Дом там, где твой зверь

Год спустя после окончания войны. Коноха отстроилась заново, и её ритм, хоть и оставался боевым, приобрёл черты мирной, будничной суеты. Сакура Харуно, одна из самых уважаемых медиков деревни, шла по вечерней улице, чувствуя приятную усталость после долгой смены в госпитале. Но мысли её, как часто бывало в последнее время, были далеко от сложных диагнозов и отчётов. Война всё расставила по местам. Жестоко, но честно. Она видела Саске в последний раз после победы в войне — израненного, опустошённого, но наконец-то свободного. Он посмотрел на неё тогда — не сквозь неё, как раньше, а именно *на* неё. И кивнул. Это был кивок благодарности, уважения... и прощания. Она *отпустила*. Не из чувства долга, а потому что сердце, наконец, устало от этой бесконечной, безответной погони. Мысль о том, чтобы быть с кем-то, вызывала у неё лишь усталую усмешку. «Лучше уж одной, — думала она, заполняя бесконечные медицинские карты. — Одной — спокойно, стабильно, без этих душевных бурь и разочарований. Моя жизнь — это госпиталь, ученики, помощь людям. Этого достаточно для счастья. Должно быть достаточно». Но Вселенная, как оказалось, имела на этот счёт иное, куда более земное и теплое мнение. Она направлялась в удалённый район, где среди традиционных домов стояло особняком большое поместье клана Инузука. С каждым шагом запах сосен и влажной земли становился сильнее. У калитки её уже ждал Акамару. Он радостно тявкнул и поволок её внутрь обширного тренировочного двора. Там, среди расставленных деревянных манекенов, металась знакомая стремительная тень. Киба отрабатывал приёмы. Он был без жилета, в простых тренировочных штанах, мышцы спины и плеч играли под кожей, блестящей от пота в лучах заходящего солнца. Каждый удар был точен, мощен, наполнен звериной грацией. Сакура застыла, наблюдая. Она приходила сюда поначалу по чисто практическим причинам: реабилитация бойцов его клана, консультации. Потом — чтобы проверить его собственные старые шрамы. А потом… потом просто потому, что после шумного госпиталя его двор казался островком спокойствия. Его прямая, без уловок манера общения была глотком свежего воздуха. — Если будешь пялиться так и дальше, вместо манекена можешь получить случайным сюрикеном, — не оборачиваясь, крикнул Киба, заметив её краем глаза. — Как ты… — начала было Сакура. — Акамару сказал. И вообще, от тебя пахнет йодом, зеленкой и… лавандой. Мыла голову этим шампунем, который я тебе привозил с задания в Странe Воды? — Он обернулся и улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой. Его глаза, всегда такие острые, смягчились при виде её. — Унюхал, — вздохнула она, но подошла ближе. — Смотрю, ты занят. Не помешала? — Можешь считать, что уже закончил. — Он похрустел костяшками пальцев и хмыкнул. — А тебя я всегда жду, так что, идём. И вскоре они сидели на веранде его дома, поедая тушёную оленину, которую собственноручно приготовил Киба. Акамару же мирно посапывал у ног Харуно, иногда повиливая хвостом когда медик чесала его за ухом. — Сегодня старик решил снова попытаться устроить мне сцену, — хмуро сказал Киба. — Говорит, глава клана должен думать о продолжении рода, что пора бы уже найти «подходящую девушку из хорошего клана». Знакомый укол — уже не просто раздражения, а чего-то более острого и личного — кольнувшего её под рёбра. — И что ты ответил? — спросила девушка ровно, скрывая неприятное ощущение от его слов. — Сказал, что уже нашёл. Самую сильную, самую умную и самую строптивую девушку в Конохе, — он посмотрел на неё прямо, с вызовом. — И что если он будет лезть не в своё дело, то эта девушка одним пальцем превратит его в лужу. — Глупости. Я не из твоего клана. – Сакура покраснела от слов Инузуки, чувствуя при этом на удивление приятное тепло, развивающееся по телу. — А мне наплевать, — просто сказал