Призраки оперы, или Свидетели по делу Малфоя и Грейнджер

Если бы вы спросили любого ученика Хогвартса о Драко Малфое и Гермионе Грейнджер, вам бы описали классическую, яростную вражду. Они ссорились в коридорах — зло и виртуозно. Спорили на уроках — беспощадно и придирчиво. Обменивались ледяными взглядами в Большом зале — так, что между столами Гриффиндора и Слизерина, казалось, иней ложился на скатерти. Казалось, эти двое ненавидят друг друга больше, чем что-либо на свете. Но стоило им остаться наедине, как их ссоры волшебным образом меняли плоскость. Грань между ненавистью и вожделением стиралась, и начиналось другое — отчаянное, алхимическое превращение гнева в страсть. Они занимались сексом на каждой доступной (и не очень) поверхности замка: в заброшенных классах, на пыльных подоконниках, среди мандрагор в оранжерее, в потаённых нишах за рыцарскими доспехами. Их тайна была громкой, жаркой и, как они наивно полагали, принадлежала только им. Они и не подозревали, что Хогвартс — живой, видящий и прекрасно помнящий свидетель. Его древние стены, портреты, призраки и даже домашние эльфы давно стали невольными зрителями их бурного романа. И у каждого из этих наблюдателей было своё мнение, свой счёт и своя история о том, что же творили эти двое в тени… 1. Портрет Дамы в Розовом (коридор третьего этажа, напротив запылённого окна с видом на внутренний дворик) Портрет: Леди Элайза Гаунт (дальняя тётка Северуса, чей портрет он терпеть не мог и приказал повесить в самом людном месте). Изображает утончённую аристократку с розой в руках, но за маской светскости скрывается умная, язвительная и скучающая наблюдательница, тайно обожавшая в юности дешёвые любовные романы в бархатных обложках. Личный дневник. Том 134. Страница... (черт его знает, я уже 200 лет как сбилась со счета). Дата: Понедельник. Или вторник. Луна полная, что ли? Неважно. Время – глубокая ночь, когда даже пыль в лунных лучах замирает. Запись: Опять. Эти. Двое. Мой вечный, личный спектакль. Мой кошмар и мое единственное развлечение с тех пор, как тот зануда-садовник в соседней раме впал в летаргический сон. Признаюсь, их похождения начинают напоминать мне те дурацкие любовные романы, которые я тайком проглатывала в девичестве, пряча под периной. «Страсть Проклятого Герцога» или «Тайны Башни Вздохов». Та же неистовая смесь ненависти и страсти, те же рискованные встречи в укромных уголках. Только действующие лица помоложе, а диалоги... куда откровеннее. Гриффиндорка (Гермиона, кажется? У неё умные, слишком пытливые глаза, как у моей младшей сестры, которая взорвала пол-лаборатории, пытаясь усовершенствовать зелье для завивки волос). И Он. Слизеринский отпрыск, Драко. Мальчик, который ходит, будто проглотил удила, а говорит, будто герой готического романа, заученно произносящий проклятия — красиво, напыщенно и слегка нелепо в свои годы. Они врываются в мой коридор, словно ураган из взаимных упрёков и подавленного... всего. В прошлый раз – ниша за доспехами. Бедный сэр Элдред. Он был создан для благородных поз, а не для того, чтобы к нему прижимались разгорячённые подростки. Его шлем всё ещё слегка перекошен. А сегодня... сегодня они выбрали пространство прямо подо мной. Я сделала вид, что дремлю, прикрыв глаза веером (великое изобретение, этот веер! позволяет видеть всё, не будучи увиденной). Я уже было приготовилась к дуэли… Ан нет. Звуки пошли совсем другие. Скрип доспехов (бедный, бедный сэр Элдред), приглушённые стоны и… о боже, это же моё окно они используют как точку опоры! Оно и так плохо закрывается! Диалог, как всегда, шедеврален: Он, сквозь зубы:  — Если бы ты просто слушалась... Она, со злостью в голосе:  — Слушаться тебя? Ты еле смог перечислить ингредиенты для Простого расслабляющего отвара! Он, прижимая её к моему подоконнику:  — Зато я знаю кое-что получше любого отвара... Я мысленно закатила глаза. О, юность. Такая банальная в своей дерзости. Прямо как тот рыцарь с обложки «Поцелуя Василиска». И потом... о, потом начинается самое «интересное». Скрип старых деревянных рамок (это МОЙ подоконник, я вас умоляю!). Приглушённые звуки – не то борьба, не то... да нет, всё именно «то». Шёпот, который обрывается гулом, похожим на стон. И этот яростный, отчаянный шёпот её: «Ненавижу тебя, Малфой...», на который он, задыхаясь, выдавливает: «Знаю... Прекрати думать...» Должна отдать должное – пара энергичная. Он, несмотря на всю свою аристократичную чопорность, проявляет... изобретательность. Я слышала, что на прошлой неделе в Заброшенном классе он использовал левитацию на скамье довольно нестандартным образом. А она... ну, девочка определённо взяла не только умом. Гибкость у неё – завидная. В прошлый раз она так изогнулась, пытаясь достать сброшенную туфельку, не прерывая... процесса, что мой покойный свекор-пуритан перевернулся бы в гробу. А уж в сегодняшней сцене с подоконником она и вовсе демонстрировала равновесие, достойное акробатки – одна нога на полу, другая... о, не буду вдаваться в детали. Скажу лишь, что мой подоконник никогда не знал такой нагрузки. Самое ужасное – это окно. Оно плохо закрывается со времён того инцидента с взбесившимся троллем в 1927 году. Каждый их... толчок... отзывался жалобным дребезжанием в стекле. Я боюсь, как бы оно не выпало. Представляете скандал? «Ученики выпали из окна на третьем этаже при странных обстоятельствах». Хотя... было бы эффектно. Прямо как в той главе, где маркиза падала с балкона в объятия садовника. Я наблюдала. Не потому, что мне это сильно интересно (ну, не очень сильно). А потому, что в этом есть что-то... знакомое. Эта смесь ярости и вожделения. Глубинный страх быть отвергнутым, что затмевал даже страх разоблачения. Мой покойный муж, Сигизмунд, тоже начинал с того, что бросал мне перчатку в лицо, обвиняя в привороте... а заканчивал тем, что писал сонеты моим... э-э-э... бёдрам. Читал их, кстати, ничуть не хуже, чем этот юнец шепчет свои колкости ей на ухо. Они думают, что скрываются. Что их тайна – их крепость. Дурачки. Их тайна – самый прозрачный занавес в замке. Даже пыль на канделябрах знает об их делах больше, чем они сами. Завтра утром они пройдут мимо, не глядя друг на друга. У неё будет слишком высоко поднят подбородок. У него – слишком отстранённый взгляд. А я буду знать. И, возможно, незаметно поправлю розу в волосах. Пусть видят, что даже портретная дама может выглядеть безупречно после бессонной ночи, полной... наблюдений. P.S. Он всё-таки статен. Плечи хороши, и тело, должна признать, достойно мраморной статуи, а не этого жалкого школьного мундира. И снимает мантию с такой яростью, будто она ему враждебна... Завтра перелетать не буду. Научный интерес, не более. И ностальгический. О, как хорошо быть призраком – можно наслаждаться драмой, совершенно не рискуя получить сердечный приступ или нежелательную беременность. Хотя... эта парочка, кажется, рискует всем сразу. 2. Почти Безголовый Ник (официальная жалоба, переданная декану Гриффиндора, профессору МакГонагалл) Пока портреты вели личные дневники, призраки, существа более организованные и церемонные, предпочли официальный путь. Их жалоба, составленная в лучших традициях загробной бюрократии, вскоре легла на стол профессора МакГонагалл. Документ: На официальном пергаменте с водяным знаком Хогвартса, подан в двух экземплярах: профессору МакГонагалл (как декану Гриффиндора) и, для сведения, профессору Дамблдору. Чернила серебряные, почерк витиеватый. От: Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон, Призрак гриффиндорской башни. Кому: Профессору Минерве МакГонагалл, декану факультета Гриффиндор. Тема: О систематическом нарушении общепризрачного спокойствия и норм морали в ночное время, ведущем к срыву церемониальных обязанностей. Уважаемая профессор МакГонагалл! С глубочайшим почтением к Вашим административным талантам и с тяжёлым сердцем вынужден я отвлекать Вас от важных дел. Речь идёт о вопиющей ситуации, которая из единичного инцидента переросла в систему, угрожающую самому укладу неживой жизни в стенах нашего общего Дома. Суть претензии: На протяжении последних нескольких месяцев, с нарастающей частотой, в ночные часы (а порой и в часы, отведённые для уединённых размышлений) имеют место быть акты чрезвычайно... энергичной физической активности со стороны двух определённых учеников. Активности, сопровождающейся характерными акустическими и вибрационными помехами.       Основная зона нарушения: Так называемая «Выручай-комната» на седьмом этаже, напротив гобелена с балетом троллей. Хотя стены её, как известно, непроницаемы для обычных звуков, последствия ощущаются в прилегающем пространстве.       Акустический фактор: В ночь на 12-е число сего месяца, примерно в 01:30, мой уважаемый коллега, Сэр Патрик Деллани-Подмор, пролетавший по коридору для совершения ночного обхода, сообщил, что стал невольным свидетелем «стонов, вздохов и приглушённых восклицаний, которые, — прошу прощения за прямоту, — даже для живых выглядели бы непристойно». Сэр Патрик, рыцарь безупречной репутации, был столь шокирован, что его монокль упал и прокатился через миссис Норрис, вызвав у бедного создания припадок агрессии.       Вибрационный фактор: В ночь на 18-е число я лично, находясь в соседнем коридоре в составе процессии Серой Дамы (которая исполняла меланхоличную арию XIV века), ощутил отчётливую, ритмичную вибрацию, исходящую от стены, смежной с Комнатой. Вибрация была столь интенсивной, что вызвала дребезжание рыцарских доспехов сэра Бенедикта, что, в свою очередь, спугнуло стаю голубей, гнездившихся на карнизе, и привело к антисанитарному инциденту на мраморной лестнице. Уборка, как Вы понимаете, легла на плечи (вернее, швабры) нашего славного смотрителя.       Вторичные зоны нарушения, где также были отмечены инциденты:       Астрономическая башня: 25-го числа, во время запланированного призрачного созерцания фазы убывающей луны, была нарушена святая тишина. Брат Пьетро (призрак из портрета «Монах с лютней») сообщает о наблюдении теней «неестественного слияния» на стене, что заставило его прервать медитацию и в смущении начать настраивать давно сломанный инструмент.       Заброшенный класс на третьем этаже: Дама в Зелёном (портрет) жалуется на то, что её раму регулярно сдвигают с привычного, исторически верного места. По её словам, «это происходит с такой страстью и небрежностью, будто предметы мебели не имеют ни прошлого, ни чувств». Последствия для призрачного сообщества:       Срыв репетиций «Охоты за Безголовыми»: Как Вы знаете, моя заявка на вступление в Клуб все ещё рассматривается. Ключевая репетиция моей партии (эффектный проход сквозь три метлы и свечу) была сорвана 18-го числа именно из-за описанной вибрации, что привело к насмешкам со стороны сэра Патрика и его свиты.       Нарушение эмоционального равновесия: Мы, призраки, существа тонкой эфирной организации. Подобные вторжения в нашу среду вызывают волну ненужного волнения, пересудов и, простите, зависти среди менее просвещённых духов (я не называю имен, но в женском туалете на втором этаже слышны особенно истеричные всхлипы).       