще никогда. Не после этого успокаивающего «твой». Точно получив разрешение, его руки сами собой сдвинулись ниже, касаясь так, как, оказывается, Сокмин мечтал всегда: гладя, ощупывая, чувствуя напряжённые мышцы груди, пресс, небольшой упругий зад, отлично ложившийся в его ладони… И, пожалуй, если бы не съёмки, о которых Хансоль предусмотрительно предупредил его заранее, Сокмин бы действительно подумал бы о чём-то большем. Сейчас же приходилось обходиться тем, что есть. В постели Сокмин не стеснялся никогда. Действовать, а не думать; только озвученные действия словно становились реальнее, тяжелее, и это вслух сказать он засомневался бы, засмущался, поняв, как звучит, — действовать было куда проще. Поддаваясь интуитивному стремлению, Сокмин вновь вернулся к его ремню и уже куда спокойнее принялся расстёгивать пряжку. — Хансоль, — позвал он просто ради того, чтобы позвать, и наслаждаясь тем, как его имя скатывается с языка: округло и мягко, точно светящийся солнечный шар. — Хансоль-а. — Что? — Хансоль тихо рассмеялся, и даже сквозь наступившие сумерки Сокмин отлично видел его улыбку. — Что, Кёмдун-а? Со стороны, наверное, казалось странным то, как они обращались друг к другу — или, пожалуй, то, как позволял тому обращаться к себе Сокмин. Но это был Хансоль, Хансоль, отлично помнивший, каким бывал Сокмин в минуты неуверенности, как мог колебаться, нервничать и переживать — и с какой готовностью опираться на рационализм Хансоля, вслух ему ужасаясь и восхищаясь втайне. Они были равны: и да, его любимый донсен временами заботился о своём хёне так, точно был старше. После одного из таких эпизодов и появилось это «Кёмдун-а», явно определяющее адресата младшим, любимым дитя, обращением, далеким от сексуального, но полным любви. Они были не просто равны — они были семьёй. — Раздевайся, — глядя на Хансоля во все глаза, приказал Сокмин и напоказ вытянул из пряжки свободный конец ремня. Вот чем это отличалось от всего, что было у Сокмина ранее — взаимным полным доверием. Усмехаясь, Хансоль легко спрыгнул с его колен и, торопливо расстегнув молнию, завозился с непослушной, тугой пуговицей. Ни он, ни потянувший с себя вниз штаны Сокмин определённо не беспокоились о том, как будут выглядеть, как будут восприняты друг другом, — и Сокмин, возможно, ощущал себя так легко чуть ли не впервые в жизни. Он отлично знал, как выглядел Хансоль под одеждой, помнил и большинство его родинок, и небольшой шрам почти на сгибе его бедра — в детстве Хансоль неудачно упал и напоролся ногой на ветку, — и ещё много-много чего. Они знали друг о друге слишком многое; однако Хансоль всё равно смотрел на него так, будто видел впервые. Будто видел перед собой нечто настолько притягательное и красивое, что не видел ранее никогда; Сокмин же ещё до сегодняшнего дня знал, как выглядел член Хансоля. Может, не в стоящем виде, но — глупо было вспоминать, как в ту ночь после их второго награждения они спьяну передавали друг другу линейку, и Сокмин подозревал, что не забудет результаты уже никогда, как сильно бы ни пытался. Раздевшись догола, Хансоль без каких-либо колебаний вернулся к нему на колени, без сомнений прижался горячим телом и первым потянулся за поцелуем. В глубине души Сокмин всё ещё казался себе слишком ошеломлённым нереальностью происходящего, но опять же в самом хорошем смысле этого слова, — не то чтобы он собирался передумывать, придя с утра в себя. Нет, Хансоль был… Хансоль. Голые бледные плечи, несмотря на разгар безжалостного корейского лета, без каких-либо признаков загара, белая грудь, тёмные короткие волоски, уже успевшие отрасти после какой-то из съёмок… Едва заметный, но всё же имевшийся в наличии