Немая амнистия

Он стоит перед ним на коленях. Половицы деревянного пола не скрипят под тяжестью четырёх сапог. За одной строгой парой, не дежурит весело вторая, почти вприпрыжку, догоняя суетящегося отца по всему дому и по-детски перепрыгивая через вечерние лучики света. Напротив. Сейчас они оба похожи на две мраморные статуи. Окутанные в тёмно-голубой бархат ночи. Свет холодный и рассеянный, от зимней луны, легко подчёркивает побледневшее лицо стоящего свыше мужа своего отца. Но всё же он, слегка живее. Слегка человечнее. В припущенных от горя плечах, его очертания военной формы расплываются, еле удерживаясь, чтобы не унести своего хозяина в горестное прошлое. Уже не станет хуже. Он не смотрит наверх. Он не смотрит на сына, но головой почти прилегает к его прямым ногам, опуская голову ещё ниже в покорном жесте. Рейх хочет взрыдать, когда Германия разворачивается в полуобороте, но не чтобы уйти. Отгородить себя от отцовской боли. Но остаться, чтобы не дать ему окончательно раствориться в бессмысленной вине, погибнуть. Снова погибнуть. На этот раз уже по-настоящему. Погибнуть. Воспоминания. Он чувствует этот жалобный взгляд свыше, когда протягивает руки сыну. Одна из них больше не обличена в чёрную кожаную перчатку. Бледная и уже не такая огромная, как казалось в детстве, она всё ещё тяжёлая и слишком шершавая, в мелких ссадинах, когда ложится на чуждую руку. Не по-солдатски, по-отцовски. Они не дрожат, просто они невесомы. Совсем невесомы. Он смотрит на руку сына, висящую вдоль тела. Он обхватывает руку обеими своими, с бесконечной осторожностью. Она по-младенчески бархатная, она заставляет родительское сердце, единственное, что у него всегда оставалось, Рейха, трепетнуть. Самое большее, что Германия может сделать для отца — позволить этому случится, но настолько безучастно и отвращёно, что это является даже хуже ослеплённой ненависти и наказания в самом страшном кошмаре Рейха. У него на лице маска вежливой отстранённости, что он оттачивал десятилетиями. Не искать его глаз. Даже не из боли, а из недостойности. Увидеть в них прощение под тонким и пыльным слоем разочарования. Это голая смерть. Германия смотрит на тёмную макушку с седыми волокнами отца. В его горле стоит ком, в уголках рта дрожит невысказанная боль. Он ненавидит сливаться с ним вновь: он выскребывал его наследие из своей новой идентичности, он был удушен во стыде за того, кого ему так легко простить, любить. Жалеть. Отца, своего отца, никогда не находящего пошлости там, где она всегда была: в своём искреннем раскаянии за весь его детский ужас. Рейх снова представал перед Германией ребёнком, а Германия перед ним не отцом, пожалуй, но родителем. Он снова требовал перемены их ролей — требовал защиты, прощения и безусловной любви, и, конечно, снова раскаивался за это перед сыном. Но не вслух. Он не говорил. Какие слова могли вместить расплавленный свинец истории, яд идеологии, пепел городов и крики только-только новорождённого не по своей воли взрослого, взваленного на чужие плечи? Что он мог бы сказать, чтобы Германия сделал скачок в прошлое и не пошёл бы то по американским, то по советским рукам, а остался бы тут, в этом доме? С папой. Что он мог бы сказать, чтобы Германия снова не поверил бы сейчас в его слова «папа будет рядом, несмотря ни на что» и «я защищу тебя»? «Всегда». Сейчас они переплавляются в другие, но шрамы под ними продолжают пульсировать одинаково. Рейх скажет всё, чтобы вернуть доверие сына, и в этот раз он его не обманет. Но самое печальное в этом то, что в этом нет никакой необходимости. Германия поверит ему так, молча. Ненавидя всем сердцем. Не отца, конечно, а то, во что его заставили поверить о своём отце. Не Рейхе. О Рейхе, они, конечно, во всём были правы. Но его отец всё ещё достоин его детской любви. Забирать последний хлеб у вопрошающего — так бесчеловечно, так жестоко. Он ведь не «как его отец» и не «как Рейх». И он хочет верить, что достоин родительской, но уже живой и горячей, а не содрогающейся и извиняющейся, не смотря на то, что в прежнем она уже опалила его детство. Рейх закрыл глаза и прильнул лбом к пальцам, которые шевельнулись, ранее лежа абсолютно безучастно. По его щеке, пересекая старые шрамы, скатилась единственная ледяная слеза. Упав на пыльный камень пола, она впиталась и исчезла в густом тумане. На её месте выросли васильки, неприметной чёрточкой разделяя их двоих.