Угроза традициям: Хогвартс стоит на уважении к истории. Подобное поведение, пусть и в уединённых уголках, нарушает ауру благородной старины, заменяя её... аурою совершенно иного свойства. Наше предложение: Мы не требуем суровых наказаний (хотя пара недель отработки с Пивзом могла бы охладить их пыл). Мы призываем либо к строгому ограничению доступа в указанные помещения после отбоя, либо к наложению на виновников тихого, но эффективного заклятия «Звуконепроницаемого пузыря» для личного пользования. Альтернативно, просим выделить нам, призракам, отдельные, гарантированно спокойные часы для церемониальных нужд. Мы верим в Вашу мудрость и справедливость, профессор. Надеемся на скорое разрешение этой щекотливой, но насущной проблемы. С глубочайшим уважением и надеждой на понимание, Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон. P.S. Отдельно выражаю обеспокоенность моральным обликом конкретных учеников, чья академическая успеваемость, как я слышал, от подобных ночных «занятий» не страдает, что, признаться, ещё более возмутительно. Резолюция на полях, начертанная быстрым, раздражённым почерком профессора МакГонагалл: «Николас. 1. Ваша «озабоченность моральным обликом» звучит особенно пикантно, учитывая, что по данным моего источника (мадам Пинс), вы с сэром Патриком и Бладжером Барти ведёте учёт этих «инцидентов» в виде букмекерской книги. Текущие коэффициенты, если мне не изменяет память, 3:1 в пользу того, что они будут пойманы Филчем до Хэллоуина. 2. Заклятие «Звуконепроницаемого пузыря» не может быть наложено на учащихся без их согласия по причине Риска Обратного Акустического Резонанса (см. дело о взрыве органа слуха у ученика Пибоди в 1962 г.). 3. Ваше предложение о выделении «призрачных часов» рассматривается. Временно предлагаю в качестве тихой зоны использовать подвал рядом с кухнями. Там прекрасная акустика для стонов, и гномы никогда не жалуются. 4. Ученики М. и Г. уже получили по 10 баллов с факультета каждый за «нарушение атмосферы исторического покоя». Дальнейшие жалобы будут направляться непосредственно профессору Снейпу. Уверена, он найдёт... творческое решение. М. М.» 3. Плакса Миртл (в туалете для девочек на втором этаже, куда она сбежала в истерике) ООООО-О-О-Х! ОНИ ОПЯТЬ! В МОЁМ туалете! В моём единственном пристанище! Я приплыла поплакать над новой, очень поэтичной трещинкой в кафеле, а они... ОНИ... ДРАКО! И ОНА! В третьей кабинке! Та, где заедает засов! Они её, конечно, пинали... но не чтобы выйти! Я слышала всё! Сначала их глупые перепалки: — Убери руки, Малфой! — Сначала перестань глазеть на этого идиота Уизли! Потом — звук падающих книг и... и... О-О-ОХ! Это было УЖАСНО! Стоны! Шепот! И этот мерзкий, влажный звук! Я ПРОСОЧИЛАСЬ через потолок кабинки и УВИДЕЛА ВСЁ! Они даже не остановились! Они... они делали это! Прямо при мне! Она была прижата к двери, вся растрёпанная, а он... этот красивый, бледный блондин... он целовал её! В губы! С ЯЗЫКОМ! Прямо на моих глазах! — Это МОЙ дом! — завопила я, заливаясь горючими, солёными слезами. — Вы не имеете права! Я тоже хочу! Я тоже хочу, чтобы со мной целовались! Чтобы он со мной целовался! Я видела его первым! Он плакал тут! Рыдал в моём туалете! Он был моим сломленным мальчиком, а теперь... теперь он её наглый любовник! Это НЕСПРАВЕДЛИВО! Наглая девчонка аж подпрыгнула от испуга и попыталась прикрыться, но он... ОН ДАЖЕ НЕ ОТОРВАЛСЯ ОТ ЕЁ ШЕИ! Он просто медленно повернул ко мне своё холодное, прекрасное лицо. В глазах — не испуг, а раздражённая усталость. Как будто я — надоедливая муха. — Миртл, — сказал он хрипло, и его губы (такие тонкие, такие бледные!) были ещё влажными от её пота. — У тебя вечность, чтобы ныть. У нас — 20 минут до конца перемены. У нас строгий тайминг. И потом, глядя мне прямо в лицо, он СНОВА наклонился к ней и вцепился в её губы этим самым мерзким, мокрым, взрослым поцелуем! Прямо при мне! Как будто меня нет! Как будто мои чувства — ничто! — Видишь? — пробормотал он, отрываясь на секунду. — Мы заняты. Исчезни. Я завизжала так, что, наверное, лопнули все трубы на этаже. Я обливала их ледяной водой, я стучала крышками унитазов, я рыдала так громко, что, кажется, даже Филч внизу вздрогнул. Но они... они просто ушли. Он на ходу натягивал мантию, она поправляла юбку. Они даже не оглянулись. Они занимаются этим в моём доме. Он целует её с языком. А я... я всё так же одна. И он больше никогда не придёт сюда плакать. Он приходит сюда только для неё. Тихий, надрывный всхлип, переходящий в бульканье. О-о-ох... Но он всё равно самый красивый... И как он  так может целоваться?.. Это же должно быть больно? Или... приятно?.. Я НЕНАВИЖУ ИХ! Но... но в следующий раз, может, я просто тихо посмотрю... совсем чуть-чуть... чтобы понять... Горькое бульканье растворяется в тишине заброшенного туалета. 4. Бладжер Барти (в разговоре с другим портретом в рамке из тёмного дуба, пока они «вышли покурить») «Ставка, я тебе говорю, ещё не сыграла! Два галлеона, что они проболтаются до Рождества. Они — ходячая катастрофа. Вчера в библиотеке: она делает вид, что читает, а под столом её нога… ну, ты понял. У мальца так задрожали руки, что он пролил чернила на пергамент Дамблдора образца 1893 года! Мадам Бинс чуть апоплексический удар не хватил. Я бы сам расхохотался, но пришлось изображать возмущённого учёного.