пресс: Хансоль никогда не стремился выглядеть как тот же Мингю, и Сокмина это более чем устраивало. Ему нравилось худое, тонкое тело Хансоля, отлично ложившееся в его объятия, нравилось чувствовать себя чуть больше, сильнее рядом с ним, нравилось то, как выглядят они вместе друг с другом. Нет, в Хансоле ему нравилось всё — словно, разрешив себе наконец думать, он убрал тот фильтр, который превращал поведение Хансоля, его облик, его реакции и желания, его слова и решения, всё, что делало его — им, из «любимого донсена» в просто Хансоля, в человека, который Сокмину ужасно… «нравился» казалось слишком слабым словом. Но, в конце концов, теперь Сокмин чувствовал себя вправе испытывать к нему любой степени чувства — опять же, наверное, впервые за всю жизнь. Отчего-то слишком тяжело дыша всего лишь после поцелуя, хотя успел уже отвлечься и пройти пик возбуждения, Сокмин, не выдержав, потянулся в сторону и двумя пальцами нащупал и попытался подтянуть ближе собственный рюкзак. Конечно, ни на что он не рассчитывал сегодня, но, большую часть времени пребывая в разъездах, попросту рюкзак не разбирал. Да и даже презервативов там не было, так, только смазка, чтобы расслабиться нормально после особенно тяжёлого концерта. Сейчас пригодилось — особенно если не было бы так стыдно, когда Хансоль, отодвинувшись, не дотянулся бы до его рюкзака сам. — Где? — уже расстёгивая молнию основного отдела, поинтересовался он. Сокмин уже искренне любил его телепатию. — На самом дне, под косметичкой, — торопливо отозвался он и вновь обхватил свой член. Несмотря на обилие предэякулята, который в большей степени впитала в себя ткань трусов со штанами, Сокмин всё равно предпочитал использовать ещё и смазку. Тем более что в определённых случаях смазка могла пригодиться не только для одиночного отдыха, но — но, не выкладывая тюбик перед поездками из рюкзака, Сокмин попросту каждый раз боялся загадывать. Найдя наконец нужное, Хансоль задумчиво оценил на свет — точнее, на некое подобие света со стороны окна — остаток содержимого и уважительно хмыкнул. Сокмин смущённо отвёл глаза: как бы то ни выглядело со стороны, смазку эту он покупал ещё чуть ли не в начале прошлого года и до разговора с Хансолем имел некоторый риск даже не успеть использовать её до конца до истечения срока годности. Теперь же, по-видимому, об этих вещах беспокоиться не имело ни малейшего смысла. — А презервативы?.. — задумчиво осведомился Хансоль, по-прежнему сжимая рюкзак в руках. Вот тут Сокмин, по собственным ощущениям, покраснел под его пристальным взглядом так, как не краснел нигде и никогда: вопрос вынуждал его говорить вслух на тему, которой он всё-таки слишком стеснялся. Стараясь держаться серьёзно, он сощурил глаза: — На последней сдаче анализов у меня всё было в порядке. — У меня тоже, — Хансоль независимо пожал плечами, — кроме того, я давно не занимался сексом, так что никаких рисков, и… Ага, вот тут всё-таки смутился и он. Или, наверное нет, поправил себя Сокмин: опять устыдился собственной слабости, вновь возвращавшей их обоих к теме Сыльги. Но тут ему повезло: теперь уже Сокмин не имел ни малейшего желания в, кхм, сложившейся ситуации эту тему поднимать в очередной раз за вечер. Вместо этого, просто потянув Хансоля ближе, он заставил его отложить рюкзак и уже почти привычно поймал в поцелуе его такие знакомые губы. — Хансоль-а, — оторвавшись, весело шепнул он. — Зачем нам это? Я хочу попробовать тебя безо всего этого, и… Глядя в его ошеломлённое лицо, Сокмин убедился, что достиг цели — отвлёк его, вновь переключил внимание обратно на себя и заставил забыть о Сыльги напрочь. Неважно, что он говорил, главное, что его слова действительно