Когда молчат крылья

      Джисон всегда смеялся чересчур громко.              Зачастую это случалось после прокатов, когда музыка уже отзвучала, но лёд ещё хранил следы острых лезвий, и судьи шептались, склонившись над протоколами. Он смеялся так, будто внутри него всё было идеально сбалансировано: прыжки, дорожки, дыхание, сама жизнь.              – Ты сегодня вообще не чувствовал неровности льда? – спросил кто-то из команды, хлопнув его по плечу.              – Да нормально, – легко отмахнулся Джисон. – Лёд как лёд.              Он сказал это так, как если бы не было ни утренней тошноты от тревоги, ни дрожи в пальцах перед выходом, ни слабой боли в колене, которую он игнорировал уже второй месяц. Словно всё действительно было просто.              Джисон улыбался для всех очаровательно, в своей привычной безупречной манере. Поддерживал диалог, делился впечатлениями после проката и стыдливо признавал мелкие промахи, которые ощутил, и которые точно подметили строгие судьи. Примерно тогда же, в разгар интересного обсуждения, он увидел Минхо.              Тот стоял у борта, чуть в стороне от общей суеты. Без тренера рядом, без волнительных разговоров, без восторженных взглядов. На нём был простой тёмный костюм – никакого блеска, никакой безмолвной красоты, которая зацепила бы зрителя ещё до выхода на лёд.              Минхо совсем не сиял. И от этого внутри Джисона каждая клетка содрогалась. Он отвернулся сразу же.              Джисон ненавидел лёд в те редкие моменты, когда на нём появлялся Минхо. Не потому что тот катался плохо – нет, даже сейчас в его движениях оставалась та самая выученная захватывающая красота и грация, а ещё долгими годами и упорным трудом натренированная чёткость. Джисон ненавидел другое.              То, что Минхо больше не рисковал. Что катался настолько осторожно, будто заранее соглашался на поражение. А ведь когда-то Джисон смотрел на него снизу вверх и учился не бояться падать, учился замирать в воздухе и летать. Теперь же злился, потому что Минхо боялся больше всех. Теперь у Минхо не было крыльев.              Когда-то Минхо был тем, ради кого Джисон оставался на катке допоздна. Смотрел, как тот снова и снова настойчиво отрабатывал прыжок, падал с ярким гневом, поднимался вопреки всему, и всё равно выходил на лёд с высоко поднятой головой, чтобы исполнить безупречный тройной аксель. Минхо был прямым доказательством, что упорство и старание имели смысл.              А потом он исчез. Не сразу, конечно. Сначала стали проще программы, осторожнее элементы, меньше риска. Потом – срывы, неуверенность, закрытый взгляд. И однажды Минхо вышел на лёд с полным смирением и пустотой.              Джисон искренне ненавидел его за это. Ненавидел за то, что тот позволил себе сдаться. За то, что разрушил образ, за который Джисон цеплялся годами.              – Ты же был так высоко, – однажды вырвалось у него в пустой раздевалке. – Почему ты…? Почему хотя бы меня не…? Как?              Минхо тогда ничего не ответил. Только посмотрел спокойно и устало, будто Джисон задал вопрос, на который уже давно не существовало слов.              Теперь Минхо снова был здесь. Но не как легенда, не как фаворит. А как фон. И именно это злило ещё сильнее.              Минхо же видел Джисона прекрасно. Видел, как тот смеялся, как вокруг собирались люди, как тренеры кивали с одобрением, как журналисты ловили каждый жест. Джисон был любимцем – публики, судей, судьбы.              Слишком лёгким. Слишком умелым и вдохновлённым. Слишком тем, кем был когда-то он сам.              Минхо стиснул пальцы, чувствуя, как зудила кожа. Наверное, в какой-то степени он ненавидел Джисона за эту лёгкость. За то, что тому не приходилось настолько стремительно низко падать, чтобы потом долго и мучительно собирать себя по кускам. За то, что даже его боль и усталость выглядели красиво.              И больше всего за то, что Джисона он до сих пор не мог искренне возненавидеть, несмотря на все сравнения тренеров и грубые высказывания самого Джисона.              Когда объявили очередь их команды на вольное катание, в воздухе повисло немое напряжение. Джисон вышел первым – яркий, ловкий, уверенный. Лёд принимал его охотно, как старого друга. Прыжки и вращения словно становились его частью и естественным продолжением натуры, которая приковала к себе абсолютно каждую пару глаз на арене. Оглушительные аплодисменты были ожидаемыми, уже настолько привычными, как и гордый свист тренера.              Минхо сидел и смотрел из-за высокого борта и чувствовал, как внутри всё горело и рассыпалось. А после вышел он сам.              Без ожиданий. Без давления. Без необходимости кому-то что-то доказывать. И вдруг лёд оказался другим. Незнакомым, чересчур холодным. Минхо катался не ради баллов, не ради возвращения статуса. Просто иначе он не мог. Его движения были сдержанными, почти скромными, но через них наружу рвалась сильная эмоциональная глубина, которая появлялась только после потери.              Джисон наблюдал за ним без улыбки. Перед глазами совершенную программу откатывал не травмированный и забытый спортсмен, а самый настоящий профессионал старой школы, который на время сошёл со сцены и позволил вкусить аромат славы новичкам. Он с замиранием сердца смотрел, какой стремительный, трепещущий разгон брал Минхо, как чётко скользил ребром и как мягко изгибался. Затаил дыхание и не мог отвести восхищённого взгляда от фигуры, которая плавно раскрывала руки, наклоняясь назад, словно не имела позвоночника, и как легко эта фигура с разгона закружилась и оттолкнулась зубчиками лезвий от льда.              Джисон даже с места подорвался и прикусил губу в ожидании, грудь переполняла надежда, глаза загорелись от восторга и радости, что он, наконец, снова увидит ослепительные, самые прекрасные крылья. И ровно через секунду глаза его так же быстро потухли. Минхо недокрутил, дрогнул в самый важный момент, потерял решительность и упал.              Упал под замерший зал, под разочарованные взгляды команды и под сожалеющие от судей. Тренер отвернулся и раздосадованно вздохнул почти мгновенно, Джисон же до самого последнего акта не позволял себе моргнуть. И только в конце, когда Минхо допустил ошибку и в очередной раз полетел вниз, проехавшись коленом, неверяще усмехнулся.              Зал не взорвался аплодисментами. Они были сдержанными, осторожными, сочувствующими. В этой, почти позорной, тишине Минхо не терял гордости: завершил с элегантным поклоном и уверенно съехал со льда, с поднятой головой ступив за борт.              – Мог бы в целом и не выходить, – невзначай обронил Джисон, когда Минхо прошёл мимо него, и оглянулся на прямую осанку.              Минхо его ожидаемо проигнорировал.                                   

–––––

                    Джисон лежал на диване, закинув правую ногу на подлокотник, и бессмысленно листал старые файлы на ноутбуке. Экран светился холодным синим и отражался на стенах. Он не искал ничего конкретного, просто убивал время, прокручивал прошлое, как привык делать, когда не хватало воздуха в настоящем.              Папка была подписана лениво: «архив». Он хмыкнул, даже не помня, когда в последний раз туда заходил и что там имелось. Видео запускались одно за другим: его собственные прокаты, тренировочные нарезки, чужие выступления, сохранённые когда-то из зависти или восхищения. Он закрывал их почти сразу, не находя во всех выступлениях чего-то стоящего. Всё, что когда-то грело и восторгало, теперь не вызывало эмоций вовсе.              Джисон нажал «следующее», не глядя. Музыка сменилась, экран залился фиолетовым, он замер.              Камера дрогнула. Ракурс был кривой, любительский. Он сразу узнал этот лёд. Старый ролик, снятый с трибун. Качество посредственное, звук обрывался, кто-то шептался – Джисон узнал себя по дыханию, по едва слышному восхищённому вздоху в начале. Он тогда снимал украдкой, будто боялся, что если зафиксирует выступление слишком явно – момент исчезнет.              На экране Минхо, в белом костюме, украшенном множеством страз, медленно выезжал на лёд. Тот самый собранный и уверенный в себе Минхо – недосягаемая звезда, легенда южнокорейского фигурного катания. Лёд под ним не сопротивлялся – он подчинялся. Скользящие шаги были чистыми, исполнение – глубоким, каждое движение вытекало из предыдущего без рывков и сомнений. Тело держало ось так, будто баланс был не навыком, а врождённым состоянием.              Джисон поймал себя на том, что перестал дышать. Минхо заходил в прыжок победоносно, без суеты. Тройной лутц, чистый, с идеальной группировкой, мягкое приземление на выезд, будто гравитация делала ему поблажки. Парящий разгон и заднее сальто – то, что долгое время было запрещено, и за что по сей день не начисляли никаких баллов. Это был просто фарс Минхо, который мог себе позволить подобное безумие. После комбинация, аксель – высокий, смелый, с той самой секундой полёта, ради которой вообще стоило выходить на лёд.              Арена на видео взорвалась аплодисментами. Громко кричал и тот Джисон, чьи руки дрожали и теряли фокус, но до конца старались не уводить камеру от сияющего Минхо.              А нынешний Джисон сжимал челюсть до скрипа в зубах. Злило всё. То, как легко это выглядело. То, как Минхо не выжимал из себя эмоции – они просто были с ним. И то, как он катался не ради цифр, не ради эффекта и визгов, а потому что умел только так – изящно, ошеломительно, неповторимо.              Джисон переключал видео одно за другим и смотрел каждое, без перемотки и пропуска. Все последующие оказались заполнены исключительно Минхо: шакальные записи с трибун, полноформатные – с олимпиад, межрегиональных турниров, показательных выступлений и с тренировок. Все видео были сняты Джисоном лично, с первых рядов и с расстояния вытянутой руки. Где-то он даже появлялся в кадре сам и катался вместе с Минхо, заливисто смеясь и пытаясь повторить трюк. Это было нечто, отложенное в дальний ящик, запертое под ста замками, чтобы не вспоминать. Чтобы вычеркнуть из головы моменты, когда они были близки, когда Минхо с нежной улыбкой протягивал ему руку и поднимал со льда, а после неспешно показывал и наставлял шаг за шагом.              Это было то, что сейчас казалось выдуманным. Ведь теперь они едва говорили друг другу что-то, что не было плевком в душу.                                   Отсутствие спокойствия в четырёх стенах квартиры и недостаточный простор, чтобы вздохнуть полной грудью, машинально привели Джисона на арену. Неосознанно ночной каток стал для него местом для побега. Сторож никак не отреагировал, привыкший к поздним посещениям, лишь приветственно кивнул и вернулся к просмотру телевизора.              Джисон шёл по тёмному коридору. В глухой тишине отдалённо слышалось скольжение и лязг лезвий друг о друга. Он в смятении открыл дверь, ведущую на площадку, и медленно пошёл к трибунам.               Ночной каток дышал пустотой и был освещён неравномерно: дальний край тонул в полутьме, а центр заливало белым тусклым светом, будто сцену. Лёд выглядел свежезалитым, гладким, почти пугающе чистым, а свет превращал его в холодное зеркало, в котором отражались только движения – без лиц, без имён, без прошлого.              Минхо был на льду.              Он скользил медленно, не спешил никуда, словно время для него давно остановилось. Рёбра коньков оставляли тонкие, аккуратные линии и чистые дуги, отточенные до автоматизма. Переход с внешнего ребра на внутреннее получался мягким, почти ленивым. Тройной шаг, моухок, короткая связка, и снова длинный прокат, перетекающий в хореографическую дорожку.              Джисон осторожно прошёл к трибуне, поднялся выше и сел туда, где тень сгущалась сильнее, где его нельзя было распознать. Опёрся локтями о колени, подпёр подбородок правой рукой и вцепился внимательным взглядом.              Минхо делал то, что всегда умел лучше всего. Красиво, чисто, без лишнего напряжения. Корпус ровный, плечи расслаблены, руки плавно кружили, точно крылья, для баланса. Всё слишком правильно. Слишком знакомо. В каждом движении – золотой медалист Минхо. В каждом развороте – пример для подражания Джисона, его идол, его надежда, его любовь ко льду. На лице полнейшая умиротворённость и ни одной другой эмоции.              Когда Минхо разогнался, Джисон сразу понял, что тот собирался делать аксель. Узнал по плечам, по тому, как чуть сильнее врезалось лезвие в лёд, по этому знакомому, до боли натасканному моменту перед прыжком.              – Давай, – с надеждой прошептал Джисон на выдохе и тут же прикрыл рот промёрзшими пальцами.              Минхо прыгнул идентично старой версии себя. Прыгнул настолько готовым, всё выглядело безошибочно – толчок, полёт, тело, собранное в идеальную линию. Но в нём что-то дрогнуло. Едва ли уловимо. Секунда сомнения, потерянная концентрация, второй оборот сбился, и Минхо приземлился неправильно.              Падение вышло небрежным. Лёд отозвался глухим звуком, тело скользнуло в сторону, и Минхо остался лежать, уставившись в потолок. Просто лежал, тяжело дыша, будто собирал себя обратно по кускам.              Джисону стало мерзко. Неприятно до скрежета зубов. Ему хотелось отвернуться, чтобы не видеть всего происходящего. Не видеть, как тот, кто когда-то был недосягаемым божеством на льду, ошибался так по-человечески. Как будто Минхо стал обычным. Как будто всё, что вдохновляло, разбилось вдребезги и теперь лежало на холодном льду. Это зрелище раздражало.              Минхо медленно сел, потёр ладонью колено, потом – лицо, стряхнул лёд с рук, проверил лезвие и встал, поправив наушники. Без злости, без чувств. Сделал круговой маленький прокат спиной и поехал дальше, как ни в чём не бывало.              Джисон следил за ним не моргая. Левая нога дёргалась то ли от напряжения, то ли от злости. Он плотно сжал челюсть и подался вперёд в ожидании, сам того не заметив.              – Повтори, – продолжал шептать он чуть ли не отчаянно, почти в мольбе. – Ещё одна попытка. Давай.              Джисон ждал, что Минхо пойдёт на новый заход, потому что подготовка в виде длинной дуги и ускорения говорили именно об этом. Он боялся дышать, поэтому лишь тихо наблюдал полыхающими глазами. Как заклинание повторял безмолвно внутри: «Давай. Ты можешь». Но Минхо выполнил обычный прокат на одной ноге, лишь немного прогнувшись в спине.              Ожидание чуда исчезло с последним треском крошечной надежды, которую Джисон хранил глубоко в сердце. Образ вдохновения, на которое он сейчас смотрел, вызывало отвращение. Ему хотелось, чтобы Минхо сделал хоть что-то: разозлился, ударил коньком по льду, закрыл лицо в отчаянии. Что угодно, лишь бы не эта пустота. Внутри снова просыпалась ненависть к Минхо, который больше ничего от себя не требовал и не боролся. Сдался.              Джисон резко подорвался с места. Ему стало противно от катка, от жалкой картины перед глазами, от самого себя. От того, что снова позволил себе смотреть, позволил себе надеяться. И в очередной раз ничего не оправдалось.              Он быстрыми шагами спускался по лестнице, когда Минхо остановился в центре и, откинув голову назад, вздохнул. Они встретились взглядами почти синхронно, медленно повернув головы в сторону друг друга. Минхо ничего не сказал, просто посмотрел расслабленно и безболезненно и поехал дальше.              Джисон искренне ненавидел его за то, что тот всё ещё был красив на льду. И сильнее всего ненавидел за то, что даже сейчас, сидя в тени пустых трибун, он по-прежнему не мог отвести взгляд.                                   