А сегодня утром на завтраке — ты видел? Они сидят за разными столами, а воздух между ними густеет, как сироп. Она неспешно облизывает ложку от джема — а он вдруг резко откашливается и краснеет до корней волос. Она случайно роняет салфетку и нагибается её поднять — он замирает с куском тоста на полпути ко рту, взгляд остекленевший, будто видит не Большой зал, а нечто совсем иное. Напряжение было такое, что даже Филч чихнул от статического электричества.Любовь? Не смеши. Это чистейшей воды похоть, замешанная на подростковом максимализме и тонне взаимных обид. Самое зрелищное шоу в замке со времён, как тот румынский студент ухаживал за русалкой из озера. Держи галлеоны наготове.» 5. Полтергейст Пивз (радостно доложил сообществу призраков на ежемесячном сборе) — ПИВЗ ЗНАЕТ! ПИВЗ ВИДЕЛ ВСЁ! ПИВЗУ СТЕНЫ НАУШНИЧАЛИ! Пивз кувыркается в воздухе. — ЭТО ЖЕ ПАРОЧКА! «Сопливый Аристократишка» и «Невыносимая Зануда»! Ха-ха-ха! Да этот бледный слизняк оприходовал зазнайку, как последнюю горничную в пустом коридоре! И думают, что Пивз спал! Он зависает вниз головой перед носом Сэра Николаса. — Трах-бабах в Запретной секции! Рядом с книжкой «Тёмнейшие чары»! Она делала вид, что читает, а он к ней так и лип, как моль к бархату! А потом — бац! — и книжки полетели! Пивз чуть не сбросил на них шкаф! Весе-е-елье! Срывается с места и начинает метаться по залу. — Бум-бум в оранжерее с Мандрагорой! Он её к ним чуть не в горшок не запихнул! А она ему — книгой по голове! Потом они так возились, что Пивз бросал в них комьями земли! Они взвизгнули — думали, привидение! А Пивз — он тут как тут! Внезапно снижает голос до громкого, гнусного шёпота. — Но самое сочное — в Комнате, которая умеет... Ну, вы поняли. Туда Пивза не пускают. Но Пивз подслушивал! Там ТАКОЕ! Стоны, вздохи, ругань! И эти чавкающие звуки! ФЬЮ-ФЬЮ! Прямо как Пивз, когда давит слизней в подвале! Он взмывает к потолку от восторга. — И ВСЕ ОНИ ДУМАЮТ, ЧТО ЭТО ТАЙНА! А Пивз-то знает! Пивз всё расскажет! В самый нужный момент! КРИКНЕТ НА ВЕСЬ ЗАЛ: «А ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВАШЕ ВЫСОКОБЛАГОРОДИЕ ПРИСТАВИЛ ЗУБРИЛУ К СТЕНКЕ В КЛАДОВОЙ С КОНСЕРВИРОВАННЫМИ ГЛАЗАМИ ТРОЛЛЯ?!» ВУ-ХУ-ХУ-ХУ! БУДЕТ ГРАНДИОЗНО! — А пока... а пока Пивз будет смотреть! И кидать в них, когда они особенно увлекутся, гнилыми овощами! Или подменит его зелье для волос на средство для облысения! Любовь-любовью, а беспорядок в замке поддерживать надо! А они своим копошением больше Пивза его устраивают! НЕПОРЯДОК! ХА-ХА-ХА! С этими словами Пивз пролетает сквозь стену, оставляя после себя лишь злобный хохот, несколько капель с потолка и лёгкий запах тухлой капусты. 6. Кровавый Барон (сухо прокомментировал, проплывая мимо портрета Дамы в Сером) «Глупости. В наше время за подобное сажали в темницу. Или женили. И то, и другое было эффективнее. Сегодняшняя молодёжь… вся в чувствах и драме. Если уж нарушаешь правила, делай это с холодной головой и готовностью к последствиям. А не с этими… вздохами и обменом многозначительными взглядами в Большом зале. Слабо.» 7. Аргус Филч. Запись в «Особом журнале нарушений, подозрений и следов непотребства» (том XVIII). Формат: Грязная, засаленная тетрадь в кожаном переплёте. Записи ведутся корявым почерком, с обильными подчёркиваниями и восклицательными знаками. Чернила часто кляксные, будто запись прерывалась, чтобы в ярости швырнуть перо. Дата: Непонятно. Луна полная (Филч суеверно считает, что в такие ночи всё становится хуже) Время: Глубоко за полночь. Миссис Норрис настороже. Запись: Опять. Чувствую костями. В замке нечисто. Не в смысле пыли (хоть её хватает, лентяи проклятые), а в смысле... атмосферы. Чувствуется запах. Не волшебства — с ним-то я смирился. А запах... греха. Молодого, горячего и наглого. Объект наблюдения №1: Девица Грейнджер и отпрыск Малфоев. Подозрительная активность. Совместная. Вне учебных часов. Улики, собранные миссис Норрис и мной:       Заброшенный класс, 3-й этаж, восточное крыло. Утром обнаружены: а) Следы подошв (её — аккуратные, квадратные каблуки; его — дорогие, острые штиблеты) в пыли у большого дубового стола. Следы... перемешаны. Будто танцевали. Или боролись. В углу — смятый, ЧИСТЫЙ (!) носовой платок с монограммой «Д.M.» на серебряной нити. Не брошен, а забыт. Потерять такое — небрежность. А она не небрежная. Значит, было НЕДОСУГ подбирать. Подозрительно.       Оранжерея №3, после отбоя. Миссис Норрис сообщила о шорохах. Проверил. Земля у третьей грядки с Мандрагорами (подросткового возраста, очень впечатлительных) была... примятой. Два отдельных участка. Как будто кто-то... валялся. Рядом — обронённое перо (её, похоже, из дешёвого наборчика). И главное — на листе гигантской плотоядной Лиззи (так я её зову) обнаружен волос. Длинный, курчавый, коричневый. И рядом — короткий, прямой, белёсый. Спутались. Фу.       Большая лестница, понедельник, 23:47. Лично засек! Шли с разных сторон. Не смотрели друг на друга. Но когда она проходила мимо, он... замедлил шаг. Всего на долю секунды. А она, когда поднималась, провела рукой по перилам именно в том месте, где его рука лежала мгновением ранее. Будто проверяла температуру. Это не случайность. Это... ритуал.       