Киба. Он взял её руку в свою, шершавую от мозолей. — Ты — моя стая. Акамару, я и ты. Всё. Кровь не главное. Главное — верность. Эти слова обезоруживали её каждый раз. Рядом с ним не нужно было быть «милой». Нужно было быть сильной. А сильной она и была. Позже они убрали со стола и просто сидели в темноте. Плечо Кибы было тёплым, просто прижаться к нему и сидеть в тишине было комфортно. — Знаешь, — тихо сказала Сакура, перерывая тишину, — Когда-то мне казалось, что настоящее чувство — это что-то громкое, как ураган. Ослепляющее. Как боль. А если этого нет, то лучше ничего. — А теперь? — А теперь я понимаю, что ураган разрушает. А после него… тишина. И в этой тишине можно услышать что-то важное. Это не «ничего». Это… больше. Надёжнее. Собаковод не ответил словами. Он наклонился и прижался лбом к её виску. — Я не умею говорить красивые слова, Сакура. Я — зверь. Я чувствую. И я чувствую, что быть вместе нам было бы хорошо. Если ты захочешь и понимаешь, что я имею ввиду. — Я понимаю и хочу, — прошептала она. И этого было достаточно. Он поднял её на руки — легко, как перо — и понёс в дом. В его спальне пахло деревом, травяным мылом и им. Он опустил её на футон, и его губы накрыли губы девушки. Этот поцелуй был утверждением. Обетом. Его руки, только что ломавшие манекены с великой силой, теперь с невероятной осторожностью блуждали по её телу и расстёгивали блузку. Они раздевались, не спеша, исследуя друг друга глазами и прикосновениями. Когда он остался в одних боксерах, а она — в лёгком белье, напряжение достигло пика. Взгляд Кибы, томный и тяжёлый, скользил по ней, запоминая каждую родинку, каждый маленький шрамик. — Красивая, — прохрипел он, и это было так искренне, что комок подкатил к её горлу. Офицер полциии уложил её, слегка наваливаясь на неё своим телом, и его поцелуи шли дорожкой ниже — по шее, ключицам, груди. Он был внимателен к каждой её реакции. Когда язык ниндзя коснулся соска, она выгнулась, издавая тихий стон. Ладонь парня скользнула вниз, под резинку её трусов, и она замерла, когда его пальцы нашли влажную, горячую плоть. — Киба… — прошептала она, теряясь в собственных мыслях. Инузука ответил лишь низким рычанием и продолжил свои ласки, доводя её до грани, но и не переходя дальше, чтобы растянуть блаженство. Потом его поцелуи были ещё ниже, мимо живота. Киба снял с куноичи последнюю преграду и замер на мгновение, глядя на неё, распростёртую перед ним в лунном свете. В его взгляде был восторг и благоговение. И тогда он склонился между её ног. Первое прикосновение его языка заставило её вздрогнуть и вскрикнуть от удовольствия. Это было непривычно, интимно до предела. Но в его действиях не было нерешительности или жадности. Было изучение. Почитание. Офицер полиции водил языком медленно, твёрдо, находя те места, которые заставляли её дёргаться и стонать, запрокинув голову. Парень не торопился, полностью отдавшись процессу, и этот его полный, безраздельный фокус на её удовольствии сводил с ума больше, чем любая техника. Харуно вцепилась пальцами в его волосы, не в силах выносить нарастающее напряжение. — Я… я сейчас… — выдохнула она, чувствуя, как волна оргазма подступает. Ниндзя лишь плотнее прижался к медику, и его палец присоединился к языку, осторожно войдя в неё. Этого было достаточно. Оргазм накрыл её с сокрушительной силой, вырывая из груди сдавленный, прерывистый стон. Тело девушки выгнулось, беспомощно трепеща под его губами. Киба поднялся, его губы и подбородок блестели. В глазах горело дикое, удовлетворённое пламя. Тогда он скинул с себя боксёры, и его член в своём возбуждённом состоянии, явственно давал понять, как сильно Инузука хотел её. Но в его движениях по-прежнему была выдержка. Сакура, всё ещё дрожа от отголосков наслаждения, приподнялась на локте. Её взгляд упал на собаковода. Желание отдать ему ту же безоговорочную