–––––

                                  Каждая последующая командная тренировка давалась с трудом. Коньки сидели слабо, лезвия затупились, музыка не вдохновляла на что-то новое, лёд казался неровным, даже наставления тренера проходили мимо него. Джисон раз за разом повторял прыжки и удачно приземлялся, но все они ощущались недостаточными. Слишком простыми и лёгкими в исполнении. Его злило всё, и особенно, что Минхо совсем не обращал на него внимания.              Сколько бы Джисон ни лез к нему и не плескался ядом изо дня в день, Минхо полностью игнорировал и молчал. Это молчание между ними разрывало беспощаднее криков.              Тишина оседала, как пар после душа, как влажный тяжёлый воздух, из-за которого невозможно выдохнуть до конца. Они перестали сталкиваться взглядами, перестали существовать в одном фокусе. На льду – разъезжались по разным диагоналям. В тренировочном зале выбирали противоположные углы. В раздевалке – приходили в разное время, будто по негласному договору.              Это было почти невыносимо. Джисон ловил себя на том, что слушал шаги. Не специально, скорее, по старой привычке, тело делало всё за него. Он узнавал походку Минхо по паузам, по тому, как тот останавливался у скамьи, по тихому звуку молнии на сумке. Каждый раз сердце срывалось в ожидании чего-то, что должно было произойти. Но не происходило абсолютно ничего.              Минхо больше не смотрел на него. Ни украдкой, ни вскользь, вообще никак. Как будто Джисона аккуратно вырезали из пространства и залатали возникший пробел. На льду Минхо был собран, холоден, механичен. Он не делал ничего лишнего, никого не впечатлял, просто отрабатывал элементы, чтобы не дать телу застыть. Всегда получалось идеально. Всегда красиво и без сложных техник.              Джисон на дух его не переваривал. Его, и то, что Минхо не ломался.                                   Джисон ворвался в раздевалку с ноги и разгневанно сбросил на пол полотенце с шеи. Тренер впервые за несколько лет сделал ему замечание – не видно жизни в движениях. Получать такие слова было для него оскорбительно, потому что он сразу сравнивал себя с пустым Минхо. Джисон не хотел быть похожим на него. Он сиял ярко, блистал ослепительно и смеялся громче всех. Он не мог быть мёртвым, как Минхо. Только не он.              Металлический звон шкафчиков. Шуршание полотенец. Звуки воды из бутылки. Обычные вещи, которые внезапно стали очень громкими. Товарищи обсуждали результаты тренировок, обменивались планами на вечер, пока Джисон с тихой агрессией боролся против своих мыслей, стоя перед шкафчиком.              – Джи, пойдёшь с нами? – обратились к нему неожиданно, но он отмахнулся от предложения коротким «пас». – Окей. А вы, Минхо?              Джисон застыл в ступоре. По телу пробежал холодный пот, ледяные пальцы слабо подрагивали. Он слышал знакомые ленивые шаги за спиной, привычный задумчивый выдох, лёгкий шлейф шампуня, который больно ударил в нос.              – Как-нибудь в другой раз.              – Тогда мы пошли. Хорошо вам отдохнуть.              – Много не пейте, – Минхо улыбнулся. Джисон знал точно.              Он с безошибочной точностью воспроизвёл в голове эту нежную, заботливую улыбку. Когда-то и он был в числе тех счастливчиков, кому Минхо тепло улыбался.              Они сели спиной друг к другу, на расстоянии вытянутой руки, но как будто по разные стороны плотной стены. Джисон ловил отражение Минхо в зеркале, пока небрежно закидывал одежду в сумку. Тот выглядел спокойным. Уставшим. Закрытым. Это непоколебимое спокойствие вынуждало сделать какую-нибудь глупость, способную пошатнуть.              Призраки прошлого играли с ним и дразнили. Так невовремя напоминали, как бы они сейчас себя вели, о чём разговаривали, как смотрели. А настощее безжалостно хлестало беспрерывными пощёчинами, ведь этот Минхо сидел рядом и не позволял к себе приблизиться ни на шаг. Даже не так. Не позволял сам Джисон.              Иногда ему казалось, что если он заговорит – всё окончательно рухнет. А если не заговорит – рухнет он сам. Именно поэтому Джисон находил бесчисленное количество идиотских причин, чтобы надавить.              Сегодня, к сожалению, не нашлось ни одной.              – Проверь колено, – после долгих минут тишины спокойно проговорил Минхо, поднявшись со скамьи, и неторопливо стал надевать куртку.              Джисон резко оторвал взгляд от сумки и уставился в стену перед собой. Фантомная боль ударила в грудь, но её ощутимее перебил гнев, с которым он ответил.              – Отъебись.              – Ты слишком напрягаешь опорную на лутце, – невозмутимо продолжил Минхо, медленно собираясь.              – Тебе ли не похуй? Отвали уже от меня, – огрызнулся Джисон и поднялся с места с таким завидным контролем эмоций, каким прежде не обладал.              – Забавно, – лёгкий смешок Минхо прозвучал почти насмешливо, надменно. – Почему же ты, тогда, до сих пор не можешь отцепиться от меня?              Джисон повернулся с такой скоростью, что любой разгон на прыжок мерк на его фоне.              – Что ты сказал? – голос едва сорвался, но он мгновенно поймал его и выровнял, будто брал старт. – Повтори.              Минхо неторопливо поднял на него взгляд. Не дерзкий и не вызывающий. Самый обычный, каким он одаривал абсолютно всех. Этот взгляд не позволял чувствовать себя особенным, не влёк за собой ничего. И поэтому сводил с ума и вынуждал задыхаться от злобы.              – Да брось, ты же слышал, – спокойно ответил Минхо. И нагло усмехнулся. – Ты всегда меня слышишь. Даже с закрытыми ушами.              Джисон рывком шагнул ближе. Между ними всё ещё оставалась скамья и эта дурацкая вытянутая рука. Расстояние, которое когда-то ничего не значило, сейчас могло поранить глубже любого острия.              – Не делай вид, что всё ещё знаешь меня, – Джисон стиснул челюсть и плотно сжал кулаки, которые старательно сдерживал. – Ты давно лишился этого права.              Расслабленный взгляд Минхо никак не читался. В нём практически не чувствовалось ничего, чего хотел бы увидеть Джисон. От этого беспристрастного спокойствия желание нахамить и задеть брало над ним вверх. Но и этого Минхо его умело лишил.              – Ну как знаешь, – необременённо пожав плечами, Минхо взял сумку и пошёл к двери. Перед выходом он коротко обернулся. – Но колено всё же проверь. Таким темпом ты не прыгнешь выше меня.              Дверь тихо закрылась, а Джисон очень громко ударил по железной дверце шкафчика кулаком, вложив всю силу и злость.              – Блять! – закричал он, хаотично дыша. Все мышцы натянулись от напряжения, боль от удара совсем не ощущалась, только грудь разрывало на мелкие части. – Блядь.              Тише выдохнул Джисон и упал на колени, спрятав лицо в ладонях. Сегодня сокрушительно надавили именно на него.                                   

–––––

                                  На следующий день Джисон обкатывал лёд первым. Пришёл на каток сразу, как проснулся. Пропустил завтрак, не взял с собой смузи, даже коробочка с витаминами осталась забыта на комоде прихожей.              Лёд встретил его на удивление холодно и безразлично. Как будто между ними состоялась немая ссора, которая не прощала ошибок. Острые лезвия коньков скользили по-прежнему чётко.              Музыка ещё не включилась. Тишина звучала максимально удобно. Джисон сделал несколько кругов, ускоряясь, проверяя дыхание, баланс и тело, которое посылало ему очевидные сигналы.              Не сегодня. Давай передохнём. Не надо.              Но он всё равно зашёл на прыжок – резко, без привычной подготовки, без плавной и короткой паузы, которую всегда допускал автоматически. Разгон вышел злым, расторопным и рваным, словно он не гнался за элементом, а бежал от него прочь.              Толчок.              Незамедлительное осознание в воздухе, что всё складывалось не так, как нужно. Осанка подвела, тело не выстроилось в необходимую линию, и в этой крошечной доле секунды Джисон признал: он не контролирует момент, не вытянет. Падение неизбежно.              Он не успел испугаться. С треском приземлился на ведущую ногу, колено не выдержало нагрузки, упал и проехался боком. Упал совсем не так, как падали профессионалы. Его падение было далеко от той красоты, которую видел этот лёд.              Джисон остался лежать, уставившись в потолок. Белый свет резал глаза. Воздух не входил в грудь сразу, ему пришлось напоминать себе, как правильно дышать. Он попытался согнуть ногу и тут же зашипел сквозь зубы. Боль ожидаемо присутствовала в колене, но не обещала стать помехой в карьере – немного ныла, не остро, терпимо.              – Чёрт… – выдох сорвался обессиленный. Джисон накрыл лицо рукой и спрятал его в изгибе локтя. Гадкое чувство поражения лишало возможности встать. Он впервые позволил себе эту секунду слабости.              Без аплодисментов. Без зрителей. Без ненависти.              Только пробирающий лёд под спиной и тяжёлое, обрывистое дыхание.                            Минхо видел этот прыжок «наперекор всему» с самого начала, но не допустил мысли остановить. Джисон бы, наоборот, прыгнул сильнее, выше, и не отделался бы лёгким шоком и безжалостной проверкой реальности на прочность.              Скорость неестественная, подкреплённая раздражением. Толчок – грязный. Некритично для простого любителя, но никак не для спортсмена уровня Джисона. И для Минхо, который наблюдал не за самим исполнением, а за телом, всё было предельно понятно и предсказуемо. Он не двинулся с места, продолжал смотреть, как Джисон одиноко лежал. Минхо будто смотрел в зеркало.              Смотрел и ждал, когда послышатся шаги и набегут тренера, другие фигуристы. Начнут поднимать со словами «осторожно» и подбадривать, отправят на короткую передышку, ведь другая с Джисоном не сработает – вернётся обратно через несколько дней. Но спустя пять минут на арене всё ещё оставались они: Джисон лежал на льду – Минхо не сводил с него глаз.              Только после короткого сообщения тренеру, он поспешил раствориться за спинами десятков людей, скоро выехавших на лёд. И покинул каток под звонкий смех Джисона, утверждавшего, что с ним всё было хорошо.              – Лжец.                                   

