Новый год в старом доме

Морозный воздух оседал на языке привкусом дыма из печных труб частного сектора. Юля, кутаясь в тёплую куртку, свернула с расчищенного тротуара у Зелёного озера, где на льду устроили городской каток, якобы на который она и отправилась – по версии для родителей, и шагнула во двор старинного двухэтажного дома из потемневшего кирпича. Первый этаж мигал гирляндами и вывесками магазинов и кафе. Она прошла мимо, к чёрной неприметной двери в глубине двора возле мусорных контейнеров. Набрала код домофона и поднялась на второй этаж. Ключ, холодный и неудобный, щёлкнул в замке. Запах квартиры Шуры обволакивал, как тёплое одеяло: влажная земля от горшков с растениями, аромат благовоний, старые книги… и что-то аппетитно-сладкое из духовки – имбирное печенье? Куртка и шапка полетели на вешалку, а сапоги остались на коврике у двери. — Юлька пришла! — Вместе с прокуренным голосом бабушки с кухни донёсся звук льющейся воды и шипение электрического чайника. Гоши видно не было. Плетёное кресло-качалка пустовало в углу рядом с искусственной ёлкой, которую они планировали сегодня наряжать. Юля бродила по гостиной. Вязаные носки с оленями тонули в ворсе большого ковра. Солнце, пробиваясь сквозь джунгли из фикусов, монстер и плющей, висевших в кашпо из макраме, отбрасывало на белые кирпичные стены причудливые тени и блики. — Сейчас сварю какао, а пока можешь достать игрушки, — крикнула Шура. Взгляд Юли скользнул по шкафу, занимавшему полстены. На открытых полках стояли книги с потрёпанными корешками, статуэтка Будды, связка высушенных трав – лаванды, кажется. А на самой верхней, почти под потолком, зацепившись за стопку журналов с выцветшими фотографиями музыкантов, была та самая коробка. Не на виду, а будто специально припрятанная. На боку чёрным жирным маркером было выведено: «НОВЫЙ ГОД». Буквы были с размахом, с лёгким наклоном вперёд, точь-в-точь как Шура расписывается в квитанциях. Стул из-под письменного стола скрипнул: Юля, не раздумывая, встала на него. Тот опасно прогнулся, но позволил дотянуться. Картонная коробка, шершавая и пыльная, мягко шлёпнулась ей в руки. Юля села прямо на ковёр, спина упёрлась в диван. Сняла тугую крышку, подняв облачко пыли, чихнула. Внутри, среди новогодних игрушек, гирлянд и мишуры, обёрнутый в пожелтевшую газету «Комсомольская правда» за 1991 год, лежал тяжёлый шар из толстого стекла, с деревянным, потемневшим от времени основанием. Ладонь Юли едва могла его обхватить. Она поднесла шар к свету, и сердце замерло. Внутри, в прозрачной тягучей жидкости, стоял их дом. Не просто похожий – точно такой же! Со всеми деталями: тёмными от времени стенами, крошечными окнами, в которых горел жёлтый уютный свет и отдельной чёрной дверью во дворе. Даже узор кирпичной кладки был передан грубыми штрихами краской. Миниатюрные ели из тёмно-зелёного пластика стояли по бокам, а на пятачке двора лежала щепотка искрящегося «снега». Юля повертела шар. Мир внутри взволновался. Тысячи блёсток поднялись в медленном, почти ленивом вихре, кружась вокруг крыши, оседая на миниатюрные подоконники. Гипнотизирующе. А потом её взгляд упал на маленькое окошко на втором этаже. Там, за крошечным стёклышком она заметила силуэт. Неясный, размытый, но бесспорно – человеческий. Кто-то там был. Дома. — Нравится? — раздался голос сверху. Юля вздрогнула, шар в руках слегка качнулся, и буря внутри снова взметнулась. Бабушка стояла над ней в уютном свитере и искусственно-выцветших джинсах. Даже дома она выглядела безупречно! — Это… это же наш дом, — прошептала Юля, не в силах оторваться от маленького горящего окошка. — До мелочей. И… там кто-то есть. Шура подошла, и от неё пахнуло едва уловимым шлейфом табака и бензина. Она взяла шар из рук