работали, действительно имели смысл и действительно вернули на лицо Хансоля ту самую маленькую улыбку, предназначенную одному лишь Сокмину, словно, улыбаясь так, Хансоль разделял меж ними двумя их маленький личный секрет. Сокмин собирался хранить этот секрет в своей памяти вечно, как и эту его улыбку. Как звук откинувшейся крышечки тюбика, как прохладу смазки на своей ладони. Это и правда происходило прямо сейчас — то, что должно было остаться только между ними, принадлежать только им двоим и никому больше. Почти чёрный в сумерках взгляд из-под полуопущенных золотящихся ресниц, жар его губ и лихорадочный стук сердца, который Сокмин слышал и чувствовал сродни своему собственному, бившемуся не то что в такт, но определённо даже быстрее. На ощупь член Хансоля оказался горячим, обжигающе-гладким и нежным. Сокмин уже знал, что тот обрезан, в отличие от него самого, и что гладкая, влажная, открытая головка наверняка у него куда менее чувствительна. Однако соприкосновение их голых, ничем не защищённых членов заставило Хансоля вздрогнуть точно так же сильно, выдохнуть сквозь стиснутые зубы с точно такой же ясно различимой гаммой чувств. В сведённых кольцом пальцах Сокмина он пульсировал от возбуждения и едва заметно подавался навстречу, точно уже пытался доставить себе удовольствие сам, не выдержав ожидания. Честно говоря, Сокмин тоже не думал, что продержится долго. И что вряд ли продержится вообще: принимаясь водить рукой вверх-вниз по их прижатым друг к другу членам, он бездумно удивлялся тому, как иначе, по-новому, остро, приятно, горячо это ощущалось вместе с Хансолем. Дело определённо было именно в Хансоле. В издаваемых им звуках удовольствия, в запрокинутой голове, в чёткой, элегантной линии шеи и в той жадности, не умея справиться с которой, Сокмин кусал его, оставляя пока ещё едва заметные следы: не от агрессии, а от стремления стать как можно ближе. — Хансоль-а, — задохнулся он от резкого ответного укуса: Хансоль вовсе не собирался быть добр к нему, не оставлять долговременных синяков, сжимая зубы и выцеловывая наверняка ужасно яркий след. Вопрос о ближайших съемках потерял всякий смысл; Сокмин чувствовал всей душой, что и тот серьёзный разговор с признанием, что Хансоль планировал на следующую ежемесячную встречу, также уже не имел никакого значения. Или, может, Сокмину стоило бы соврать с утра? Уехать совсем рано, пока никто не успел увидеть улики?.. Прятаться неделю от всех, кроме Хансоля, или одеваться так, точно вот-вот наступит зима?.. Хансоль не оставлял ему никаких альтернатив, кроме принятия, тем самым успокаивая в душе Сокмина неизвестно откуда взявшуюся неуверенность. Хансоль действительно метил его, отмечал своим на долгое время, не давал ни единой возможности спрятаться, скрыться за собственными сомнениями и комплексами. Хансоль, как обычно, был смелее него — со всеми своими признаниями, прямыми объяснениями и вопросами. Типичный «Т», с улыбкой подумал Сокмин и крепче сжал пальцы. Торопливо двигаясь туда-сюда, скользя вдоль его члена своим и мешая смазку с предэякулятом, Хансоль дышал всё тяжелее, но не отстранялся ни на миг. — Хансоль-а, — снова позвал его Сокмин, любуясь тем, как его глаза блестят в сгущающейся темноте. — Ты такой красивый. В обычное время Хансоль бы недоверчиво дёрнул уголком рта и спрятался бы от его комплиментов в компании Сынгвана. Здесь же и сейчас ему было некуда деться, и сразу стало ясно, как нравится ему слышать похвалу: член в руке Сокмина дёрнулся и затвердел ещё сильнее, а глаза Хансоля на миг прилившего возбуждения потеряли осмысленность. — Самый красивый донсен, — пробормотал Сокмин. То, что мучило Хансоля, можно было сказать