–––––

                                  После двух мучительно долгих недель бесцельного отдыха и вынужденного восстановления, на которое его практически насильно выгнал тренер и лечащий врач, Джисон на арену летел. Даже сторож ночами разворачивал его у входа и грозился рассказать о посещении. Шансов попасть на лёд не было никаких. Возможно, это было к лучшему. Ведь сейчас, когда он дико изголодался по тренировкам, голова в экстазе кружилась от предвкушения. И ничего не могло испортить его настроение.              Кроме одного.              Они с Минхо теперь были в паре. Джисон узнал об этом за минуту до выхода на лёд от тренера, который сбросил на него новость, как бомбу. Сказал между делом, пока объяснял новое расписание и персональную программу для каждой группы. Так, словно речь шла не о человеке, от которого у Джисона по сей день до безумия сводило под рёбрами. Хоть тренер и не знал таких подробностей.              Они пара. Хан Джисон и Ли Минхо. Пара.              Слова тренера повисли над ним, как проклятье, от которого невозможно было избавиться. Джисон не задал вопросов, не пререкался, лишь кивнул машинально и вышел на лёд, а после почувствовал, как неприятно тесно стало внутри.              Первое скольжение оставило после себя неровную царапину. Ноги испытывали блаженную нагрузку, стойка немного ослабла, но находилась под полным контролем. Всё, как всегда.              Минхо уже вовсю разминался в стороне. Размеренно, без всякой спешки, он делал выученные всеми движения. Заметил выход Джисона почти сразу. Поднял ненадолго незаинтересованный взгляд, для галочки кивнул в знак приветствия и отвернулся. Это было хуже, чем если бы он просто проигнорировал.              Тренировка проходила натянуто. Для их дуэта точно. Один темп, одна диагональ, синхронный прокат, о котором не было договорённости. Джисон периодически ловил себя на том, что сбавлял скорость и подстраивался. И ненавидел себя за это же, потому что он помнил всё: где нужно ускориться, где притормозить, при какой дистанции входить в поворот и сколько оставлять пространства между ними. Тело помнило, как необходимо кататься в паре с легендарным Ли Минхо.              Когда Джисон, преданный собственным телом, уходил в отрыв и ломал программу, Минхо его быстро нагонял. Без агрессивного замечания, без нравоучений, он красиво выезжал вперёд и перекрывал все попытки выйти на обгон. Джисон тотчас понимал, что таким способом его осаждали и указывали на скорость. Молча.              Любой другой фигурист беспрекословно послушался бы, ведь это великий и неповторимый Ли Минхо. Но у Джисона непревзойдённость стояла поперёк горла и потакать её наставлениям он не был намерен. Изменил траекторию, выехал за пределы их зоны тренировки и с разгона поехал на двойной аксель.              – Рано, – сказал всё-таки Минхо, остановившись, но Джисон его слова воспринял в штыки и прыгнул.              Толчок получился запоздалым. В воздухе он понял, что перегнул, но было уже поздно что-либо менять. Приземлился неуклюже – не падение, но опасно близко. Лезвие повело, и он едва удержался, сохранив равновесие в последний момент.              – Какого хера ты говоришь мне под ноги? – разгневанно прохрипел Джисон, в упор смотря глазами, полными ненависти ко всей этой ситуации и объединению в пары.              Минхо медленно подъехал ближе. Ровно настолько, чтобы между ними снова осталась эта проклятая дистанция вытянутой руки. Бросил короткий, едва уловимый взгляд на колено Джисона, и устало вздохнул.              – У тебя было время остановиться после моих слов, – спокойно ответил он. Рядом с ним Джисон, дыхание которого звучало бешено и часто, задыхался.              – Не указывай, что мне делать. Твоё время прошло, забыл?              Секунда. Вторая. Минхо молчаливо всматривался в него так, будто читал между строк. Джисон чувствовал себя обнажённым под его откровенно громким взглядом.              – Именно поэтому и говорю.              – Не суди меня по себе, – почти скрипя зубами процедил Джисон. На лице пульсировали жилки. – Мы разные.              Минхо усмехнулся. Коротко. Беззлобно. Но очень ошеломительно.              – Пока что. Но и в этом ты меня успешно догоняешь.              Джисон, резко оттолкнувшись зубчиками, скользнул вперёд и грубо схватил Минхо за ворот кофты, со всей силы потянув на себя. Корт погрузился в абсолютную тишину, которую прорезал крик тренера.              – Остановились. Оба!              Джисона это не сдержало. Не предпринял никаких попыток и Минхо, смотревший в своей привычной безэмоциональной, надменной манере.              – Повтори, – шипел Джисон, стоя вплотную, и разъерёнными глазами бегал по тихим глазам напротив. Он успел лишь замахнуться, когда почувствовал на себе чужие руки со спины.              – Я сказал вам прекратить, олухи! – снова крикнул тренер и оттолкнул обоих в разные стороны. – Перерыв десять минут. А вы, – мужчина по-очереди оглядел Джисона и Минхо, грозно указывая пальцем к трибунам, – на скамью. Живо.              Тренировка для них единогласно была объявлена законченной.                                   Отныне лёд для обоих был под запретом. Слова тренера прозвучали, как смертный приговор: Не допущу, пока не научитесь обитать в одном пространстве без драк. И таким образом ад потянулся за ними в танцевальный зал.              Джисон был очень плох в постановке хореографии. Минхо, конечно же, являлся лучшим и в этой области – сам ставил, оттачивал, превосходно исполнял. Очередное доказательство, что в их навыках по сей день имелась пропасть, которую Джисон не мог перепрыгнуть, как бы сильно ни старался.              Танцевальный зал поистине был хуже льда. Джисон хотел сбежать, как только ступил в это замкнутое пространство, окружённое зеркалами. Куда бы он ни посмотрел, Минхо везде был прямо перед глазами – совершенный, спокойный, готовый. От него не получалось сбежать, невозможно было скрыться. Все ошибки и недочёты теперь лежали на ладони.              Хореограф показала небольшой отрывок: эффектно, изысканно, бесподобно. Минхо внимательно слушал музыку, кивал головой в такт, запоминал с лёту. Главная проблема тут была в одном: музыка в тело либо вливалась и окутывала, либо – нет. И у Джисона она никак отзывалась.              – Счёт на восемь, – хлопнула ладонями хореограф, приняв начальную позицию. – В связке ничего сложного. Начали.              Минхо кивнул. Джисон промолчал. Первый проход дался с очень тугой натяжкой.              Минхо вошёл в ритм без проблем. Его тело подхватило музыку, как давнюю любовницу. Движения выглядели мягкими, точными – одно плавно вытекало из другого. Он не смотрел в зеркало, танцевал с закрытыми глазами, полагаясь на ощущения, и даже так превосходил.              Джисон сбился на третьем счёте. Не критично, почти незаметно. Но он почувствовал свой слишком ранний шаг, секундная спешка. Он уверенно догнал, подстроился, тем не менее внутри уже всё перевернулось вверх дном.              – Стоп, – сказала хореограф. – Ещё раз.              Второй проход. Минхо снова попал. Джисон – нет.              В этой обстановке Джисон злился исключительно на себя. Тело здесь не слушалось так, как на льду. Здесь нельзя было рвануть вперёд, нельзя было скрыть ошибку скоростью. Всё оставалось на виду. Тут чётко всплывало его несовершенство.              – Успокойся, – глухо произнёс Минхо, коротко бросив косой взгляд.              – Я предельно спокоен, – пренебрежительно отмахнувшись, Джисон отвернулся.              Раз за разом они повторяли три связки хореографии под пристальным надзором. Воздух оседал накалённый, Джисон воевал сам с собой. Движения не получались плавными, музыка его отвергала. Из-за него им приходилось по десять раз прокручивать одно движение. Из-за него они топтались на месте.              – Минхо, дальше же справишься сам? – уточнила хореограф скорее из вежливости, ведь она уже торопливо собиралась к выходу. – У вас есть начало, а конец – твоя полная воля.              – Конечно, – кивнул Минхо.              – Отлично, тогда я вас оставляю. И, да, вот без вот этого, – женщина покрутила указательным пальцем между ними. – Вы поняли.              Джисон понял. Естественно. Ведь он уже смотрел на Минхо через зеркало с остекленевшим взглядом. Он выждал ровно пять минут после ухода хореографа и поднялся с места.              – Ты не отточил танец, – в полголоса проговорил Минхо, тем самым остановив Джисона прямо перед выходом из зала, и пытливым взглядом блуждал по фигуре.              – Иди нахер, – с громким хлопком дверь закрылась за Джисоном.              Минхо, устало выдохнув, на короткий миг прикрыл глаза, а после приступил к постановке танца.                                          Джисон не появлялся на тренировках порядка четырёх дней. Телефон не разорвался звонками и сообщениями от тренера, в которых стоило ожидать угрозу. Все дни прошли в абсолютной тишине. Он сделал вывод, что Минхо никому не сообщил о его отсутствии. Вполне в его стиле.              Однако лежать дома без дела уже не приносило никакого удовольствия. Тело требовало разрядки. Любой. И раз лёд был под запретом, у Джисона не оставалось иного выбора, кроме как пойти в танцевальный зал.              Когда он зашёл, тихо и без бравады сбросив вещи в углу, Минхо растягивался, сидя на полу. Никакого приветствия, никакой реакции, только быстрый взгляд на вошедшего и снова фокус на разминку.              Джисон занял дальний угол зала. Спиной к зеркалам, лицом к стене – единственное место, где не приходилось постоянно натыкаться взглядом на отражение Минхо. Он размялся быстро. Тело отзывалось охотно, с жадностью, будто за эти дни накопило слишком много нерастраченного напряжения.              Минхо на него не смотрел. Это чувствовалось так же ясно, как если бы тот пристально наблюдал. Джисон двигался резко, разогрев для него был возможностью сбросить лишнее. Он слышал собственное дыхание, шорох кроссовок по полу, тихий скрип паркета под весом. Всё знакомое. Всё безопасное. А затем включилась неожиданно музыка, из-за которой Джисон слабо дёрнулся.              Минхо исполнял неторопливо, головокружительно настолько, что вопреки всем сопротивлениям к нему хотелось вернуть взгляд. Он отдался в плен музыки, позволял ей себя вести и просто кружил. Чёткие прыжки, чистые повороты, изящные взмахи руками. Минхо летал по залу, как всегда летал на льду. Джисон неосознанно представил, как бы сейчас выглядело это исполнение Минхо на коньках – картина ясно появилась в голове, как самый захватывающий фильм, и не отпускала.              Джисон, затаив дыхание, украдкой следил за ним, и с каждым движением постепенно задыхался, теряясь в обилии эмоций. Он внезапно понял, как же невыносимо тяжело ему будет. И дело не в изощрённой постановке.                                   Примерно секунда ушла на то, чтобы Джисон запомнил часть хореографии. Он честно не знал, сколько на самом деле потратил времени, ведь не отдавал отчёт себе и своим действиям. Даже размеренный голос Минхо, который медленно вёл счёт и объяснял, пролетал сквозь него на вылет. Вся тренировка проходила как в тумане.              Вышел Джисон из своеобразной комы, только когда Минхо оказался в его пространстве. Он спиной ощущал плотное присутствие – видел и в зеркале. Одна горячая ладонь легла на левое бёдро, другая удерживала за талию.              – Что делаешь? – растерянно спросил Джисон, пытаясь выйти из прострации, и взглянул на Минхо в отражении зеркала.              – Показываю, как справиться с этим движением, – ответ прозвучал в ухо низким, уверенным, спокойным голосом, от которого бросило в дрожь. – Не веди корпусом, он должен оставаться неподвижным.              Слова легко подкрепились умелыми руками Минхо, мягко направлявшим его в необходимом темпе. Джисон не сразу отреагировал.              Он стоял, выпрямившись по струнке, будто тело ещё не догнало произошедшее. Тёплые ладони Минхо ощущались отчётливее музыки и сильнее собственного дыхания. Пальцы лежали уверенно – не сжимали, не давили, просто удерживали там, где нужно.              Профессионально. Слишком правильно. Непозволительно близко.              Это и сбивало.              – Я понял, – глухо отозвался Джисон через время. – Больше не…              Фраза оборвалась сама. Он не знал, что именно «больше не»: объясняй, касайся, стой так близко. Всё смешалось.              Минхо не отступил, как и не разорвал контакт сразу. Сначала слегка сместил вес Джисона, опустив обе руки на его бёдра, едва заметно проверяя устойчивость. Он чувствовал этот плавный переход, почти поглаживание, от которого кожа плавилась несмотря на плотные спортивные штаны. Смотрел пронизывающе через зеркало, как Минхо следил за выполнением движения. А после, не удостоив даже короткого взгляда, отступил.              – Не борись с телом, отпусти его.              Джисон намеренно не ответил.                                   Каждый день оттачивание танца становилось точечной пыткой, нацеленной лишить Джисона разума. Дышать с Минхо одним спёртым воздухом, видеть его серьёзный изучающий взгляд, слышать тяжёлое дыхание и ловить короткие вдохи. Всё было сносно. Ко всему можно было привыкнуть.              Но не к тому, как Минхо бесцеремонно касался его каждый раз, когда Джисон запинался на движениях.              Минхо направлял его руки, устанавливал высоту и угол взмахов, диктовал у уха последовательность. Невозмутимо крутил бёдра из стороны в сторону, но замечая, что Джисон по-прежнему вёл корпусом, крепкой хваткой удерживал одной рукой за тонкую талию, и танцевал с ним, прижимаясь грудью. Все попытки отстраниться обрубались на корню, ведь Минхо с ним больше не церемонился: закрывал дверь на ключ, брал на слабо или, как сейчас – схватил за запястье и резко потянул на себя.              – Какого чёрта ты делаешь? – смесь озадаченности и раздражения отобразились в голосе Джисона чуть ли не хриплым рычанием. Он медленно опустил взгляд на ладонь Минхо, которая крепко сжимала его запястье, и вновь перевёл на невозмутимое выражение лица.              – Пытаюсь привить тебе хоть каплю ответственности, – невозмутимо, подстать своему выражению, ответил Минхо.              – Отвали, придурок, – Джисон дёрнул рукой в попытке вырваться, но Минхо лишь сильнее сжал его и вновь потянул ближе. – Отпусти меня, блять.              – Ты не выйдешь отсюда, пока я не скажу, что ты свободен.              – Отъебись уже, – очередная попытка. Провал. – Отпусти меня пока я прошу по-хорошему.              Теперь Джисон был решительно настроен драться. Его терпение никогда не считалось прочным, а характер – тем более. А рядом с Минхо всё обострялось настолько, что товарищи зачастую предпочитали не находиться рядом в моменты их столкновений. Но сейчас они были наедине.              – Просишь? – Минхо склонил голову набок и как-то слабо прищурил глаза. Он смотрел на Джисона сверху вниз, оглядел с ног до головы, после чего двояко усмехнулся. – А раньше, помню, ты молил меня, чтобы получить желаемое.              Джисон впал в ступор и успел лишь несколько раз моргнуть, прежде чем смысл сказанных слов дошёл до него именно в том ключе, которое лежало где-то там – на дне смысловой ямы. И в секунду его осознания, когда уже горели кулаки, поднимаясь выше, чтобы ударить, Минхо легко отпустил его.              – Шутка, – снова холодный взгляд, спокойный голос и пустота на лице. – Дверь открыта, можешь идти. Но больше я тебя покрывать не собираюсь.              Полностью выбитый из равновесия, Джисон потерянно стоял в центре зала и почти дрожал от злости, что накрыла его с головой. Не той, что обычно вырывалась криком или ударом, нет. Эта была вязкой, тянущей, оседающей под кожей и неприятно ноющей.              Он медленно разжал пальцы. Кожа на ладонях побелела от напряжения, сердце всё ещё лихорадочно колотилось, будто не поняло, что драка не состоится. Её односторонне искоренили.              Джисон резко выдохнул и провёл дрожащей ладонью по горящему лицу. В зеркале напротив на него смотрел чужак – перекошенный, с тёмным взглядом и приподнятыми плечами, словно ожидал очередного удара поддых. Или нового повода нанести свой.              Дверь, на которую он бросил косой взгляд, и правда была открыта. Он посмотрел на неё почти с недоверием, потом перевёл взгляд обратно – туда, где секундами ранее стоял Минхо. Пусто. Ни следа присутствия, ни тени. Будто всё произошедшее было частью тренировки. Ошибкой. Неправильным движением, которое не стали исправлять.              – Сука, – выдохнул Джисон тихо, больше себе, чем действительно хотел донести вслух.              Он сделал шаг к выходу. Потом остановился. Злость внутри не отпускала – она требовала выхода, но не находила формы. Уйти сейчас – означало признать, что на нём сработало убогое давление Минхо. Остаться – что он до сих пор вёлся на жалкие подначки.              Джисон сжал челюсть и, наконец, направился к двери. Не потому, что отпустили. А потому, что он сам решил уйти.              Другого варианта и быть не могло.                                   