внучки, пальцы обхватили тёмное дерево основания. — Не просто дом, — сказала она тихо, глядя на затихающую метель внутри. — Это дом в канун Нового года. Но какого именно года – уже и не скажу. Время там спит. Застыло. Бабушка поставила шар на низкий столик рядом с DVD-проигрывателем. Он стоял там, рядом с пультом и пепельницей в виде черепа, как самый обычный и самый невероятный предмет в этой комнате. Свет от гирлянды на окне играл в его стекле, и казалось, в том маленьком доме тоже где-то мигают ёлочные огни. Шура потянулась к пачке сигарет на столе, потом передумала и убрала руку. — Печенье, наверное, уже готово. Она направилась на кухню, но обернулась на пороге. — И не тряси его сильно, — добавила она уже обычным, чуть хрипловатым тоном. — Там и так вечная метель. Дверь на кухню прикрылась. Юля осталась одна в полусумраке гостиной. Она подтянула колени к подбородку, и уставилась на шар. Буря внутри утихала. Блёстки одна за другой ложились на крышу миниатюрного дома, на кусочек двора. Юля заворожённо смотрела на одинокую тень в том окошке на втором этаже. Звон посуды на кухне, шорох листьев, тихое звучание AC/DC из колонок – всё это отступило, стало фоном. В ушах стучала собственная кровь. Шура сказала не трясти. Разве это честно? Она ведь специально так сказала, чтобы только ещё больше раззадорить Юлю этим «нельзя»! Но ведь Юля всегда была бунтаркой. Если бы запреты её хоть когда-нибудь останавливали, она бы не сидела сейчас в этой квартире. Её пальцы, ещё холодные с улицы, снова обхватили гладкое прохладное основание и подняла шар. Он был тяжёлый, как целый мир. Легонько? Не-ет! Если уж делать – так делать. Она встряхнула его резко, с силой, как делала с самыми обычными снежными шарами в детстве, чтобы поднять идеальную метель. И всё завертелось. Но не только внутри шара. Комната – белые стены, зелёные джунгли, гитара на стене – вдруг поплыла, растворилась в водовороте серебристых искр, которые вырвались за пределы стекла и заполнили собой всё. Звуки – музыку, шипение чайника из кухни – заглушил нарастающий, подобный ветру в трубе, гул. Юлю перекосило, завращало, она потеряла точку опоры, зажмурилась, вжав голову в плечи, чувствуя, как пол уходит из-под ног. И вдруг – тишина. Мягкая, глубокая, обволакивающая. А затем чувства вернулись. Холод. Пронизывающий, идущий от пола сквозь тёплые носки и джинсовую ткань. И запах – не книги и растения, а старая древесина, пыль, воск от множества свечей и… мандарины. Слабый, но узнаваемый новогодний запах. Откуда-то, будто из-за стен, доносился смутный приглушённый гул десятков голосов, смех, звон хрусталя и живые аккорды музыки: где-то внизу играл струнный оркестр, выводивший вальс. Юля знала эту мелодию: изучала в музыкалке, и ей хотелось подыграть. Где там её скрипка? Вот же фанатка! Даже в такие моменты она умудрялась думать о музыке! Юля осторожно открыла глаза. Она сидела на полу из тёмного потёртого дуба, а под ней лежал не ковёр, а небольшой грубоватый половик. Где это она? Комната была просторной, размером со всю бабушкину квартиру, почти пустой и выглядела как учебный кабинет. Высокие потолки с лепными розетками, стены, обшитые тёмным деревом до половины, а выше покрытые тяжёлыми зелёными обоями. Вместо дивана и стеллажей – массивный письменный стол у стены, заваленный фолиантами в кожаных переплётах, глобусом с пожелтевшими морями и медной чернильницей с высохшим пером. У противоположной стены стоял шкаф со стеклянными дверцами, за которыми виднелись ряды книг и какие-то запылённые коллекции минералов. На стене висела большая карта мира с незнакомыми очертаниями государств. А за окнами, которых здесь было два, кружилась самая настоящая метель. Крупные хлопья снега бились в стёкла, за которыми