В библиотеке. Мадам Пинс, союзница (хоть и с придурью), докладывает о системе. Они берут одни и те же книги, но никогда — одновременно. Сначала он. Потом она. Или наоборот. Но ключ — в формулярах. Она проследила: он берёт, скажем, «Флюиды и фазы луны». А она, через день, — «Лунную аномалию в зельеварении». Если сложить первые буквы названий, выходит… не буду повторять. Или страницы, которые они чаще всего листают: 143, 52… координаты на карте? Время встречи? Они шифруют свидания в библиотечных карточках! Учёба? Да это же хорошо организованный заговор против тишины и порядка! Выводы: Между ними что-то есть. Не здоровая дружба (что уже невозможно), не открытая вражда (слишком тихо стало). Что-то третье. Грязное. Тайное. То самое, от чего краснеют щёки и учащается пульс. То, против чего я и миссис Норрис ведём нашу вечную войну. План действий:       Установить круглосуточное дежурство миссис Норрис у Выручай-комнаты (подозреваю его главным притоном).       Приобрести у братьев Уизли (отвратительно, но они знают товар) «Уши Дали» для прослушки дальних коридоров.       Составить график их перемещений. Где пересекаются маршруты? Где возникают «слепые пятна» в наблюдении портретов? Там и копать.       Ждать. Они сделают ошибку. Все делают. И когда они забудут не перчатку, а что-то более весомое... о, тогда я накрою их с поличным. Представлю доказательства директору. Может, тогда наведут наконец порядок! Может, тогда оценят мой вклад! Они думают, что хитры. Что любовь (тьфу!) или что там у них — делает их невидимыми. Дураки. Любовь — это самый громкий, самый пахучий проступок из всех. Миссис Норрис мурлычет. Она согласна. Охота начинается. 8. Говорящие Статуи. Ночной диалог у Западного крыла. Участники:       Сэр Бардольф Каменнобородый — статуя рыцаря в доспехах с треснувшим щитом. Голос низкий, басовитый, с лёгким грохотом булыжников.       Магистр Альберик Книжный Грифон — статуя учёного с книгой на коленях и грифоном у ног. Голос сухой, педантичный.       Леди Элинор Мраморношеея — изящная статуя дамы с горностаем. Голос высокий, мелодичный, с лёгкой насмешкой.

***

Ниша в Западном крыле, куда редко заходят ученики. Луна освещает их каменные лица. Сэр Бардольф: Опять, говорите? В моём крыле? Слышал я вчера... не то чтобы звуки. Скорее, вибрации. Моя забральная щель аж дребезжала. В наше время для свиданий были специальные альковы, с гербами и разрешением сеньора. А не сырые углы у склепов. Магистр Альберик: Вы драматизируете, Бардольф. Я, со своей позиции у кабинета древних рун, наблюдаю за ними систематически. Их поведение — интереснейший кейс для изучения человеческих, гм, инстинктов. Вчера, к примеру, они использовали для тайного обмена записками полость в моём постаменте. Девушка проявила недюжинную сообразительность, используя законы физики и угол падения лунного света, чтобы убедиться в незаметности. Парень... менее изобретателен, но исполнение энергичное. Леди Элинор (лёгкий, звенящий смешок): О, Магистр, всегда всё сводите к науке. Это же поэзия! Грубая, конечно, юношеская, но поэзия. Я видела, как он поправлял её плащ у входа в оранжерею. Неловко, резко, будто хотел оторвать рукав. Но в его пальцах... замерла на мгновение. Будто прикасался не к ткани, а к крылу феи. Она не отпрянула. Напротив, замерла, будто ждала, обожжёт ли его её «гриффиндорская» шерсть. Сэр Бардольф: Фу, сантименты! Я помню в 1702 году один ученик поправил девице плащ... да так, что они оба свалились в фонтан и потом месяц лечились у знахаря. Вот это была история! А эти... прячутся. Магистр Альберик: Скрытность — естественная реакция на социальное давление. Их факультеты — идеальные воплощения дуализма, что только подстёгивает эдипов комплекс в миниатюре... если, конечно, экстраполировать... Леди Элинор (перебивая): Они сегодня в Астрономической башне. Девушка что-то горячо доказывала про созвездие Дракона. Он слушал. Не перебивал. Смотрел не на звёзды, а на её губы. На которых вырисовывались эти «спектральные классы» и «звёздные величины». А потом... о, потом он просто закрыл ей рот своей рукой. И указал на другую звезду. Ту, что поменьше и поскромнее. Сказал: «Вот эта. Похожа на тебя. Светит, всех раздражает, и её почти не видно из-за своего же занудства». А она... рассмеялась. Не обиделась. Рассмеялась! Сэр Бардольф (неодобрительно хрустит каменной шеей): Смех в Зале астрономии после комендантского часа! Нарушение! Я бы их... Магистр Альберик: Интересно... Они отрицают свою связь публично, но их невербальная синхронность увеличивается на 37% в присутствии группы. Это классический признак... Леди Элинор: Признак того, что они обречены. Или благословенны. В нашем каменном мире, господа, мы забыли, каково это — гореть. А они... они как два кремня. Бьются друг о друга — ссорятся, язвят — и высекают искры. Искры, от которых может загореться что угодно. Даже каменное сердце. Или ледяное. Наступает молчание. Луна уходит за облако. Статуи замирают в своей вечной неподвижности, но в воздухе ещё висит эхо их разговора. Где-то далеко, в самом сердце замка, два подростка нарушают очередное правило, не подозревая, что за их историей наблюдает не только школа, но и сама её каменная плоть. 