–––––

             

      

      Утром Джисон проснулся раньше будильника. Тело будто не договорилось с головой и решило жить по собственным правилам: плечи тянуло, шея была каменной, в ладонях всё ещё сидело остаточное напряжение, словно он так и не разжал пальцы до конца.              Он долго стоял под душем, позволяя горячей воде стекать по спине, но легче не становилось. Мышцы не отпускали. Злость совсем не вымывалась, она просто меняла форму и оседала глубже – откуда её нельзя было вытряхнуть резким движением.              Джисон поймал себя на том, что несколько раз подряд проверил запястье. Никаких следов, разумеется, не было – ни синяков, ни боли. Только назойливое ощущение в теле, словно оно помнило касание лучше, чем он сам хотел помнить.              Прикрыл глаза, опёрся руками о холодный кафель и размеренно дышал. Призрачное присутствие за спиной, неощутимое прикосновение к спине горячими ладонями, которые бережно опускались вниз и касались бёдер, направляя. Неслышимое, но оглушающее дыхание, усталые вздохи и безнадёжное покачивание головой. Джисон видел всё. Он словно проживал этот момент снова. И тело болезненно предавало его.              Он резко переключил температуру и простоял под холодным душем порядка пяти минут. Перепад смыл с глаз всю дурь, но не выбил её окончательно из головы. Вышел из душа, небрежно вытер волосы, после оставив полотенце на шее, и выпрямился перед запотевшим зеркалом, по которому провёл рукой, надеясь открыть обзор.              Джисон на секунду задержал измождённый взгляд. Не искал ничего конкретного, всего лишь проверял, на месте ли он сам или снова чужак. Он чётко видел себя. Знал, что это он. Но отражение так и насмехалось над ним косой улыбкой: не его губами, не его глазами, определённо не его чертами.              – Как же ты меня заебал, – почти отчаянно прошептал Джисон и, живо стянув с шеи полотенце, бросил в отражение зеркала. – Как же я тебя ненавижу.                                                 Возвращение на каток вышло почти праздничным. Тренер бросил ободряющее: «Наконец-то», товарищи улыбались, кто-то хлопнул по спине, кто-то шутливо толкнул в бок. Джисон кивнул, ответил коронным заразительным смехом и вышел на лёд, чувствуя, как привычная тяжесть ответственности отступала. Он надел наушники, включил музыку и, не задерживаясь, поехал обкатывать программу.              Скольжение было гладкое, входы чистые. Повороты ложились ровно, будто лёд сам подстраивался под его траекторию. Джисон катался спокойно, уверенно, не торопясь. Даже слишком спокойно. Всё выходило подозрительно просто. На удивление не было никаких отрицательных факторов и внешних раздражителей.              Присел на колено, чётко проехал на одной ноге, вытянув вторую назад – почти лёжа, едва касаясь корпусом льда. Очень низко, очень точно и сбалансировано.              Выполнил превосходный тройной аксель. Идеально танцевал хореографию. Красиво исполнял все связки, концентрируясь на шагах. Без запинки, без спешки и задержки. Откатывал так, словно программа была собрана под него до последнего шага – под его темп, его дыхание, его тело.              Это двоякое чувство не отпускало. Остановился у бортика, сделал передышку, прослушал песню без прогона. Начал программу заново.              Снова выходило почти идеально. Но как-то не так. Словно чего-то не хватало. То ли в нём, то ли в окружении. Ощущалась пустота, которая сбивала с толку. Сколько бы раз он ни оттачивал прокат, с каждым разом только скатывался ниже из-за параноидального чувства – десятки «слишком» приводили в замешательство.              Джисон сбавил скорость и, скользя, бегло оглядел каток. Ребята тренировались каждый в своём секторе: кто-то отрабатывал дорожку, кто-то прыгал, кто-то прокатывал связки под громкие крики тренера. Он без задней мысли, сам не понимая для чего, примерил хореографию на других – на их скорость, ритм, шаги, гибкость – и почти сразу понял: нет. Не сядет. Не ляжет. Не потянут.              Хореография не подходила никому из команды. Она как будто идеально подходила только ему.              Смешно.              Джисон снова поехал вперёд, но ощущение оставалось: сегодня он катался не так, как обычно. Будто что-то внутри изменило точку опоры. Разгоняясь на прыжок, в голове пролетел фрагмент тренировки в зале, его партнёр.              Партнёр.              Осознание ударило странно – не радостью и не гордостью. Скорее пустотой. Зато внезапное торможение вышло наполненным: столкновение с товарищем, крик тренера, кульминация в мелодии.              Джисон поспешно извинился и вновь отъехал в сторону. Снял один наушник и только тогда понял, что на катке слишком тихо.              Джисон оглянулся ещё раз. На него никто не смотрел. От него никто ничего не ждал.                                          Тренер остановил его жестом, когда Джисон уже собирался сойти со льда.              – Подойди.              Без привычного окрика. Без раздражения. Просто тихонечко кивнул головой и спокойно ожидал. Джисон подъехал ближе, снял наушники. Лёд под ногами всё ещё был податливым. Чересчур.              Главный тренер не смотрел на других, не листал планшет. Внимательно всматривался только на Джисона.              – Ты сегодня катался слабо, – сказал он спокойно. Джисон нахмурился.              – В смысле?              – В прямом, – тренер чуть подался вперёд, упираясь ладонями в борт. – Ты катался в никуда. Бесцельно, – пауза, позволяющая словам прижиться. – Лёд под тобой никогда не сопротивляется, мы все это знаем. Но сегодня ты ему проиграл.              Джисон сжал челюсть.              – Я всё сделал чисто.              – Именно, – согласно кивнул тренер. – Чисто, аккуратно, осторожно. Без борьбы. Так катаются, когда выходят «просто откатать», а не когда выходят за медалью.              В словах мужчины не было обвинений. Он не хотел задеть за живое или опустить. Всего лишь констатировал факт, который должен был прозвучать. Своеобразный отрезвляющий шлепок, необходимый для новой звезды корейского фигурного катания. Второго падения он не мог допустить.              – Ты сегодня не чувствовал лёд, Джисон.              – Я не-              – Мне не нужен идеальный прокат. Мне нужен ты. Тот, который прыгает нонстоп, злится, ошибается и переделывает с яркими эмоциями на лице, – мужчина выпрямился и убрал руки в карманы штанов. – А не тот, кто выходит, будто ему всё равно, чем это закончится.              Джисон отвёл взгляд.              – Я в форме.              – Я знаю, – спокойно ответил тренер. – Приведи в форму и собственные мысли, которые застряли в облаках.              Он подбадривающе похлопал по осунувшимся плечам Джисона и сделал шаг назад, дав понять, что разговор закончен.              – На сегодня хватит. И в следующий раз выходи на лёд не просто кататься. Выходи брать своё и затыкать всем рты, как ты всегда делал. Мне в том числе.              Тренер ушёл, не оборачиваясь. Джисон же остался у борта с отчётливым, прискобным осознанием: он и правда сегодня не боролся.              Оказалось неприятно знакомо.                                          Джисон тянул время до последнего. Сошёл со льда, когда каток почти опустел, медленно снял коньки, аккуратно убрал их в сумку, будто каждая лишняя секунда могла что-то изменить. Тренер уже ушёл. Большинство ребят – тоже. Коридор, ведущий к раздевалке, встретил гулкой тишиной и запахом влажной резины.              Он шёл спокойно. Смех донёсся раньше, чем он успел дойти до двери. Громкий, беспечный, расслабленный и открытый. Джисон замедлился на автомате. Голоса звучали до боли знакомые.              – Да он вообще сегодня как турист, – сказал кто-то, не понижая громкий тон. – Чисто потерянно откатал и свалил на отдых. Ни огня, ни искры.              – Есть такое, – подхватили сразу. – Даже непривычно спустя столько лет. Без Минхо он вообще никакой. Раньше хоть тянулся, а сейчас совсем глухо.              – Я, кстати, краем уха слышал, как его сегодня тренер отчитывал. Тонко намекнул, что становится, как Минхо. Но сравнивать смешно, если честно, – фыркнул третий. – Один – неубиваемая машина, другой – истерика на коньках.              Смех снова прокатился по раздевалке. Джисон остановился прямо перед дверью. Рука так и не поднялась, чтобы дёрнуть ручку. Он стоял, уставившись в матовую поверхность, будто она могла его защитить.              – Не, ну потенциал есть, бесспорно, – кто-то бросил лениво. – Вот только без Минхо он быстро сдуется. Всегда же так было.              Слова ложились ровно и точно. Ни одного удара ниже пояса – лишь привычные, обкатанные фразы. Те, которые бросались необдуманно. Почти между делом.              Джисон сглотнул.              Внутри и правда было пусто. Ни ярости, ни желания ворваться и что-то доказать. Только тяжесть, которая тянула вниз сильнее любого груза.              Он развернулся на пятках молча.              Шаги ускорялись сами. Сначала быстро, потом почти бегом. Он не слышал больше смеха – только собственное дыхание, сбившееся и безысходное. Коридор вытянулся и казался бесконечным, свет ламп резал глаза. Джисон свернул за угол, не глядя вперёд. Не заметил фигуру, идущую навстречу. Плечо тупо задело чужое. Кто-то тихо выдохнул «осторожно», но Джисон уже пролетел мимо, даже не обернувшись. Не остановился, не извинился. Просто вылетел.              Минхо проводил его цепким взглядом.              Шаг за шагом заливистый смех и язвительные слова становились отчётливее. Безнаказанные речи так и лились, бурное обсуждение не собиралось сходить на нет, хоть он и замедлил шаг, дав время. Чем дольше оттягивал момент, тем больше абсурдного слышал. Хотел войти приветливо, на последних высказываниях передумал.              – …без Минхо ничего не стоит.              Минхо толкнул дверь ногой. Спокойно. И так же спокойно ступил внутрь. Смех оборвался не резко. Сначала – короткая, неожиданная заминка, и только после стих. Кто-то неловко кашлянул, кто-то сделал вид, что искал что-то в сумке. В помещении стало тесно.              Минхо не оказывал никакого давления намеренно, молча прошёл к своему шкафчику и поставил сумку на скамью. Сдержанно. Размеренно. Не смотрел ни на кого конкретно, но этого и не требовалось – напряжение повисло само. Одно его присутствие оказывало на всех непосильное давление.              – Чего притихли? – спросил Минхо в своей коронной ленивой манере и с улыбкой оглядел присутствующих. Никто не отвечал. – Я тоже хочу послушать, кто кого не стоит.                                          