и иначе. — Внимательный и заботливый, да, Хансоль-а? Мне так повезло, что ты выбрал меня… Он задохнулся, когда, торопливо пробравшись рукой меж их телами, Хансоль накрыл его ладонь своею и надавил, заставляя ускорить темп. — Кёмдун-а… — выронил он и сразу замолчал. Всегда скованный, осмотрительный, осторожный даже здесь; впрочем, Сокмин отлично видел, что сейчас Хансоль скорее не находил в себе слов, чем боялся произнести их вслух. Зажмурившись, тяжело дыша сквозь сжатые зубы, Хансоль уткнулся лбом ему в плечо и не позволял ему замедлиться ни на мгновение, а затем вдруг резко вздрогнул всем телом, выгнулся, словно в судороге и, как показалось Сокмину, негромко, жалко всхлипнул. Однако, не дав Сокмину замедлиться, он лишь растёр и размазал выплеснувшуюся горячую, скользкую сперму по их переплетённым пальцам, по члену Сокмина, и ускорился вновь. То ли эта готовность ставить чужое удовольствие выше своего, то ли само осознание того, что Хансоль кончил ему в руку, и стало для Сокмина последней каплей. Оргазм пришёл к нему из ниоткуда. Ещё мгновение назад ему казалось, что он даже не близок, что понадобится вечность, чтобы последовать за Хансолем, а затем тот сдвинул большой палец и сдавил под головкой — и Сокмина скрутило самого. Для классического оргазма, не оргазма от анального секса, ощущения оказались непривычно сильными и яркими, как молния, пронзившая всё тело и задержавшаяся ненадолго; ещё приходя в себя, он ощутил, как к виску прижимаются нежные губы. Только прикосновение приятно холодной ткани к разгорячённой коже заставило его наконец очнуться. Деловито стерев мокрым полотенцем сперму и смазку с его живота и груди, Хансоль бросил то куда-то на пол и, поколебавшись, улёгся рядом, но не вплотную, сохраняя меж ними небольшую дистанцию, а секундой спустя и вовсе отвернулся к стене. На Сокмина он старался не смотреть, точно за прошедшие минуты уже успел засомневаться в собственных действиях. Ухмыляясь себе под нос — Хансоль был такой Хансоль, — Сокмин напал на него сзади. Прижался к его узкой, сгорбленной спине своей широкой грудью, укусил за бледное плечо и сгрёб в бесцеремонные любящие объятия. — Кёмдун-а! — вскрикнул Хансоль и — Сокмин добился своего — в голос рассмеялся. — Что ты делаешь? — Ничего, — невинно отозвался Сокмин. Пощекотал уже обросшую едва заметными колючими волосками подмышку и резко отодвинулся назад, безуспешно пытаясь избежать возмущённого удара локтем в бок. Смеясь, Хансоль развернулся к нему лицом. Даже в темноте он отчётливо казался довольным, и таким же довольным при виде его улыбки чувствовал себя Сокмин. Несмотря на все эти эмоциональные русские горки, по которым их повозило этим вечером, в главном их отношения всё равно остались теми же — отношениями Ли Сокмина и Чхве Хансоля, хёна и его любимого донсена, который, оседлав Сокмина уже секундой спустя, попытался защекотать его насмерть в ответ. Успокоились они не скоро: может быть, минутой, а может — и пятью спустя. Точно кто-то повернул невидимый тумблер: пылавший в глазах огоня Хансоль погас, и вместо продолжения шуточной драки уже через какое-то мгновение они, держась за руки, целовались — легко, тихо и спокойно, не прелюдии ради, но явственно убеждая друг друга в том, что всё в порядке, несмотря ни на что, и одновременно в том, что с этого дня между ними всё будет абсолютно иначе. И, несмотря на то, как горел изнутри от восторга Сокмин от оказанного ему Хансолем доверия, последствия болезни догнали его раньше, чем он успел подумать о том, чтобы попытаться оправдать это доверие ещё раз. Против воли зевнув, под тихий смех Хансоля он недовольно сморщился и переполз на соседнюю подушку. Завтра, мысленно