9. Профессор Северус Снейп. Мысли во время проверки пергаментов. Поздний вечер. Снейп, закончив разбирать зловещие склянки, вдруг замечает, что дверца одного из высоких шкафов для редких (и запрещённых) ингредиентов прикрыта не до конца. На ручке — малейший, едва уловимый сдвиг. Он подходит бесшумно, как тень. Внутренний монолог Снейпа: «Небрежность. Грубая, непростительная. Я оставляю этот шкаф на три четверти пустым не для того, чтобы им пользовались как… альковом. Древесина пахнет теперь не полынью и сушёным змеиным ядом, а чем-то теплым, солёным, человеческим. И амбра. Дешёвая ученическая амбра, которой Малфой-младший пытается залить все следы своего существования. Как будто это может скрыть главное — её запах. Пот, чернила, кофе и эта навязчивая нота дикой розы из её шампуня. Они здесь были. Не просто были. Они пользовались этим местом. В моём кабинете. В моём шкафу. Это было бы до смешного банально, если бы не было до зубовного скрежета знакомо. Гриффиндорка. Слизеринец. Тайные встречи в укромных, пыльных уголках, пропитанных ароматами чужих тайн. Страсть, маскирующаяся под ненависть. Глупое, пылкое, самоубийственное отрицание очевидного для всего мира. Я видел эту пьесу. Я играл в ней одну из главных ролей. Только в нашей версии не было… физического финала. Был лишь один единственный, отравленный комплимент и пожизненное проклятие. Они воображают, что пишут свою собственную, дерзкую историю. Они не понимают, что всего лишь ставят жалкий школьный спектакль по пьесе, которую жизнь уже сыграла до них, и сыграла с трагическим, а не фарсовым финалом. Он смотрит на неё не как на равную, а как на трофей, который надо завоевать и испортить для других. Она смотрит на него как на сложную задачу, которую надо решить, не понимая, что некоторые уравнения решаются только с потерей собственной идентичности. И их зелья… «Успокоительный отвар» сегодня. У Грейнджер — перламутровый оттенок перебора с лунной лилией. У Малфоя — мерзкая, тягучая текстура невнимательности. Они варят зелья так же, как строят свои отношения — с избытком неправильных эмоций и катастрофической нехваткой здравого смысла. Пресечь? Заставить их стоять здесь, перед этим самым шкафом, и оправдываться? Слишком… прямо. Слишком похоже на то, что сделал бы он — выставил бы на посмешище, унизил публично. Нет. Есть изящнее месть. Пусть варятся. Пусть думают, что обманули всех, особенно меня. Пусть их «тайна» обрастает слухами, которые рано или поздно долетят до ушей его отца. Пусть эта «страсть» столкнётся с настоящим миром, где нет тёплых шкафов и удобного безвременья. Настоящее наказание для романтиков — это не запрет, а неотвратимое наступление реальности. Я могу ей в этом… слегка поспособствовать.» Внешнее действие: Снейп не открывает шкаф. Он проводит длинным бледным пальцем по щели между дверцами, собирая невидимую пыль. Затем разворачивается и, не меняя выражения лица, идёт к своему столу. В ящике, среди конфискованных вещей, лежит знакомая серёжка. Он берёт её. На следующем уроке зельеварения он, обходя класс, останавливается между двумя партами. Его тень падает на два почти идентичных, но внутренне порочных котла. — Мисс Грейнджер, — шипит он, даже не глядя на её зелье. — Ваше усердие во… внеклассных исследованиях привело к загрязнению школьного имущества. Минус десять баллов Гриффиндору. За недостаток уважения к границам. Чужим границам. — Мистер Малфой, — голос становится шелковисто-опасным. — Ваша семейная репутация, кажется, не включает в себя навыков элементарной конспирации. Минус десять Слизерину. За оставление… улик. Он кладёт сережку на парту Гермионе с тихим, металлическим щелчком. — Вы обронили это в моём кабинете. В моём шкафу. Впредь будьте… осмотрительнее. Или следующая вещь, которую я найду, отправится не вам, а в виде официального письма в Малфой-Мэнор. С подробным описанием… контекста обнаружения. Он отворачивается и плывёт дальше, оставляя за собой ледяную пустоту, в которой застыли два бледных от ужаса лица. Его работа сделана. Семена паранойи и стыда посеяны в самую плодородную почву. Остальное — лишь вопрос времени. Они сами себя погубят. А он будет наблюдать. Как всегда. Это даже отчасти… ностальгично. 10. Гарри Поттер и Ночной дозор, или Карта, которая нанесла непоправимый урон психике. Гриффиндорская башня, глубокая ночь. Гарри не спал. Мысль о том, что Драко Малфой что-то замышляет, грызла его. «Он слишком тихий», — думал Гарри, ворочаясь. Вздохнув, он достал Карту Мародёров. И вот он. Седьмой этаж. Коридор напротив гобелена. Точка «Драко Малфой». И вплотную к ней, почти сливаясь в одну — точка «Гермиона Грейнджер». «Он её схватил! Взял в заложницы! Или пытает!» — паника сжала сердце Гарри. Особенно когда он увидел, что точка Гермионы не двигается. Совсем. А точка Малфоя совершала странные, мелкие толчки. — Рон, вставай! С Гермионой беда! Малфой! — Гарри тряс за плечо спящего друга. Через две минуты два силуэта в пижамах под мантиями неслись по спящему замку. Подойдя к пустой стене, откуда, согласно Карте, доносилось их бедствие, они услышали первые звуки. Тишину коридора разрывали приглушённые, но отчётливые звуки. Хриплые, прерывисто-влажные вздохи. Стоны. Ритмичный, навязчивый скрип старой пружины. — О, нет... — прошептал Рон, побледнев. — Он её... мучает! Слышишь, она стонет! Гарри почувствовал, как леденящий ужас смешался с яростью. Он представил Гермиону, привязанную к стулу, под каким-нибудь запретным заклятьем. Эти стоны боли... Его рука сжала палочку. — Всё, кончено, Малфой, — хрипло прошептал Гарри и, не раздумывая, ткнул палочкой в место, где должна быть дверь. — АЛОХОМОРА! Дверь, которой не было секунду назад, щёлкнула и распахнулась от мощного толчка. Их глазам открылась картина, которая навсегда изменила их представление о дружбе, врагах и самом понятии слова «бедствие». Выручай-комната в тот момент представляла собой нечто среднее между будуаром и полем боя. Воздух был густым, тёплым и сладковатым от смеси дорогих духов, пота и чего-то электрического. На полу, словно в спешке сброшенные доспехи, валялась слизеринская мантия, а поверх неё — знакомый Гарри шарф Гермионы. Но всё это было лишь фоном. На диване, спиной к двери, сидел Драко Малфой. Его рубашка была расстёгнута, волосы — в беспорядке. А