–––––

      

      

      Джисон не дал себе время распускать слюни и глотать сопли. Всего лишь просидел всю ночь, пустым взглядом таращась на голую стену. Утром встал под холодный душ, надел на лицо любимую маску беззаботности и собрался на тренировку, где обещал быть громче всех.              Но сумка, которая сейчас стояла у двери квартиры, довольно быстро отправила его на беззвучный. Он совершенно точно вчера забыл её в бегах.                            Тренер уже кого-то отчитывал. Эти кто-то, стоявшие с бледными синяками на лицах, бросили на него короткий взгляд и виновато отвернулись. Джисон даже внимание заострять на них не стал и поехал к своему сектору, где катался Минхо.              Спонтанный, мимолётный взгляд на левую руку в перчатке вынудил его посмотреть на неё дважды. Джисон почти усмехнулся, ведь у Минхо никогда не было перчаток – он не признавал их на льду. Да и в обычной жизни тоже.              Секунда тишины. Десятая. Минута. Он всё не мог понять, что же сегодня было не так. А не так было всё. И полная картина, которая собралась со взглядом на потрёпанный вид Минхо, его никак не тронула. Но и сил что-либо говорить также не осталось.              Джисон словно выцвел.              Минхо видел это краем глаза.                            Чем дольше длилась тренировка, тем бессмысленнее она ощущалась. Словно фаворит самой судьбы, любимец госпожи Фортуны, Джисон без малейшего напряжения и ошибок легко скользил по льду и парил над ним. Удачные тулупы и аксели, несмотря на всю свою сложность, сегодня не вызывали трепет. Успешное освоение всей программы, за которое его похвалил тренер, также не отозвалось никакой эмоцией. В одночасье стало плевать, добьётся ли он хоть чего-то в этой жизни. Чувство пустоты внутри несло парадоксальную неподъёмную невесомость.              – Эй, – Джисон снял наушник и усталым недоумением покосился на Минхо у борта, который внимательно следил за ним с момента, как он вышел. – Какого чёрта ты так пялишь? Тебе что-то приглянулось на моём заёбанном лице?              Минхо не ответил. С короткой заминкой пожал плечами и продолжил смотреть, сидя на льду.              – Да похер.              Джисон вновь вернулся к началу программы.                            Минхо согнул левую ногу в колене, подпёр щёку правой ладонью – холодные пальцы лениво лежали в этом, почти расслабленном, жесте. Голову склонил вбок, словно с нового ракурса собирался фиксировать все перепады Джисона.              Взгляд его был многослойный, оценивающий не профессионального спортсмена, а простого человека. В тёмных, до ужаса собранных глазах не виднелось ни малейшего проблеска восхищения или гордости, даже беспокойство не собиралось выдавать себя – только холодное присутствие.              Тень измотанности брала над Джисоном вверх – Минхо со знанием дела начал отсчёт до срыва. Он мог бы его перебить.              Джисон великолепно исполнил один из сложнейших зубцовых прыжков и чисто приземлился – Минхо задумчиво прикрыл губы пальцами и слегка нахмурил брови.              Когда Джисон, завершив программу, остановился в центре их сектора, свесив голову, и ровно дышал, смотря на коньки заскучавшими глазами – Минхо наблюдал за ним исподлобья в ожидании. Он хорошо знал эту минуту тишины. Хорошо знал отсутствие эмоций, которое сейчас видел. И важнее всего.              Минхо лучше кого бы то ни было знал Джисона.              – Может, тебе показать мастер-класс? – лениво разорвал он тишину, откинув голову назад к бортику, и вытолкнул из собственного взгляда все эмоции, оставив одну незаинтересованность.              Джисон, так и не подняв головы, просто бросил на него косой взгляд.              – Было бы на что смотреть, – сухой ответ, едва ли в голосе слышалась былая эмоциональность.              – Ты откатал откровенно херово, – Минхо пожал плечами и зевнул, не отрывая проницательных глаз. – У меня явно получится интереснее.              Джисон скривил лицо. Хотел усмехнуться, но вместо этого покачал головой и со вздохом взъерошил волосы. Вернул ровную осанку, повернулся к Минхо полностью и смерил его сверху вниз – надменно, гордо, с громкими отношением к нему на лице.              – Завязывай этот бессмысленный диалог. Не хочу тратить на тебя остатки сил.              – М-м-м, – Минхо безостановочно кивал головой, словно что-то обдумывал и соглашался. А после поднёс пальцы к губам и едва улыбнулся. – Не думал, что в тебе ещё что-то осталось.              – И не начинай думать, – невозмутимо парировал Джисон и, незаинтересованный дальнейшим диалогом, просто отъехал на другой конец арены.              Минхо, застигнутый врасплох, заметно удивился. Даже прыснул в кулак, следя как Джисон отъезжал всё дальше. И резко, словно не было ранее секундной вспышки эмоциональности, вернул на лицо убийственный холод.              – М-да, тяжёлый случай.                                   Джисон не думал, что способен попасть в угнетающую монотонную петлю. Однако в ней он всё же существовал. Неприятно долго – неделя, сравнимая с целым годом.              Он оставался лучшим. Новая надежда, блистательно сияющая звезда, недосягаемый чемпион – так говорил тренер, который постоянно его хвалил и ставил в пример остальным. Об этом кричали заголовки спортивных журналов, которые постепенно начали брать у претендентов на золото интервью в преддверии начала спортивного сезона. И осознание, что подобные слова больше не будоражили и не грели, затаптывали его огонь усерднее.              Теперь он был высочайшей планкой. Он был вдохновляющим конкурентом и сильной мотивацией для других.              Но что насчет него? Где его мотивация, которая позволяла преодолевать лимиты и стремительно лететь выше?              Кто теперь Джисон, чьи крылья неожиданно замолчали?                            Джисон не хотел откатывать программу. Нарезал круги в вольном катании, пропускал через себя музыку, медленно плыл. Настолько закрылся в собственном пространстве, что не обращал внимания ни на свисты, ни на попытки товарищей подобраться ближе и заговорить. Даже Минхо, который в какой-то момент появился рядом, он в упор не замечал.              Минхо несколько раз выходил на обгон и ехал спереди, периодически перекрывая путь – Джисон, словно смотрел сквозь, тихо объезжал. Минхо каждый раз закатывал глаза и прожигал взглядом удаляющуюся спину.              – Что за дурак, – прошептал себе под нос, огляделся по сторонам.              Со свистом тренера объявили перерыв. Все выехали к скамье, кто-то покинул помещение и ушёл на перекус. Джисон даже не остановился, а тренер не стал его звать дальше, только передал Минхо сообщение требовательным взглядом.              – Что ж, – проведя ладонью по лицу, Минхо размял спину и, на выдохе наклонившись, упёрся ладонями в колени. – Видимо, пора.              Он стоял в центре неподвижно, ожидая. Позволил Джисону объехать себя и немного отдалиться, а после, с ленивым настроем, резво тронулся с места.              Лёд ощущался как в прошлом – податливый, тихий, родной. Принял гладко, окружил мягко и синхронизировался без лишних препятствий. Минхо уверенно набрал скорость, уверенно догнал Джисона и так же уверенно, совсем как раньше, проехал непозволительно близко.              Подрезал подло. Джисон дёрнулся и потерял темп, чуть не выбился из равновесия. Но теперь поднял глаза и смотрел, не избегая внешнего мира. Вот только весь мир снова сузился до одного Минхо.              Минхо, который решительно выстраивался в знакомую дугу. Джисона вид не впечатлил. Он знал, что будет дальше, и не хотел лицезреть въевшееся в сознание падение. Насмотрелся.              Опять свалишься же.              Собирался отвести взгляд. Но то ли дело привычки, то ли тело Минхо, которое сейчас парализовало готовностью, не позволили этого сделать. Джисон боролся с собой и отвернулся ровно на секунду, только чтобы повернуться резко, быстро, до хруста в шее.              Минхо не просто прыгнул. Он взлетел. Повис в воздухе, выдержав чёткую линию от кончиков пальцев до лезвий, и кружил неповторимой спиралью. Летел вниз не криво, не до смешного небрежно – а плавно разведя руки при приземлении, будто расправил величественные крылья. Мягко присел и оттолкнулся, чтобы снова взлететь. В этот раз выше, чище и сложнее. Прыжок, который никто ещё не смог повторить в их федерации. Только Минхо.              Легенда.              Джисон, наверное, не дышал. Забыл, как это делается.              Минхо находился от него далеко – стоял ровно, с прямой осанкой и возвышенной головой. Не согнулся от боли, не дрогнул и не упал, приземляясь. На зубчиках мягко развернулся и посмотрел на Джисона. Посмотрел так, что каждая клетка тела ощущала столь подавляющий, как огонь, горящий взгляд.              Джисон пропускал через себя хаотичную смесь эмоций, которые копились в нём все эти бессмысленные дни. Глаза бегали по всей фигуре Минхо, искали подвох, и сердце пропустило такой оглушительный удар, который всполошил всё нутро и отключил разум.              Захотелось снова кричать. Смеяться, причем истерично, в неверии. Наброситься с кулаками. Что-то сделать, лишь бы утихомирить гневное пламя внутри. Но он с безумным усилием сдержался.              Они стояли чуть ли не в разных концах корта. Смотрели с такими лицами, что другие могли бы посчитать – окончательно убьют друг друга сегодня – как хорошо, что тренер перенял всё внимание на себя. Никто не видел.              Один – вскинул бровь в немом вопросе, другой – беззаботно пожал плечами.              Разговор был окончен.              Да, Джисон, возможно, и наломал знатно дров. Но Минхо бросил спичку. И сейчас буквально сказал: «Гори».                                          