преданность, тот же восторг, что подарил он ей, вспыхнуло в ней с новой силой. Тогда куноичи мягко толкнула его в плечо, заставляя лечь на спину. — Моя очередь, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала новая, чуть хриплая нота уверенности. Парень удивлённо поднял бровь, но позволил медику расположиться между его ног. Вид его члена так близко на секунду смутил её, но затем Харуно охватило любопытство и жгучее желание. Она взяла член в руку, почувствовав, как Киба дёрнулся под её прикосновением, как напряглись мышцы его живота. Кожа была горячей, шелковистой и натянутой. Сакура наклонилась и, глядя главе клана прямо в глаза, провела кончиком языка по всей длине, от основания до головки. — Сакура… – Глубокий, сдавленный стон вырвался из его груди от такого действия с её стороны. Реакция собаковода придала куноичи смелости. Она взяла его в рот, не полностью, пробуя, изучая его вкус — солёный, мускусный, мужской, совершенно уникальный. Его руки впились в футон по бокам, суставы на костяшках пальцев побелели. Инузука не пытался направлять её, не торопил. Он просто лежал, зажмурившись от удовольствия, его дыхание стало прерывистым и хриплым. — Ещё… да… вот так, — вырывались у него слова, когда Харуно, следуя инстинкту и его реакции, нашла верный ритм. Ощущение власти, полного контроля над удовольствием офицера полиции, было опьяняющим. Медик чувствовала, как парень напрягается всё сильнее, слышала его прерывистые ругательства и своё имя, произнесённое сквозь стиснутые зубы. Когда пальцы Кибы осторожно впились в её розовые волосы, не надавливая, а просто касаясь, она ускорилась. Его предупредительный рык был всем, что ей было нужно. — Сейчас… отстранись… — успел произнести он, явно ожидая того, что куноичи отстраниться. Но она не отстранилась. Вместо этого она посмотрела на него — прямо, вызовом, — и взяла глубже в тот самый момент, когда он, с громким рыком, достиг своего пика. Сакура почувствовала пульсацию и тёплую вязкую солоновато-горькую жидкость на своём языке, позволив себе принять это и проглотить, прежде чем медленно отстраниться. Они смотрели друг на друга в полумраке, оба тяжело дыша. Киба выглядел совершенно потрясённым, опустошённым и блаженным. Он протянул к девушке дрожащую руку, и она легла рядом с ним, прижимаясь к груди. Она слышала бешеный стук сердца главы клана, постепенно замедлявшийся. — Никто… никогда… — Инузука не смог договорить, просто обнял куноичи так крепко, что у неё перехватило дыхание. Его руки дрожали от пережитой вспышки страсти. Сакура улыбнулась, чувствуя странную, животную гордость. Она сделала это. Она свела с ума этого неукротимого зверя. Но её собственное тело, успокоившись на мгновение, снова начало требовать. Тепло разлилось внизу живота, и тихое, настойчивое желание снова заполниться им заставило её пошевелиться. Киба почувствовал это движение. Он приподнялся на локте, и его взгляд, всё ещё затуманенный наслаждением, стал острым, изучающим. Собаковод уловил новый огонь в её глазах, румянец на щеках, её запах — теперь смешанный с его собственным. — Ещё? — прошептал он, и это был не вопрос, а скорее удивлённое утверждение. Девушка кивнула, не в силах вымолвить слова, и потянула его за шею к себе для поцелуя. Глава клана отвечал жадно, но не спеша, его язык исследовал рот Харуно с той же неторопливой тщательностью, с какой он ласкал её тело. Одна его рука скользнула между её ног, и он выдохнул от удовлетворения, обнаружив её снова влажной и горячей, отзывчивой на легчайшее прикосновение. — Моя, — просто сказал он, и в этом слове не было собственничества, а было нечто гораздо более глубокое — признание факта, восхищение. — Вся моя. Парень расположился между её бёдер, но не вошёл сразу. Киба опёрся на вытянутые руки над ней, и в свете луны его лицо было спокойным, почти аскетичным в