на нём, лицом к нему, сидела Гермиона. Совершенно голая. Её голова была запрокинута назад, шея выгнута, рот полуоткрыт в хриплом стоне, который они и слышали. Её руки впивались в его плечи, а пальцы белели от напряжения. Она ритмично поднималась и опускалась, и это движение было источником скрипа пружин. Звук распахнувшейся двери заставил их вздрогнуть и резко посмотреть в сторону двери. На их лицах застыла абсолютно идентичная гримаса шока, ужаса и ярости. Драко среагировал быстрее. Со скоростью, достойной ловца, он поднял сброшенную мантию и накинул её на Гермиону, прикрыв её обнажённую грудь и прижав девушку к себе, скрывая от посторонних глаз также нижнюю часть их тел. В его глазах горел убийственный холод. Гермиона, пунцовая от чего угодно, но уже точно не от страсти, уставилась на них распахнутыми глазами. В них читалась целая буря: паника, стыд, ярость и непреодолимое желание, чтобы пол разверзся и поглотил всех присутствующих. Первым нарушил ледяную тишину Рон. Он стоял, будто парализованный. Его челюсть отвисла, глаза вылезали из орбит. Он издал звук, похожий на «Б-б-б…», будто рыба на суше. Гарри чувствовал, как его мозг отказывается обрабатывать информацию. Все его теории о заговорах и пытках рассыпались в прах, уступив место единственной, чудовищной и неоспоримой реальности. И тогда Гермиона, сквозь стиснутые зубы, прошипела Драко, в чьих объятиях она всё ещё находилась: — Выйди из меня, Малфой. Немедленно. Драко закатил глаза с выражением крайнего раздражения, будто его отвлекли от самого важного в мире дела ради какой-то ерунды. — Из-за пары идиотов прерываться… — пробормотал он себе под нос, но её ледяной, командный тон сделал своё дело. Он едва заметно выполнил её требование. Гермиона сползла с него, кутаясь в его чёрную мантию, и встала, держась за спинку дивана. Её взгляд, полный чистого, беспримесного гнева, перешёл с Драко на непрошеных гостей. — Ты… ты… она… ВЫ… ЭТИМ… ЗАНИМАЛИСЬ?! — наконец выдохнул Рон, указывая дрожащим пальцем. — Что тебе показалось неочевидным, Рональд? — её голос был низким, звенящим и опасным, как лезвие. — Да, мы занимались сексом. Это то, чем иногда занимаются взрослые люди. Без свидетелей. Без друзей, которые вламываются, как обезумевшие гиппогрифы! Вы что, думали, вы найдёте здесь темные артефакты? Планы по захвату мира? — она фыркнула, и это звучало презрительнее любой тирады Малфоя. — Ваше геройское спасательство, Гарри, иногда граничит с клинической слепотой! Гарри почувствовал, как горит лицо. Её слова били точно в цель. Он пытался спасти её от несуществующей угрозы и вместо этого вломился в её личную жизнь с размахом слона в посудной лавке. — Мы думали… на карте… он тебя мучает… — глухо пробормотал он, не в силах выдержать её взгляд. — О, БОЖЕ! — Гермиона закрыла лицо рукой. — Карта Мародёров. Конечно. Вы следили за нами. Это просто прекрасно. Драко, тем временем, натянул брюки и, не спуская ледяного взгляда с гриффиндорцев, бросил через плечо: — Поттер, в следующий раз, когда тебе захочется поиграть в спасателя, проверь, не играет ли «жертва» в игры покруче. Хотя, учитывая твой кругозор, вряд ли ты что-то поймёшь. — ВСЁ! — вдруг закричал Рон, закрывая лицо руками. — МЫ ВСЁ ПОНЯЛИ! МЫ УХОДИМ! ЛИЧНО Я ТРАВМИРОВАН НАВСЕГДА! Он развернулся и, спотыкаясь, выбежал в коридор. Гарри посмотрел на Гермиону, закутанную в мантию врага, на Драко, который теперь встал рядом с ней, положив руку ей на плечо в явном, вызывающем жесте собственности. Гарри понял, что здесь ему больше делать нечего. Нечего сказать. — Ладно, — пробормотал он, отступая к двери. — Извини. За… за всё. Он вышел, притворив дверь. Последнее, что он услышал, был голос Драко: — Надеюсь, они теперь будут обходить седьмой этаж за километр. И сдавленный, всё ещё злой ответ Гермионы: — Заткнись, Малфой. Мне нужно пять минут, чтобы решить, кого мне сейчас хочется убить больше — их или тебя. Гарри и Рон молча побрели обратно. Они прошли ползамка. — Гарри… — тихо, как привидение, спросил Рон. — Она… она же сказала «выйди из меня». Так… так это значит он был… внутри? — РОН! — Гарри взмолился, чувствуя, как в мозгу снова вспыхивает та самая картина. — Пожалуйста! Не надо! Я хочу это забыть! — Но как теперь забыть?! — почти плакал Рон. — Я видел… её грудь! И… и его руки были на её…! О, мама… — Знаешь, — хрипло произнёс Гарри, останавливаясь. — Когда я думал, что он применяет к ней Непростительное, было как-то… проще. С ним можно было сразиться. А вот с этим… — он бессильно махнул рукой в сторону седьмого этажа. Они стояли в темноте. Тайна Драко Малфоя была раскрыта. И оружием оказалось не что-то тёмное и зловещее, а нечто гораздо более страшное: обыкновенная, неистовая, неудобная человеческая страсть. И они оказались на её пути. Эпилог. Великое Раскрытие, или Галстуки как приговор Последней каплей, переполнившей чашу терпения Хогвартса, стал не скандальный завтрак. И даже не психологическая травма Гарри и Рона, которые теперь вздрагивали при звуке скрипа пружин. Последней капчей стал первый урок трансфигурации после Той Ночи. Гермиона Грейнджер, обычно безупречная в каждой детали, ворвалась в класс за секунду до начала урока. Она была бледна, под глазами лежали фиолетовые тени бессонницы, а её волосы были собраны в небрежный пучок, будто их наспех сгребла чья-то чужая, нетерпеливая рука. И всё же она держалась с таким видом, будто собиралась зачитать лекцию о квантовых свойствах превращений. Профессор МакГонагалл уже открыла рот, чтобы сделать замечание об