–––––

      

      

      

      Комната не просто давила – она откровенно душила его. Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в пустоту перед собой, будто там всё ещё тянулась ледяная гладь. В голове прокручивалось одно и то же: жестокая подрезка, неожиданный взлёт. Не прыжок – именно взлёт.              Как умел только Минхо. Как исполнял один Ли Минхо, занявший пьедестал в возрасте пятнадцати лет. Его ледяное дыхание, его ориентир, его свет в конце туннеля.              Был. До поры до времени.              Но когда и как всё пошло под откос, и почему он этого не помнил – Джисон ответить не мог. Настойчиво копался в голове, перебирал каждый фрагмент, связанный с Минхо, но ничего точного не находил.              Два года назад положение дел было изумительным: Минхо занимал золото, являлся обсуждаемой персоной спорта, даже в рекламных кампаниях и тв-шоу участвовал. А Джисон, вдохновлённый колоссальным успехом, горящий соперническим духом и движимый желанием научиться так же, совершенствовался во всех аспектах. Рос не только как спортсмен, но и как личность.              И однажды, буквально по истечении двух-трёх месяцев после бурного празднования медали, тренер зачитал перед всеми безжалостный приговор: Минхо покидает состав сборной. Точка.              Ни слова больше. Ни объяснений.              Обыденный в их среде вердикт – травма.              У Джисона голова взрывалась от мыслей, прямо как сейчас. И ответов на бесчисленные вопросы, естественно, не было. В точности, как и сейчас.              – Ты вообще хоть травмировался? – под нос пробурчал он, горько усмехнувшись, и сдался в объятия злости, которая просилась наружу.              Контроль покинул тело. Логика помахала рукой на прощание. Всё, что Джисон мог – рвать и метать в сознании укоренившиеся выводы, собранные месяцами. При этом сохранял абсолютное чудовищное спокойствие снаружи. Его эмоции, его хаос и ненависть внутри переплелись настолько, что не уживались в нём.              Везде было тесно.              Поэтому он привычно сбежал. От пустых стен квартиры, от пустых домыслов, от переполненного себя. Бежал по поредевшим улицам города, вдыхал обжигающий ледяной воздух. Бег выбивал из него всё возможное, не оставлял ни проблеска на раздумья. Обнулял полностью.              Истинное блаженство.              На арену он влетел, как на бой, готовый изнурить себя до изнеможения. Влетел, чтобы с крахом разбиться о собственные ожидания.              Сбежал, чтобы остудиться. Но ноги привели его ровно туда, где снова начинало невыносимо гореть.                     Минхо обернулся на захлопнувшуюся с тяжестью дверь. Потрёпанный вид Джисона говорил ему о многом.              Джисон хотел взорваться криком: «Какого чёрта ты здесь делаешь? Почему, блять, везде преследуешь меня?», но проглотил вопросы в себе и гневно пнул ведро, стоявшее на пути. Гордость не позволила прокричать, ведь именно Минхо был тем, кто показал ему прелесть ночного льда.              Минхо был единственным, кто предпочитал оттачивать программы в ночном одиночестве. И Джисон, влюблённый в образ ангела на льду, с нежного позволения перенял эту привычку.              – Заебало. Серьёзно, – он целенаправленно пошёл к трибунам и занял место на скамье.              Локти упирались в колени, пальцы сцеплены в замок под подбородком, взгляд – прицельный, узкий, не моргающий. Он смотрел не на Минхо целиком. Он детально разбирал его по частям.              Каждое движение анализировал по слоям до тошнотворной точности: колени пружинили мягко, давление на лезвия умеренное, центр тяжести стабилен, не было щадящих углов и жалости над собой. Все элементы выполнялись точно, плавно, без экономии энергии. Ни дёрганья, ни небрежности, ни страха. Минхо катался так, будто тело не помнило слова «травма». Будто оно вообще никогда не знало, что такое предел.              – Прыгни, – холодно, резко. Не требование, а самое настоящее условие.              Остановившишь, Минхо взглянул на него исподлобья и сразу считал с тихого выражения.              Прыгни или разгребай последствия.              Спокойное лицо Джисона кричало об агрессивном затишье, способном нанести урон похлеще любой бомбы.              Выполнил сходу четверной аксель. Услышал неверящий смешок со скамьи.              – Ещё раз.              Новый повтор. Без слов, без претензий. Просто молчаливое повиновение. Для него это было несложно.              – Какая же ты мразь, – горько и отчаянно выплюнул Джисон и поднялся с места. – Худший.              Торопливо покидал помещение, когда вслед донеслось:              – Потому что тебе было удобно меня ненавидеть?              – Иди нахуй.                                          Журчание воды не то чтобы успокаивало, но, как минимум, слабо остужало. Джисон упирался обеими ладонями в кафельную стену, склонив голову так низко, будто хотел спрятаться в собственных плечах. Горячая вода стекала по позвоночнику, по напряжённой шее, по лопаткам, и всё равно не добиралась туда, где жгло по-настоящему.              Он, наверное, злился даже не на Минхо. Наверное.              Скорее – на то, как долго убеждал себя в неистовой ненависти. На то, как старательно выстраивал из неё опору, лишь бы не признавать очевидного. За каждый раз, когда доказывал себе, что ему всё равно. Что он перерос. Что больше не смотрел.              Смотрел.              Смотрел на каждое падение так же, как и на взлёт.              Челюсть свело. Джисон прикусил язык так сильно, что на секунду почувствовал вкус крови, и только тогда заставил себя выпрямиться. Перекрыл воду. Воздух в душевой был густым, тяжёлым, будто даже пар знал – здесь происходило что-то, чему не место быть высказанным.              Он вышел весь измученный и сразу понял, что в помещении больше не был один.              Минхо стоял у своего шкафчика. Волосы мокрые, полотенце небрежно переброшено через шею, голый торс ещё блестел от воды. Джинсы сидели низко, расслабленно, будто он никуда не спешил и ничем не был обязан этому моменту.              Джисон не слышал чужого присутствия. Значит, Минхо был в тренерской душевой.              Они не посмотрели друг на друга. Встали спиной к спине, каждый у своего открытого шкафчика, между ними – узкий коридор, скамьи и слишком много невысказанного. Джисон обтирался полотенцем медленно, будто это могло отсрочить неизбежное. Пальцы дрожали – не заметно, но достаточно, чтобы бесить.              Он снова прикусил язык. Не сработало.              – Ты хоть понимаешь, – слова сорвались неосознанно, глухо, почти сквозь зубы, – как это всё выглядит?              Тишина. Минхо не ответил. И именно это было самым болезненным.              – Снова молчишь? – горькая усмешка. – Ну да. Жалкий трус вроде тебя на большее не способен.              Молчание.              Металл шкафа тихо звякнул под пальцами Минхо. Он перекладывал внутри принадлежности. Спокойно и неторопливо, как если бы этот разговор для него вообще не существовал.              – Лживая мразь, – Джисон складывал мокрое полотенце слишком аккуратно – злость требовала порядка, хоть где-то. – Делал вид, что ничего тебя больше не касается. Хоть и знал как всем нам было тяжело с того дня.              Минхо по-прежнему не проронил ни слова. Полотенце с его шеи соскользнуло на скамью бесшумно. Он открыл сумку, накидал в неё вещи из шкафчика. Движения целенаправленные, ни одного лишнего жеста. Ни одного взгляда в сторону Джисона.              – Ты ведь видел, – Джисон заговорил не громче, но жёстче, будто хотел, чтобы каждое слово вгрызалось в плоть. – Видел, как мы ломались, и тебя всё устраивало. Весело было наблюдать и молчать? Прятаться за своей «травмой». За этим ебаным величием.              Ответа не последовало. Джисон резко развернулся, злостно откинув куда-то полотенце, которое он до сих пор по несколько раз складывал.              – Скажи, блять, уже хоть что-то, – потребовал он, яростно бегая глазами по фигуре Минхо. Голос надломленный, сдавленный. – Хоть раз попробуй себя оправдать, больной ты ублюдок.              Минхо закрыл шкафчик. Щёлкнул замок, и только после этого неспешно повернулся. Посмотрел взглядом острым, холодным, как лёд под коньками. Таким невыносимо пронзающим, от которого Джисону захотелось сделать шаг назад. Или вперёд. Что угодно, лишь бы не стоять в этом поле зрения.              – Ебучий эгоист, – Джисон усмехнулся криво. – Какая легенда, блять. Ты просто жалкое зрелище.              Минхо, опустив голову, выдохнул. Глубоко. Как делал всегда перед выходом на прокат.              – Закончил? – спросил он тихо и взглянул исподлобья. Это было его первое слово за сегодня, и Джисона оно до дрожи выводило из себя.              – Нет, – рассмеялся на грани злобы, шагнул ближе. – Я только начал.              – Тогда говори быстрее, – голос Минхо прозвучал ниже. – Моё терпение заканчивается.              – О, неужели, – Джисон театрально удивился, прикрыв рот ладонью. Снова шагнул ближе, бешеные глаза так и прожигали Минхо. Он забвенно отдался истеричному смеху. – Ты же у нас всегда такой сдержанный. Всегда выше ругани и выяснений. Всегда смотришь сверху, даже когда падаешь. Как так, Ли Минхо?              Минхо впервые дёрнулся. Его непревзойдённая маска невозмутимости дала короткую трещину.              – Не перегибай.              – А что такое? – Джисон наклонил голову и оскалился. – Обидно? Больно? Так мне поебать.              Между ними осталось меньше шага. Воздух стал плотным, как перед беспощадной грозой.              – Остановись, – Минхо также сделал шаг навстречу. – Ты же ничего не знаешь.              – Так просвети меня, ублюдок! – теперь Джисон, едва сдерживаясь, почти кричал – от злости, обиды, от ненависти к обоим. – Хотя бы сейчас скажи уже, что с тобой?              – Я говорил.              – Нет, блядина! – голос сорвался окончательно. – Ты просто спрятался и дал мне поверить, что я тебя ненавижу! А я понятия не имею, за что ненавижу? За твой пиздёж? За отсутствие нормальных разговоров? За игнор?              Тишина лопнула. В ней были только истошно кричащий Джисон и Минхо, который схватил его за шею и резко притянул к себе – не грубо, но без права выбора. Лоб ко лбу. Дыхание в дыхание.              – Так ненавидь, – произнёс он хрипло, едко. – Тебе же это нравится. Сначала умолять быть рядом, а после искать причины, которые помогут стать сильнее. Удобно для второго места.              Рука Джисона поднялась выше молниеносно, и с этой же скоростью кулак прилетел в подбородок. Минхо отшатнулся, свесив голову, и провёл ладонью по месту удара, будто проверял – действительно ли больно.              Но физически не ощущалось ничего.              – Доволен? – устало выдохнул Минхо и, откинув голову, провёл ладонью по волосам. – Мы оба видим, как тебе поебать. И кто же из нас лжец?              Джисон замер. Глаза потемнели.              Мгновение, и он, быстро подлетев ближе, толкнул Минхо в грудь. Тот отступил на полшага, но тут же вернулся обратно, перехватил ладонь, которая снова поднималась, и предплечьем прижал Джисона к шкафчику так, что металл громко звякнул от сильного удара спиной.              – Ненавижу, – выдохнул Джисон дрожащим голосом, пытаясь сохранить на лице хоть какие-то остатки гордости. – Так сильно ненавижу.              – Тебе осталось только действительно в это поверить, – с холодом в голосе, с опустошённостью на лице, Минхо отпрянул от него и вернулся к сборам.              Джисон остался стоять. Не сдвинулся с места, даже когда Минхо вёл себя так, словно ничего не произошло. Будто между ними только что не разлетелись слова, причиняющие боль.              Руки дрожали, но не так, чтобы сразу выдать его шаткое состояние. Внутри же дрожь была настолько ужасающей, что, казалось, сейчас начнёт осыпаться всё тело. Пальцы сами сжимались и разжимались, челюсть сводило до боли, а дыхание сбивалось, будто по лёгким внезапно прошлись ножом.              