пообещал он себе. Завтра — обязательно. Уже почти во сне Сокмин почувствовал едва заметное сжатие ладони и с улыбкой на ощупь потянул их переплетёные руки ближе к губам. Если бы он открыл глаза, то увидел бы, с каким ошеломлённым и в то же самое время влюблённым видом смотрит на него Хансоль, но — но, на миг подняв ресницы, Сокмин решил, что спит и ему это попросту снится, и потому не среагировал. Минутой спустя он и вовсе уже спал, и сон его был глубок и сладок. *** И всё-таки с утра Сокмин уехал не прощаясь. Не дыша оделся, на цыпочках прокрался вниз, подозрительно оглядываясь по сторонам и всё время ожидая вот-вот услышать со спины оклик Джонхана, и расслабился, только вспомнив, что после возвращения из армии тот разлюбил любого рода пьянки. Даже Сынгван, с которым Джонхан так и не разъехался, не всегда мог уговорить того поехать с ним; опасаться увидеть здесь Джонхана с утра, когда его не было здесь ночью, казалось смешным, но Сокмин всё равно не мог с собой ничего поделать. Увидеть — ладно, а вот услышать… Сокмин, конечно, Джонхана любил, но не настолько, чтобы с утра смотреть в глаза живому воплощению чёрта из ада и отвечать на его провокационные вопросы. К счастью, Джонхана он так и не встретил. К несчастью, он встретил Мёнхо. Вот о ком он умудрился напрочь забыть; совершенно трезвый и без каких-либо признаков похмелья, несмотря на дикую рань, Мёнхо медитировал на террасе, почти светясь в лучах восходящего солнца. На шум он приоткрыл один глаз, а потом и второй, оглядел Сокмина с ног до головы и молча сжал губы в тонкую осуждающую нитку. Если Джонхан являл собой воплощение чёрта, то Мёнхо — ожившей совести всея группы. Смотреть в глаза именно ему на практике оказалось куда сложнее, чем воображаемому Джонхану, и оттого, не дожидаясь, пока тот первым прервёт тишину, Сокмин торопливо убежал от него к парковке. Только у машины уже, вспомнив, он наконец отряхнул голые ноги от камешков, и обулся; поспешно, нервно нырнув на водительское сиденье своей любимой Genesis, с тихим рокотом электромотора как можно быстрее Сокмин стартовал прочь от этого невозможного дома. Солнце золотило дорогу, утренняя роса, испаряясь, поднималась к небесам и собиралась в юные, новорождённые облачка, а Сокмин уже через сорок минут мчался обратно по той же самой дороге в дом Купса-хёна, пытаясь убедить себя, что не совершил огромную ошибку. Асфальт пел под его колёсами, утешающе ложился под ноги, когда Сокмин шёл по направлению к подозрительно тихому дому, и лишь забытая Мёнхо чашка с остывшим чаем заставила его наконец прийти в себя и насторожиться. В жизни не случалось такого, чтобы Мёнхо по своей воле пил холодное. На первом этаже было подозрительно тихо; скинув сандалии, Сокмин прокрался вверх по лестнице и остановился, услышав за углом голоса. — Ты был прав, — с едва заметной ноткой раздражения признал Мёнхо. Голос его опять звучал терапевтически — так, как будто он вот-вот примется читать лекцию о том, как правильно жить, не мешая другим и себе. Обычно Сокмин эти лекции даже любил. Но не когда Мёнхо отвечал Хансоль. — Нет. — Хансоль, напротив, казался уверенным. — Хао, ты не понимаешь. — А ты понимаешь? — тихо посмеялся над ним Мёнхо. — Теперь — да, — отрезал тот. — Хао, он… он просто не понимает, какой он. Он ведёт себя так, как будто не делает ничего особенного. — Но для тебя это?.. — Но для меня это — целая жизнь, — с неизвестно откуда взявшейся в голосе грустью подтвердил Хансоль. — Ты не представляешь, насколько он другой. Насколько он яркий и настоящий. Как будто каждым своим словом и каждым поступком он нарочно подчеркивает разницу между собой и ею. — Но он всё равно ушёл. — Но