It was you

lana del ray — born to die. 

Признание тяжёлым камнем спадает с плеч, но не даёт свободы. Оно лишь преподносит ответственность: что-то вроде шампанского в бокале от St. Louis, и пузырьки так забавно летят наверх, летят в пустоту, в пропасть, в целое ничего — прямо как они летят в Изнанку, имея корявый план и гору надежд на то, что всё не обрушится, как карточный домик. Уиллу почти нестрашно.  Было — сидеть на том чертовом кресле и рассказывать свой главный секрет, свой порок, то, за что Господь Бог не пустит его в Рай, и он будет гнить в закромках Ада вместе с Генри, или варится в одном котлу, или любая другая религийная чушь. С Генри — потому что он заслуживает умереть за всё то, что он сделал с этим миром. Сделал с Уиллом.  Его секрет, то, что отделяло его от других, то, с чем он готов был смириться, возможно даже принять, больше таковым не является. И ему было страшно, ему было так чертовски страшно, но ещё страшнее — что этот секрет помешает им сегодня, помешает выиграть этот бой. Так что он рассказал, он рассказал всё до последней капли, кроме самого главного. Он сидел там, в кругу его лучших друзей и родных, в кругу тех, кто разделил с ним общую травму, тех, кто когда-то его спас и тех, кто его любил. И он правда старался для них, он так хотел открыться полностью, рассказать абсолютно всё, но… он не мог.  По крайней мере, не всё.  — Хэй, Уилл. Грубоватый голос отвлекает его от своего отражения в зеркале. Точно, умыться. Ему нужно умыться, выйти отсюда и делать вид, что всё как надо. Что всё как было раньше, что ничего не случилось такого, о чём можно было бы долго рассуждать. Всё нормально.  — Майк? — Уилл находит его взгляд в зеркале. Его чёрные кудри спадают на лоб, слегка прикрывают глаза. Майк не выглядит потрясённым. Майк выглядит так, будто бы всегда знал это, но никогда не обращал должного внимания. Майк выглядит спокойным. И, не осознавая этого, Уиллу становится спокойнее тоже.  Просто ассимиляция с чужими эмоциями. Просто чтение языка тела.  Просто привычка, все нормально.  — Да, я… Я хотел сказать, что всё хорошо. Слышишь? — Он подходит чуть ближе. Они на расстоянии метра, на расстоянии вытянутых рук и сломанных пальцев, на расстоянии Андромеды и Млечного Пути, на расстоянии ‘я не виноват, что тебе не нравятся девушки’, на расстоянии двух шагов и крепких объятий.  Майк останавливается.  — Я хотел сказать, что это было смело, но и… Я будто знал это? Я не был удивлен. На самом деле, единственное, что меня беспокоит, это то, что я … я никогда об этом не задумывался, — и он начинает тараторить, чтобы сказать быстрее свою мысль, выговориться, чтобы его услышали и не останавливали. Он всегда так делает — Уилл знает. И это очаровательно в своей нелепости. — Но мне жаль. Мне так, так сильно жаль, Уилл, — он прикрывает глаза, улыбаясь. Его улыбка вымученная и несчастная, его улыбка способна разрезать камни, способна предотвращать катаклизмы. Как например слияния двух миров, или мировой голод, или ядерную войну.  — Почему? — шепотом. Громче — страшно. Громче — расстрел. Сыграем в русскую рулетку без победителей? Или поговорим про чувства может? Что выберешь, Майк?  И что на самом деле холодит кровь в жилах? — Потому что я никогда не мог набраться смелости спросить тебя об этом. Я просто молчал и пропускал это сквозь себя. Будто… будто это незначительно.  — Майк, — он берёт его за руку. Жест, который прошлый Уилл боялся бы сделать и одновременно с тем желал больше, чем что-либо другое. — Это и есть незначительно. Я всё тот же.  — Могу ли я… — он отводит глаза, изучая белую плитку туалета. Самая обычная комната, две кабинки с белыми дверками, две раковины, зеркало на стене перед ними. Комната, пахнущая хлоркой и стерильностью. Комната, позволяющая им украсть пару минут перед вылазкой, что должна стать последней. Выигрышной. — Могу ли я обнять тебя? — И его голос предательски дрожит, будто лучшему другу действительно нужно разрешение на объятья. Будто это не звучит безумно.  — Конечно, — смеётся Уилл.  Он любит объятья Майка. Майк тёплый, высокий и мягкий со своими твёрдыми локтями и вязаным кардиганом, что приятно покалывает ладони. Уилл вдыхает его запах, тот самый, преследующий его с самого детства, и тонет. Он бы мог просидеть так часами, но не то чтобы Майку это было интересно. Не то чтобы это ему было по-настоящему нужно.  — Я хотел спросить… Ты сказал, что был влюблён, — он отстраняется, но всё ещё держит свои ладони на чужой спине. Смотрит прямо в глаза, считывает каждую эмоцию в глазах напротив, изучает блики и мелкие чёрточки. — Кто это был? — А это имеет значение? — Уилл не отстраняется. На самом деле, он звучит почти устало, будто бы с самого начала ожидал этого вопроса от Майка. Будто бы был уверен на сто процентов, что тот его задаст, всматриваясь двумя омутами в его нутро, выискивая ответ.  — Просто… Я надеюсь, это не Дастин или Лукас? Иначе я буду считать себя действительно дерьмовым другом, который не замечал очевидного, — он мягко усмехается, и ямочки на его щеках так сладко появляются — боже, Уилл умирает от того, что хочет попробовать их на вкус. И не может. Никогда не сможет. — О, нет. Нет, нет, нет. Они не в моём вкусе, — смеётся, улыбаясь. Секунда — и всё между ними плавится, расплывается зрение, показывая мираж, будто они где-то в Сахаре на жаре в пятьдесят градусов, и им нужно идти дальше, иначе они сгорят под палящими лучами солнца или умрут от обезвоживания. Секунда — и они становятся ближе, так, будто им снова по 11, и Уилл на своё велосипеде едет домой одним холодным ноябрём после замечательной игры в D&D. И Майк провожает его, конечно.  И всё так хорошо, будто кажется, что это нереально. Так и есть.  Ведь Майк спрашивает: — Тогда кто?  И одновременно с этим доносится крик Джойс откуда-то из вне: — Пора!  И у Уилла есть лишь пару мгновений, всего несколько, чтобы притянуть его ближе, оставляя лёгкий, почти незаметный поцелуй на одной из его ямочек, шепча на ухо: — Ты. Это был всегда ты.  Мир коллапсирует, разбивается на атомы, крошится на миллионы частиц, пока Уилл выбирается из объятий и отворачивается, боясь смотреть на такое родное и любимое лицо. Мир разбивается, как разбивается в этот момент Майк.  Набатом звучит в голове: ты знал Но Майк молчит, пока Уилл делает первый шаг. Второй. Третий. Хлопок двери приводит в чувства, возвращает в реальность, в которой у него есть девушка, ответственность, потерянная сестра и возможный конец света.  И отдаёт воспоминанием, забытым, таким далёким и кажущимся из параллельной вселенной.  ‘ — Я не виноват, что тебе не нравятся девушки!’ И взгляд Уилла после.  Будто. Будто: ‘нет, Майк. Но ты причина, почему я это осознал’.