Он смотрел, как Минхо надевал футболку. Медленно, как и всегда. Как будто уход – просто очередное действие из списка дел.              Тебе осталось только поверить в это.              Фраза снова и снова всплывала в голове, как осколок, который невозможно проглотить, и который оставлял после себя кровоточащие раны. Джисон мысленно спорил с ней, сжимая губы до белизны, но слова Минхо цеплялись. Цеплялись слишком точно. Ложились туда, где и без них давно болело. Он знал, что из слов было ложью. И одновременно знал, почему фраза так легко его задела.              Минхо накинул куртку. Щёлкнула молния сумки – звук глухой, окончательный. Как точка.              Джисон чувствовал, как злость поднималась выше груди, к горлу, и сдавливала. Как вместе с ней накатывало нечто острое, душащее, постыдное. Он отвернулся на секунду, прикусил губу до онемения, будто это могло вернуть контроль. Не помогло. Вдох вышел рваным, чужим.              Минхо собирался уходить. Опять.              Всегда уходил первым.              Тело трясло уже сильнее. От бессилия. От того, что всё сказанное повисло в воздухе и теперь просто оседало раздражающей бессмысленной пылью. От того, что Минхо снова выбирал молчание и показывал спину. И делал это так спокойно, так уверенно, будто именно в этом и заключалось всё его объяснение.              Глаза жгло совсем не от слабости. Слёзы подступали резко, почти агрессивно, как если бы злились вместе с ним. Он моргнул раз, другой – бесполезно.              Минхо закинул сумку на плечо. И в этот момент у Джисона окончательно слетели все удерживающие петли.              – Да сколько ещё ты будешь меня предавать?! – голос сорвался в крик. Хриплый, надломленный, невыносимо отчаянный.              Грудь тяжело вздымалась. Слёзы всё-таки просочились наружу. Глаза покраснели, взгляд стал острым, почти диким, но в нём не было мольбы. Только ярость и боль, удерживаемые на одном упрямом, несгибаемом стержне.              – Ты всегда сбегаешь, – продолжил Джисон дрожащим, но сильным голосом. – Даже усилия не прилагаешь, просто позорно бежишь.              Он смахнул слёзы тыльной стороной ладони агрессивно, никак не прикрывая собственный срыв. Джисон не стыдился этой ситуации, этих слёз. Он просто больше не видел иного выхода для всех их недосказанностей.              – И травма, которой нет на самом деле, показатель твоего эгоизма, – язвительно добавил сквозь прерывистое дыхание. – Хочешь, чтобы тебя жалели, по-прежнему любили и уважали. А такая… лживая скотина, как ты, не имеет ни малейшего права на жало-              Пронзающе громкий удар по шкафчику заставил Джисона замолчать, но не дрогнуть. Минхо сбросил на пол сумку и пошёл на него с пугающей решительностью выбить всю дурь.              – Жалость? Эгоизм? – низкий голос звучал холоднее льда и проникал глубже ножа. – Ты думаешь, что меня волнуют такие незначительные вещи? Ты? Из всех людей?              С каждым словом, которое звучало острее предыдущего, Минхо напирал сильнее, пока окончательно не прижал Джисона к шкафу.              – Если бы ты хоть раз сказал, что травмы нет, то-              – А я тебе говорил, что она есть? – Минхо наклонился ближе и отчётливо проговаривал слова, наполняя их плохо сдерживаемым гневом. – Говорил, что травмировался и поэтому ухожу?              – Тогда какого чёрта ты разыгрывал всё это дерьмо, самовлюблённый придурок? – яростно прокричал Джисон и, оттолкнув от себя Минхо со всех сил, подошёл ближе, чтобы снова нанести удар. Но Минхо грубо толкнул его в ответ и прокричал:              – Потому что я, блять, перегорел! Я больше не хочу этого!              Впервые за последние годы, в этом холодном голосе и пустом лице, Джисон увидел неприкрытые фальшью эмоции. Грязные и искренние.              – Ты хоть знаешь, каково это однажды проснуться и понять, что то, чем ты занимался с детства, чем ты горел десятки лет, больше не доставляет радость?              Минхо не отводил взгляд. Смотрел не моргая настолько прямо и пронзающе, будто пытался вбить эти слова в кости. Губы были плотно сжаты, застрявшие в горле слова приходилось с огромным усилием выталкивать, челюсть дёргалась из-за попыток продолжить говорить, но сразу не получалось. Только с перерывами. Только с постоянной внутренней борьбой.              – Понимаешь, каково это каждый день выходить на лёд и не чувствовать ничего? – голос едва срывался, но Минхо его ловил, пусть и говорил сквозь стиснутые зубы. – Не тяжело, не страшно. Даже падать не больно. Просто никак.              Джисон не позволял себе всхлипывать и отворачиваться. Он держал голову высоко, с достоинством, несмотря на неприглядный вид. Ему не хотелось ничего слышать, тем не менее хотелось знать всё.              Джисон ощущал себя ничтожным дураком.              – Это не оправдание тому, что ты играл с нами, как со своими игрушками, – сколько в голосе прозвучало отвращения – пугало даже его. Он подошёл ближе и легко толкнул Минхо в плечо, усмехнувшись. – Никак, говоришь? А знаешь кому ещё было, – пальцы обеих рук показали кавычки в воздухе, – «никак»?              Джисон осмотрел Минхо с головы до ног: гордая осанка пропала, руки опущены, пальцы сжаты в кулак, словно всё напряжение стекалось именно туда. Этот почти жалостливый вид мог только рассмешить.              – Мне! – прохрипел он и прописал такой мощный удар в челюсть, что Минхо на несколько шагов назад отшатнулся и присел на скамью. – Мне, блять, было никак!              Раздевалку заполнил разрушительный, до невозможного убивающий крик.              – Видеть, как ты падаешь было никак! Пытаться поднять тебя было никак! Заговорить с тобой было никак! – слёзы продолжали течь, словно в нём их было бесконечное количество. А голос уже хрипел и садился. – Сука! – бесполезный пинок по скамье, – Поднимать тебя, блять, кто, оказывается, просто притворялся, тоже было никак.              – Так терпи, – Минхо медленно поднял опущенную голову. Взгляд больше не кричал о боли, он вопил об окончательном раздражении. – Какого чёрта ты разнылся, когда сам умолял меня каждый грёбанный день быть рядом, несмотря ни на что?              Минхо поднялся уверенно, расправил плечи и размял шею. Сделал шаг вперёд, Джисон – назад. Второй – снова назад. Он оскалился.              – Ненавидишь?               Джисон отвернулся, не выдержав плотного зрительного контакта, но Минхо такой расклад больше не устраивал. Он был сыт по горло всеми криками и истериками. Притянул за полотенце, которое еле держалось на бёдрах, а свободной рукой схватил за подбородок и повернул к себе, крепко сжав пальцы на щеках.              – Когда с тобой разговаривают, надо смотреть в глаза, Хан Джисон. Не зли меня ещё больше.              – Отвали, – Джисон предпринял безуспешную попытку выбраться. Минхо его не выпускал из рук.              – В тебе же было так много слов. Чего ты замолчал? Говори, я слушаю, – на упрямое молчание Минхо усмехнулся. – Кричи, Джисон. Я хочу и дальше слышать, как ты меня ненавидишь. Давай же, продолжай.              Но Джисон даже после этого не проронил ни слова. В нём действительно накопилось многое, но хаотичный набор не собирался в нужный ряд, чтобы озвучить.              – Ты можешь обмануть команду, тренера и даже себя. Но хочешь я скажу, почему у тебя никогда не получается обмануть и меня? – Минхо сильнее сжал пальцы на щеках. – Потому что ты всё ещё нуждаешься во мне. Или, стоит ли мне сказать, что до сих пор любишь ме-              Звонкая пощёчина. Минхо от резкого удара закрыл глаза. Правая сторона неприятно жгла и пульсировала.              – Завались, – холодно пригрозил Джисон и тяжело сглотнул. – Не смей даже пытаться, – толчок, Минхо шагнул назад, стянув с бёдер полотенце, за которое удерживал на месте, – говорить своим поганым ртом, что по-прежнему знаешь меня.              – И что ты сделаешь? – Минхо надменно покосился, усмехнувшись. – Снова ударишь? Так бей.              Джисон, смотря на то, как открыто перед ним стояли и ожидали удара, плотно сжал кулаки. Кровь закипала, но он понимал, что сил не осталось. Ни для удара, ни для криков. Больше ничего.              – Как же сильно… я тебя ненавижу, – дрожащий голос, разбитое выражение лица, опущенные плечи. Джисон был полностью опустошён. И даже абсолютная нагота не вызывала в нём реакцию. – Просто, блять, ненавижу… тебя… твою наглость.              – Ты бы давно мог уйти, – Минхо одним большим шагом сократил всё расстояние между ними и наклонился так, что говорил почти вплотную. – Но до сих пор стоишь здесь и пытаешься убедить себя.              – Заткнись.              – Я тебе помогу.              Джисон не понял, что произошло раньше: очередной удар о шкафчик или же губы Минхо, бесцеремонно впившиеся в его. Всё происходящее на секунду вывело его из равновесия. Он стоял с широко раскрытыми глазами, чувствовал, как Минхо больно засасывал его губы, и просто замер.              Когда горячая ладонь легла ему на талию и неслабо сдавила, сознание включилось вновь. Он из последних жалких сил оттолкнул Минхо и поспешил стереть с губ этот поцелуй.              – Ты совсем тронулся? – снова крик, снова слёзы в разбитых глазах. – Ты…              Голос подвёл, слова рассыпались вдребезги. Джисон тяжело дышал, дрожал от перегруза – тело совсем не поспевало за эмоциями, которые он откровенно не понимал. Его разрывало на мелкие части, все они таили в себе разное. Смотрел на спокойного Минхо, в чьём взгляде не было ни грамма раскаяния, и жадно глотал воздух.              – …чокнутый. Правда с ума сошёл, – провёл ладонью по лицу, будто стирая чужое прикосновение, но это не помогло. На губах осталось жгучее ощущение. – Как же ты меня заебал.              Шаг. Удар в живот. Снова поцелуй.              Джисон вцепился в губы сразу зубами и прикусил так, что Минхо от боли прошипел и в отместку потянул за волосы.              – Заебал, – Джисон едва ли не застонал от резкости, но сдержал неприятный звук в себе. – Ненавижу.              – Взаимно.              Минхо провёл языком по губам, слизав кровь. Джисон же, внимательно проследив за этим, понял, что теперь и правда возненавидит. Обоих.              Потому что он снова подался вперёд и целовал.              Целовал так, будто хотел стереть последние остатки слов. Минхо не углублял и не ласкал – он давил, вбивал дыхание в дыхание, пока остаточное пространство между ними не исчезло окончательно.              Джисон по инерции снова сопротивлялся. Разум вопил, моля прийти в себя, но израненное сердце пыталось по-прежнему за что-то ухватиться. Он упирался ладонями в грудь Минхо, будто мог оттолкнуть не его, а сам этот необъяснимый момент. Но тело предательски запаздывало. Оно всегда играло против, когда рядом был Минхо.              Горячо. Слишком близко. Слишком много.              Джисон опять отстранился. Резко, на полвдоха, лбом упёрся в чужое плечо и зажмурился, словно так можно было переждать фатальную бурю.              – Ненавижу, – выдохнул в кожу еле слышимым шёпотом. – Лучше бы ты правда травмировался.              Слова вылетели непроизвольно. Джисон и сам их испугался. Вжался сильнее в Минхо, почти пытаясь слиться с ним воедино, и как ошпаренный отстранился, прикрыв рот ладонью.              Он дрожал от перенапряжения. Злость и боль, те годы, которые он прожил, смотря на всё через искажённую призму, сжимали грудь до тупой, невыносимой боли. Джисон никогда ещё не чувствовал себя таким маленьким и беспомощным. Ему не приходилось быть сломленным и потерянным настолько, что действия разнились с мыслями.              