он всё равно ушёл, — согласился Хансоль. Послышались их с Мёнхо шаги, с каждым мгновением всё приближавшиеся, но замерший на месте Сокмин чувствовал себя словно придавленным к полу пудовыми мешками зерна. Пытаясь осмыслить услышанный только что разговор, он всё тянул — и так и не успел вовремя сбежать. Завернувшие за угол Хансоль и Мёнхо таким его и увидели — растерянным донельзя, ошеломлённым, с запятнанной тёмно-фиолетовыми следами шеей, с букетом роз в безвольно висящей руке и пакетом с готовым завтраком в другой: французские круассаны и ледяной американо из неплохой пекарни неподалёку, — и без слов остановились напротив. Тишина тянулась, напряжённая и хрупкая, точно белая, тонкая льдинка на поверхности уличной лужи после внезапно наступившего мороза. Казалось, одно неловкое движение, один вздох — и всё непоправимо разрушится. — Прав был всё-таки я, — на этот раз сквозь «терапевтический» голос Мёнхо просочилась едва уловимая, но всё же очень джонхановская насмешка. — Пойду я, Нони. Не шумите, пожалуйста… Остальные ещё спят. Договорив, он неслышно, точно дух, проплыл-просочился мимо Сокмина, и словно бы развеялся на ветру — и лишь едва уловимое «молодец», напоследок достигшее его ушей, показывало, что Мёнхо вообще когда-либо был здесь. Остался только Хансоль, по-прежнему так и не сдвинувшийся с места и ждавший, когда Сокмин наконец придёт в себя. — Кёмдун-а? — его голос почти не дрожал; почти — если бы Сокмин не знал его так хорошо. Если бы не слышал чуть ли не во всех возможных ситуациях, что мог себе вообразить. — Что это? В своей голове Сокмин представлял себе это утро несколько иначе. Другие вайбы, другая обстановка… в конце концов, он хотел вернуться, пока Хансоль ещё спал, чтобы тот, проснувшись, увидел и цветы, и привезённый специально для него кофе. Не повезло; приходилось работать с тем, что есть. Сокмин никогда не считал себя склонным к показным романтическим жестам. Однако болезненно ударивший его по коленям пол вовсе не сделал этот жест показным, как и выражение лица Хансоля совсем не превратило протянутые ему цветы в нечто неуместное и вульгарное. Даже вопрос: «Хансоль-а, ты пойдёшь со мной на свидание?» не был подготовлен им заранее и должен был быть задан уже какое-то время спустя после пробуждения; вместо этого Сокмин выжидающе смотрел на него непривычно снизу вверх и ждал, потому что на этом кончалось то, что зависело здесь от него. Сжавшиеся губы Хансоля дрогнули, выпуская наружу вопрос, смысла которого Сокмин почти сходу не понял; почти, опять почти… — «Никому не сравниться с тем, как ведёт себя в отношениях Ли Сокмин»? — протянул Хансоль, нарочито передразнивая его вчерашние интонации. Сокмин, правда, говорил всего лишь о сравнении с Сыльги, но одновременно и не хотел, чтобы его сравнивали хоть с кем-либо ещё. Пожав плечами, он просительно улыбнулся из-за букета: — По крайней мере, хёну стоило попытаться, Хансоль-а? — Я думал, ты ушёл, — раздражённо скривился тот и, протянув руку, дёрнул его на себя, заставляя встать наконец с колен. Мешавший букет Хансоль вырвал у него и сунул в сторону, на какую-то полку, и оба они тут же про него забыли. Хансоль повторил ему прямо в губы уже громче и злее: — Я думал, ты передумал и ушёл! Без лишних слов, не тратя сил на объяснения, наклонившись, Сокмин поцеловал его так, как мечтал с первых мгновений пробуждения, стоило ему распахнуть глаза и увидеть любимого донсена рядом с собой, испещрённого метками не менее, а то и более его самого. Но с утра Хансоль ещё спал, и Сокмин кое-как собрал себя в кучу и уехал прямо так, — и, казалось, будто теперь навёрстывал упущенное, жадно пил изумлённые вздохи с его губ, обнимал