простиралась ночная тьма. Изнутри дом выглядел как дворец из дореволюционной жизни. Юля поднялась, ощущая, как подкашиваются ноги. На ней была её обычная одежда: тёмные джинсы и чёрный кардиган в тонкую белую полосочку, выглядящая дико на фоне этих исторических декораций. Она подошла к окну. На стекле, изнутри, мороз нарисовал замысловатые узоры, напоминающие папоротники. Она протёрла ладонью замёрзшее стекло. Внизу, там, где в её времени был асфальтированный двор с мусорными контейнерами, лежала нетронутая снежная поляна, переходящая в тёмный массив сада. В свете, лившемся из других окон особняка, искрились снежинки, кружась над засыпанной клумбой, где торчали обёрнутые рогожей кусты роз. Никакой скамейки не было – лишь мягкие сугробы. Так значит, её затянуло в шар? А этот дом – тот самый, их дом, но много-много лет назад? Эта мысль не казалась нелепой: благодаря Шуре Юля знала, что мир не такой, каким кажется, и в нём есть место настоящим чудесам. Её накрыло волной жгучего, почти детского любопытства. Сердце колотилось не только от испуга, но и от восторга. Страстно захотелось всё рассмотреть, потрогать, разгадать. Она должна была выйти! Увидеть это место не через стекло шара, а своими глазами, вдохнуть его воздух. Дверь была массивной, дубовой, с тяжёлой бронзовой ручкой в виде львиной головы. Она нажала на неё – тяжёлое полотно бесшумно поддалось. Коридор заливал тёплый золотистый свет от масляных ламп в бронзовых бра на стенах. Полированный паркет скрипел под ногами. Гул голосов и настоящая живая музыка теперь были гораздо громче, они лились снизу, по широкой мраморной лестнице, что уходила в сверкающее огнями пространство первого этажа. По перилам вились гирлянды из еловых веток, перевитые лентами. В настоящем времени эту лестницу давно заложили кирпичной стеной из-за её аварийного состояния. Юля замерла наверху, прислонившись к холодной резной балюстраде. — Кто ты? — Юля подпрыгнула от неожиданности, услышав чужой голос. Медленно и с опаской она повернулась на звук и увидела говорившего. Он стоял в тени, у высокой, до потолка, книжной полки в нише, прямо напротив лестницы. Юноша. Лет четырнадцати-пятнадцати, не намного старше её самой. Он был одет в простую, но явно дорогую белую рубашку с расстёгнутым воротом и тёмные, мягко сидящие брюки, что выдавало в нём привычку к комфорту и некоторую избалованность. Светлые волосы пепельного оттенка собраны в низкий хвост. В его позе читалась лёгкая, почти игривая скука человека, для которого все праздники одинаковы, а все развлечения уже испробованы. Юноша смотрел на неё внимательно, с игривым любопытством, словно обнаружил среди подарков под ёлкой необычную диковинку. — Почему на тебе такая странная одежда? — продолжил допытывать он. Голос у него был весёлый и звонкий. Уголки губ приподнялись в полуулыбке, ожидающей нового забавного приключения. Юля не знала, что сказать, лишь таращилась на него в ответ, сжав холодные пальцы. Вот уж точно не ожидала, что её кто-то застукает. — Я жду ответа, — настойчиво потребовал он. — Да чё пристал? — Чтобы скрыть свою слабость, Юля сама пошла в наступление. — Сам-то ты кто такой, чтоб я перед тобой представлялась? Юноша еще секунду смотрел на неё, а потом мягкая уверенная улыбка окончательно тронула его губы. В его глазах плясали огоньки от ламп, отражая азарт охотника, нашедшего самую редкую дичь. — Как это, кто я? Георгий. Меня тут все знают, — произнёс он, делая шаг навстречу. Его русский звучал чуть иначе: плавнее, с легчайшим придыханием. — Соболев. Что? Гоша?! Тот самый призрак, навеки застрявший в доме Шуры? В некогда своём доме. Только сейчас он был намного моложе. Так вот, значит, как он выглядел при жизни? — Юля, — выдохнула она, всё ещё не в силах