своей концентрации. Он смотрел в глаза своей партнёрши, и она видела в взгляде офицера не только страсть, но и нечто первобытное, охранительное. Киба был зверем, нашедшим своё логово, и теперь он обустраивал его как только мог. Собаковод вошёл в неё медленно, с невыносимой, почти болезненной неторопливостью, давая каждому сантиметру своего тела впечататься в её память и дать немного привыкнуть. Медик обхватила его бёдра ногами, помогая, принимая, чувствуя, как внутренности обжимают его, приспосабливаясь к размерам уже без прежней тугой новизны, но с глубоким, знакомым удовольствием. Когда Инузука был полностью внутри, они оба замерли на мгновение, просто дыша в унисон. Потом глава клана начал двигаться. Это не была неистовая ярость их первой близости. И не размеренный, контролируемый ритм, который он задавал ранее. Это было нечто среднее. Каждый толчок был глубоким, полным, наполненным силой, но при этом бесконечно нежным. Ниндзя не отрывал взгляда, и каждое её выражение — полуприкрытые глаза, прикушенную губу, лёгкую гримасу наслаждения — он словно впитывал. Его движения были хищными в своей уверенности, но лишёнными всякой жестокости. Это было утверждение, слияние. Он опустился пониже, чтобы его грудь касалась её груди, изменяя угол. Теперь каждый толчок задевал ту самую точку внутри, от которой у Харуно потемнело в глазах. Его губы нашли её ухо. — Так хорошо…, — рычал он прямо на ухо, и его горячее дыхание смешивалось с её стонами. — Чувствуешь? Ты вся моя. И я… я весь твой. Слова Кибы, грубые и прямые, действовали на неё сильнее любой поэзии. Она впилась пальцами в спину, чувствуя, как под кожей играют мышцы. Харуно подняла бёдра навстречу, и их ритм ускорился, стал более неистовым, но сохранил ту же неотвратимую, животную глубину. Инузука был везде: его запах, его вес, его звук, его вкус на её губах. Он заполнял все её чувства, стирая границы между ними. — Киба… я… — она не знала, что хотела сказать. «Я люблю тебя»? Это было слишком просто и слишком огромно для этого момента чистой, физической правды. Киба, казалось, понял. Он захватил её губы в поцелуй, заглушив попытку куноичи заговорить, и в этот момент контроль дал трещину. Его толчки стали резче, глубже, отрывистее. Низкое рычание нарастало у него в груди, словно в нём просыпаля дикий зверь. Сакура почувствовала, как её собственное тело сжимается в предвкушении, удовлетворение достигло пика. Она оторвалась от поцелуя, чтобы крикнуть, но звук застрял в горле, превратившись в стон, когда волна оргазма прокатилась по ней, сжимая его внутри с такой силой, что он зарычал в полный голос. Собственный финал главы клана был тоже не слабым. Он вогнался в неё в последнем, мощном толчке и замер, напрягаясь, как тетива лука. Глухой, протяжный рык сорвался с его губ и растворился в её волосах, пока он изливался в неё, дрожа каждой клеткой своего тела. Парень рухнул на неё, не в силах держаться, но тут же перекатился на бок, выходя из неё и притягивая к себе так, чтобы Сакура была на нём. Они лежали, слившись, их сердца колотились практически ритмично друг с другом. Отдышавшись, Киба слабо провёл рукой по её мокрой от пота спине. — Вот теперь… точно… — он выдохнул, не договаривая. Сакура слабо рассмеялась, её голос был сиплым. — Что «точно»? — Теперь ты вся пропахла мной, — удовлетворённо пробормотал он. — И я тобой. Даже Акамару не разберёт, где кто. — Это хорошо? — спросила она, уже почти засыпая под мерный стук его сердца. — Это… идеально, — он крепче обнял её. — Это значит — семья. Стая. И засыпая, прижавшись к этому дикому, тёплому и бесконечно надёжному сердцу, Сакура наконец-то поняла, что нашла. Не бурю и не тишину после неё. А нечто среднее — сильный, постоянный, живой пульс, который отныне будет биться в такт с её собственным. Она поняла, что зря не доверяла своей судьбе раньше.