свободной рукой и прижимал к себе так, точно никогда не собирался выпускать. Хансоль сам потянул его обратно к гостевой спальне, и Сокмин заторопился вместе с ним, чувствуя срочную необходимость убедиться, что всё в порядке и что весь вчерашний день ему не приснился. Дрожа от взволнованного нетерпения, он захлопнул за ними изнутри дверь и, широко улыбаясь, развернулся к застывшему у всё ещё разобранной кровати Хансолю. — Ты… — Я, — согласно кивнул тот. — Свидание переносится, Кёмдун-а. Иди сюда. *** Может быть, несколько минут — а может, и полчаса спустя — их заставил вновь оторваться друг друга донёсшийся из коридора громкий голос Купса-хёна: — Щибаль, что у меня в доме делают цветы? Джонхан-а, если это твои шутки… — И, уже куда тише, но всё ещё разборчивее: — А-айщ, ну да… — И снова громче, яростнее: — Сынгван-а! В голос рассмеявшись, Сокмин спрятал загоревшееся от смущения лицо в плече Хансоля и сначала не услышал тихое, но уверенное, запоздалое «да» в ответ на заданный им ранее вопрос. — Что?.. — растерянно поднял он голову. — Да, Ли Сокмин, я пойду с тобой на свидание, — кусая губы, пояснил Хансоль, а затем не выдержал и рассмеялся в голос тоже, когда из коридора донеслось ответное возмущение несправедливо обвинённого в преступлении Сынгвана. — Пойдём спасать мой букет? *** На ежемесячной встрече Сокмин даже не успел поднять болезненную тему признания — только налить себе, да убедиться, что выключены все камеры. На ноги поднялся уже совершенно нетрезвый Уджи и, цепляясь за поднятый стакан макколи точно за опору, принялся рассказывать, как он рад за всю группу и как он её любит. Поначалу искренне пытаясь слушать, уже несколько секунд спустя Сокмин напрочь отвлёкся на разглядывание румянца Хансоля и включился обратно, только услышав своё имя в подозрительно странном контексте: — И, раз Сокминни дал нам пример, как хорошие хёны мы должны ему последовать, правда, Сунён-а?! — Он пьяно обернулся, нашаривая Хоши-хёна взглядом и рукой разом, зачем-то переплёл их пальцы и потряс их ладонями: — Вот! Если что, мы были первыми! Да! Ещё в армии! На лице Купса-хёна мелькнуло и исчезло странное выражение; сказав себе, что его вовсе не касается скрывшаяся под столом в районе паха Купса-хёна рука Мингю, Сокмин торопливо перевёл взгляд дальше. Покрасневший от количества выпитого Джун мило хихикал себе под нос, а изначально вызвавшийся следить за тем Мёнхо чему-то улыбался, щуря глаза в довольные щёлочки. «Я подумаю об этом позже», — строго сказал сам себе Сокмин, нащупывая в кармане бархатную коробочку, уже второй день дожидавшуюся подходящего момента. Конечно, он двигался слишком быстро; конечно, однополые браки в Корее были запрещены. Жест вообще скорее являлся больше обещанием будущего, чем предложением напрямую, да и кольцо скорее походило на обручальное, но всё же, всё же. В поднявшемся гомоне за спинами других он незаметно проскользнул к месту Хансоля и наклонился к его уху: — Хочешь немного подышать свежим воздухом?.. Хансоль заинтересованно облизнулся и, даже не пытаясь скрываться, с шумом поднялся. — Разумеется, — ухмыляясь, отозвался он, игнорируя направленные на них сначала редкие равнодушные, но затем уже куда более заинтересованные всеобщие взгляды. Намотанный на его шею шелковый шарф, то и дело сползавший весь день, наконец соскользнул ему под ноги, но Хансоль даже не потрудился наклониться за ним. Так и двинулся к выходу, демонстрируя окружающим не до конца ещё зажившую шею и сияющие предвкушением глаза. Сокмин ухмыльнулся. Хансоль-то наверняка думал, что они будут просто целоваться. Или даже заниматься сексом. Он ещё не знал, что ждало его… или, возможно, их обоих. The end?