В одну секунду он трезво размышлял, что пора бежать из этого места прочь и никогда больше не обращать внимание на катализатор его гнева. В другую – еле удерживался на ногах за счёт Минхо, который его зажимал, и затуманенными глазами смотрел, как его безжалостно поглощали.              Присутствие Минхо ощущалось сильнее любых рук. Тепло тела, ровное дыхание, спокойствие, от которого хотелось кричать. Поцелуи в шею, крепкие ладони на талии, колено между голых ног – Джисон каждой клеткой тела ненавидел, что абсолютно всё отзывалось в нём чрезмерной эмоциональностью, которая выходила слезами.              Мир сузился до дыхания, до шороха одежды, до ощущения чужого тела так близко, что отступать стало бессмысленно.              И Джисон больше не отступал.                            Первой полетела вниз куртка, которую Минхо с себя небрежно скинул. Крошечное движение, которое Джисон даже не осознал. Снова шаг вперёд, затем – второй. Ещё. И ещё.              Очередной поцелуй получился грубым, но коротким. Джисон не позволял Минхо брать контроль и постоянно отталкивал, стоило чужим рукам приблизиться к нему. Он чувствовал, как внутри поднималось что-то тяжёлое, тёмное, как густая смола, которая медленно заполняла грудную клетку и не давала нормально дышать. Всё, что давно должно было в нём умереть, смешалось и стало одним невыносимым давлением.              Сильнее давил лишь Минхо со своим неиссякаемым спокойствием, которое ощущалось хуже любого возможного удара. Он стоял уверенно прямо перед Джисоном, чьи глаза постепенно застилала пелена, и внимательно смотрел. Смотрел так, как всегда наблюдал выход на лёд. Джисон знал этот взгляд слишком хорошо. Его он чувствовал, даже когда не видел.              – Не смотри на меня, придурок, – хрипло выдохнул Джисон, медленно сходя с ума.              Привычное молчание, привычное ничего от Минхо. И привычный срыв Джисона, который резко шагнул ближе и схватил его за волосы, грубо потянув вниз. Пальцы впились в тёмные пряди, сжали их так сильно, будто он хотел сорвать голову Минхо, чтобы тот наконец перестал смотреть на него этим невозможным, спокойным взглядом.              – Ненавижу тебя, – в одну секунду Джисон тихо шептал, в другую – впился зубами в шею Минхо.              Укус вышел животным – иначе его нельзя было назвать. Джисон сам не понял, что хотел сделать – причинить боль или просто почувствовать его ближе, убедиться, что это всё ещё он, что этот человек всё ещё существует, что он не растворился окончательно в том холодном безразличии, которое носил на лице.              Минхо сдавленно прошипел от боли и зажмурился, но не оттолкнул и не предпринял попыток вырваться. Боль расползалась по шее горячим, пульсирующим кольцом. Кожа горела под зубами, кровь медленно выступала тонкой струёй и стекала вниз, под футболку. Минхо чувствовал её слишком отчётливо. Каждое движение головы отдавалось резкой вспышкой, но он не позволил себе дернуться. Только вдохнул глубже.              Тяжело.              И чересчур спокойно для всего безобразия, что тут происходило.              Джисон по-прежнему держал его за волосы, пальцы дрожали в густых прядях, а дыхание сбивалось в короткие обрывки. Минхо чувствовал всем телом этот дрожащий, разламывающийся ритм, который передавался прямо в грудную клетку.              Он медленно открыл глаза – взгляд уже не был таким холодным, как раньше. Появилась глубокая, старая усталость, что жила в нём задолго до этой ночи.              Минхо не произнёс ни слова. Только поднял руку и аккуратно перехватил запястье Джисона, которым тот держал его за волосы. Без желания выбраться. Просто остановил.              – Достаточно, – тихо выдохнул он. Голос прозвучал ниже обычного.              Джисон и не дёрнулся.              – Заткнись.              Красные глаза, мокрые ресницы, губы всё ещё дрожали от злости и слёз. Джисон вновь наклонялся к нему решительно, почти бессознательно, а когда-то переполненный эмоциями взгляд теперь остекленел.              Двигался, как на автопилоте. Одержимый идеей стереть все границы, стереть самого себя. Он поспешно стянул с Минхо футболку, уверенно потянулся к замку джинс, который собирался расстегнуть незамедлительно, но Минхо перехватил его руку прежде, чем Джисон успел дёрнуть молнию до конца.              Не резко, тем не менее достаточно твёрдо, чтобы снова остановить. Холодные пальцы сомкнулись на запястье, Джисон замер, будто его выдернули из этого безумного, горячего потока, в котором он только что двигался почти вслепую.              – Не вздумай, – серьёзное предупреждение Минхо повисло в воздухе, ведь Джисон не услышал ни слова.              Или просто сделал вид.              Джисон резко дёрнул его на себя за пояс джинс, Минхо пошатнулся на полшага, и этого оказалось достаточно, чтобы снова стать грушей для битья.              Удар вышел тяжёлым, Минхо казалось, он почувствовал, как челюсть дёрнулась в сторону. Секундная заминка обошлась лёгкой потерей равновесия, а в следующую секунду – Джисон толкнул его так сильно, что он не удержался на ногах и коротким, резким ударом воздуха из груди, упал на ледяной кафель спиной.              Джисон, пусть и оказался сверху случайно, никакого неудобства не чувствовал. Колени упёрлись по обе стороны от бёдер Минхо, ладони с силой прижимали плечи к холодному полу. Он дикими глазами смотрел на него сверху вниз, лицо было перекошено чем-то гораздо более опасным, чем просто злость.              – Встань, – настойчиво проговорил Минхо, но в ответ на своё требование получил лишь пустую усмешку.              Джисон целовал его забвенно, впивался ногтями в плечи, ёрзал на бёдрах целенаправленно. И в промежутках тихо шептал:              – Ненавижу. Я тебя ненавижу.              На что Минхо мог только терпеливо вздыхать с закрытыми глазами.              – Я знаю.                            В какой момент Минхо окончательно смирился с потерей Джисона – не знал и он сам. Первые минуты после падения он действительно пытался достучаться и поднять того с себя, однако все его слова игнорировались, а движения точно прерывались. Смирение окончательно настигло, когда Джисон с боем и силой обездвижил его, стянул джинсы и без подготовки собирался насаживаться на член.              Минхо, наверное, впервые возненавидел себя и всё то животное, что жило в нём, ведь член стоял и падать не собирался. Что его возбудило: Джисон или их перепалка – понимать не хотелось совсем. Как и видеть, как тот корчился от боли тоже.              Стоило Минхо приподнять Джисона за талию, по рукам прилетал звонкий удар. Каждая попытка отражалась кулаком и болью, которая становилась тупее. Физически ни один из них ничего не ощущал.              – Не смей меня касаться, – прошипел Джисон, когда на талию в очередной раз легли холодные ладони. – Я прекрасно справлюсь без тебя.              Минхо наблюдал, как торопливо Джисон растягивал себя, и думал – как больно ему было. Во всех смыслах.              Джисон, некогда кричавший о гигиене и важности смазки, сейчас довольствовался слюной в грязной раздевалке, повалив Минхо на пол. Это больше не был Джисон, которого он знал. Перед ним был человек, который однажды обязательно восстанет из пепла. Ведь Джисон всегда умел подниматься.              Но не сейчас.              Сейчас Джисон, наоборот, стремительно падал. Так же настырно, как садился на член Минхо, превозмогая себя и всю ту разрывающую боль, которая сопровождалась отчаянными стонами.              Это была самая настоящая пытка.              Джисон упирался ладонями в грудь Минхо, пока двигал бёдрами. И каждый раз бил, стоило ощутить прикосновение. Двигался резко, словно наказывал исключительно себя. Болезненные стоны вырывались сквозь стиснутые зубы, и с каждым новым движением становились только громче, едва ли переходя в новый плач. Джисон двигался настолько быстро и упрямо, будто пытался добиться чего-то, о чём уже сам забыл.              Боль для него перестала существовать: не ощущалось жжение в коленях, ни реакции на появившиеся раны, ни краснота, ни кровь. Ничего. Осталось только тяжёлое напряжение, которое годами копилось и теперь вырвалось наружу самым уродливым способом.              Минхо никогда в жизни не хотел кончить так скоро, лишь бы закончить этот ад.              Ад, который, по его ощущениям, длился целую вечность.              Когда он всё-таки кончил, Джисон молча слез с него и забился в угол. А сам Минхо подорвался с пола с такой скоростью, что перед глазами заиграли звёзды.              Раздевалка погрязла в наихудшей тишине. Казалось, никто из них даже не дышал. Любое слово, которое сейчас могло прозвучать, было бы равно пуле в висок. Поэтому перед самым выходом из раздевалки Минхо нажал на курок.              – Запомни свою ненависть. И держись за неё, зная, что я по-прежнему могу сбросить тебя с пьедестала.                                                           –––––                                   Когда Минхо пришёл на арену с небольшим опозданием, на льду уже усердно тренировалась почти вся команда. Главный тренер приметил его появление сразу и ожидал у скамьи с нечитаемым выражением.              – Вы снова подрались? – в голосе мужчины, где-то между беспокойством и ожиданием, звучало разочарование. Многозначительный взгляд Минхо заставил его тяжело вздохнуть. – Вы должны были поговорить.              – Мы и поговорили, – Минхо лениво бросил сумку на скамью и устало сел. – В одностороннем порядке. Его кулаки с моим телом.               Тренер провёл ладонью по лицу.              – Минхо…              Но Минхо сегодня совсем не был настроен что-либо делать и выяснять. И если совсем откровенно, то у него и на разговоры сил не осталось.              Вся ночь, от заката и до самого рассвета, превратилась в мучительный ад. Он не сомкнул глаза, в ушах бесконечно звучали крики Джисона, которого сейчас не было на тренировке.              Не придёт.              Ожидаемо, вполне в его стиле. Джисон всегда ломался слишком легко, и то, что он выкинул ночью… Минхо просто знал, что появления можно было не ждать. В ближайшую неделю точно. Психика явно подверглась большему насилию, чем тело.              Минхо с трудом подавил тошноту, подступившую к горлу.              Тренеру не пришлось долго всматриваться: синяки виднелись через маску, от шеи до ключиц – налеплен большой пластырь, даже руки, что удивительно, в перчатках. Мужчина знал наверняка – поднимать толстовку не стоит, задавать вопросы – тоже. Минхо никогда не был многословен. Во всяком случае, не с ним и не с другими из команды.              Наверное, только с Джисоном. И то уже казалось историей настолько давней, что едва ли реальной.              – Где Джисон?              – Не придёт.              Возможно, тренер бы надавил немного сильнее. Возможно, в конечном итоге Минхо бы поверхностно намекнул, что ночью Джисон довёл себя до бесповоротного состояния и ему требовалось время на реабилитацию. Возможно, ещё пара минут, и так бы всё и было.              Но дверь на корт открылась вновь. Уверенной походкой к трибунам шагал Джисон. Быстро переобулся, снял куртку и вышел на лёд с ровной осанкой.              Тренер с ожиданием смотрел на Минхо. Минхо пристально наблюдал за Джисоном изучающим взглядом: как некомфортно катался, моментами скованно двигался, как ярко улыбался и громко смеялся с товарищами. Это была новая отправная точка.              – Наш уговор, – Минхо медленно поднялся со скамьи и перекинул лямку сумки через плечо. – Я его разрываю.              – Ещё рано, – в серьёзном тоне тренера была и хорошо уловимая доля опасения. – Ты для всех легенда.              – Легенды тоже заканчиваются, – Минхо какое-то время ещё понаблюдал за Джисоном, а после окончательно отвернулся, готовый уходить. – Не ждите от него золота в этом сезоне. Но через год…                            Через год он сам станет легендой.       И я обязательно приду на это посмотреть.