опоздании, но её взгляд застыл на шее ученицы. Брови профессора медленно поползли к линии волос. Через три секунды в дверь вальяжно вошёл Драко Малфой. Он тоже выглядел так, будто провёл ночь, изучая что-то очень энергозатратное, но на его лице играла привычная маска высокомерной скуки. Он направился к своему месту, не глядя ни на кого. Тишина в классе стала гулкой, звенящей. Все, от Невилла до Пэнси, уставились на один и тот же предмет. На Гермионе Грейнджер болтался изумрудно-зелёный и серебряный галстук Слизерина. На Драко Малфое — алый и золотой галстук Гриффиндора. Они были надеты наспех, узлы кривые, концы разной длины. Но они были там. Физическое, неопровержимое доказательство утренней спешки, близости и катастрофической невнимательности. Рон Уизли, сидевший рядом с Гарри, издал тихий, душераздирающий стон и сполз под парту. Гарри просто уронил голову на учебник, словно надеясь, что «Трансфигурация для продвинутых» его поглотит. Пэнси Паркинсон резко вдохнула, будто её ударили в живот. Задние ряды слизеринцев начали перешёптываться с идиотскими ухмылками. Профессор МакГонагалл обвела класс ледяным взглядом, который заморозил даже самый тихий шёпот. — Мисс Грейнджер, — её голос прозвучал, как удар хлыста. — Мистер Малфой. Вы, кажется, перепутали факультетские аксессуары. Или в Хогвартсе тайно ввели новую, весьма экспериментальную систему межфакультетского обмена? Гермиона застыла, ощущая, как жар стыда поднимается от шеи к самым корням волос. Драко, напротив, лишь поднял подбородок. — Простая невнимательность, профессор, — отрезал он, но его уши предательски горели багровым. — Невнимательность, — повторила МакГонагалл с убийственной вежливостью. — Как интересно. Я полагала, что аккуратность и внимание к деталям — ваши отличительные черты, мисс Грейнджер. Десять баллов с каждого факультета за демонстрацию вопиющей… рассеянности. А теперь, — она резко хлопнула в ладоши, — поменяйтесь галстуками и садитесь. У нас сегодня сложная тема — превращение эмоционального хаоса в видимость порядка. Надеюсь, вы оцените иронию. Под всеобщим, давящим молчанием они подошли друг к другу посередине класса. Не глядя в глаза, с лицами, высеченными из мрамора стыда и ярости, они сорвали с себя чужие галстуки. Их пальцы на секунду соприкоснулись в воздухе над шёлком галстуков. Гермиона дёрнулась, будто от удара током. Драко лишь плотнее сжал губы. Они вернулись на свои места. Но всё было разрушено. Тайна, и так висящая на волоске, была разорвана на глазах у всего класса. Когда МакГонагалл повернулась к доске, по рядам прокатился сдержанный, но отчётливый смешок. Это был конец. На следующий день после этого урока все портреты на главной лестнице, от рыцаря в латах до спящего монаха, молчали. Это была тишина не осуждения, а глубочайшего, коллективного разочарования. Они знали. Они все знали. И теперь их терпению пришёл конец. Прошло три часа. Коридоры гудели от обсуждения одного и того же происшествия. Шёпот достиг такого накала, что, казалось, вот-вот зазвенит хрусталь в канделябрах. И тогда Дама в Розовом, временно перебравшаяся в раму поближе к эпицентру событий, не выдержала. Она резко развернулась, отбросила веер и, уперев руки в бока, крикнула так, что эхо покатилось по всему Большому залу: — НУ НАКОНЕЦ-ТО! СЛАВА МЕРЛИНУ! ДОКОЛЕ?! Она гневно ткнула пальцем в пространство перед собой, где как раз проходили, не глядя друг на друга, Драко и Гермиона. — Мы уже ставили на то, что вы проболтаетесь раньше — я лично держала два галлеона на прошлое полнолуние! Но нет! Вы тянули, строили из себя шпионов, портили нервы всему почтенному обществу! Полгода! ПОЛГОДА! Мои нервы истончились сильнее, чем шёлк на моём платье после инцидента с тем гоблинским портвейном! Она сделала драматическую паузу, переводя дух. — Вы — ужасно милые, невыносимо упрямые влюбленные идиоты! И теперь, когда вы устроили этот цирк с галстуками на глазах у всей школы, вы пойдёте и разберётесь с этим официально! Чтобы мы все, наконец, могли спокойно выспаться, не ожидая очередного ночного шоу с вами в главных ролях! И, мистер Малфой! — она пригрозила ему пальцем. — Больше никаких следов на моём подоконнике! Я не ваша служанка, чтобы вытирать за вами последствия романтических порывов! Последнее прозвучало так громко и чётко, что даже Гермиона, покрасневшая как её собственный галстук, невольно фыркнула. Драко, потупив взгляд, сжал её руку в своей так крепко, что у неё хрустнули костяшки пальцев. После этого портреты дружно издали вздох облегчения. Их долготерпению пришёл конец. Их забастовка была окончена. Замок вздохнул с облегчением. Но если приглядеться, можно было заметить детали. Старый маг в раме с треснувшим стеклом украдкой подмигнул Гермионе, показывая большой палец вверх, затянутый в перчатку. Группа дам эпохи Возрождения на втором пролёте, пряча улыбки за веерами, с одобрением перешёптывалась, глядя, как Драко, всё ещё хмурый, властно ведёт Гермиону за руку прочь от любопытных взглядов, а она при этом вовсю что-то горячо ему доказывает, сверкая глазами и жестикулируя свободной рукой. Замок вздохнул с облегчением. Шоу, наконец, вышло из подполья. Теперь все — и живые, и нарисованные, и призрачные — могли наблюдать за продолжением в открытую. И это, честно говоря, было даже удобнее для составления графиков уборки, призрачных пари и просто для душевного спокойствия. Тайна умерла. Да здравствует скандал. А где-то между ними — начало их самой настоящей, нелепой, яростной и абсолютно ни на что не похожей истории.