поверить в реальность происходящего. Собственный голос показался ей писклявым и чужим. — Юлия. Благозвучно, — кивнул он, словно утверждая её имя за собой. — И откуда же на нашем балу взялась Юлия в этом… весьма вольном наряде? Не из папиной театральной труппы? Актрисы у нас куда манернее. Он стоял совсем близко. От него пахло чем-то свежим: можжевельником и холодным зимним воздухом, словно он только что с улицы. — Я не актриса, я… из очень далёкого места, — нашлась она, подхватывая игру. Любопытство пересиливало страх, гнало кровь быстрее. — Там нет таких балов. — Папаша твердит, что всё настоящее либо в столицах, либо за границей. Но ты, кажется, явилась прямиком из сказки. Покажи-ка мне своё царство, снежная гостья. Откуда такие наряды и такие глаза? Только тихо. — Он поднёс указательный палец к губам и подмигнул. — Моя гувернантка считает, что я должен разливать пунш и любезничать с дочками купца Елисеева. У неё скучный вкус. Он протянул руку, предлагая войти в сговор. После мгновения колебания Юля положила свои пальцы на его ладонь. Его рука была тёплой, уверенной. Живой. Георгий повёл её обратно в ту самую большую комнату с высокими потолками – его учебный кабинет. Подошёл к письменному столу и с размаху раскрутил массивный глобус на дубовой подставке. — Ну, гостья из далёкого места, — бросил он вызов, упираясь руками в стол. — Удиви меня. Покажи, где это «далеко». Юля подошла, глядя на знакомые, но такие странные очертания материков. Она нашла Сибирь, попыталась мысленно найти свой город. Его палец лег неподалёку, на обширные пространства, подписанные мелким шрифтом. — Где-то здесь… — она провела рукой по огромной территории. И, не подумав, выпалила: — Только это будет не губерния… Она спохватилась, но было поздно. Георгий замер. Его игривое выражение сменилось мгновенным живым интересом. — Не губерния? — переспросил он, его брови поползли вверх. — А что же? Имперские карты устарели? Откуда ты можешь такое знать? В его голосе звучало не просто любопытство, а азарт первооткрывателя, будто он наткнулся на ошибку в священном писании. Юля поняла, что переступила какую-то грань. — По книгам, — быстро соврала она. — Читала… путешественников. Он прищурился, изучая её лицо с новой интенсивностью. — Ты ходячая загадка, Юлия. И, кажется, моя лучшая находка за весь этот бесконечный вечер. Позволь показать тебе кое-что занятное. Не дожидаясь ответа, он снова взял её за руку и вывел в коридор. Они спустились по узкой крутой лестнице для прислуги – той самой, которой все и пользовались в её времени, мимо запахов пирогов и жареного мяса, доносившихся с кухни, и вышли в небольшой тёмный тамбур – подъезд в настоящем, где стояли валенки и сапоги, а с деревянных вешалок свисали шубы и тулупы. Георгий отпустил её руку и, не раздумывая, снял с крючка длинный, почти до пола, овчинный тулуп, простой и грубоватый, явно не для бала. Он накинул его себе на плечи, а затем сдёрнул с другой вешалки что-то меховое и компактное – женскую душегрею на лисьем меху, короткую, лёгкую, с узорчатыми рукавами. — Надень, — сказал он, протягивая ей. Мех был пушистым и прохладным. — Иначе вмиг превратишься в снежную бабу. Мех щекотал шею, а запах дыма, въевшийся в кожу, был непривычным и густым. Пока Юля, сбиваясь, пыталась накинуть на себя душегрею, Георгий снял с крючка пару простых, но тёплых валенок и поставил перед ней. Она послушно засунула ноги в грубый, пахнущий овчиной войлок. Валенки были огромными, неповоротливыми, но невероятно тёплыми изнутри. Теперь она была облачена в призрачное тепло прошлого: мех грел плечи и спину, а валенки – ноги. Георгий, запахнув свой тулуп, нажал на железную задвижку. Тяжёлая дверь, обитая войлоком, со скрипом открылась, выпустив облако пара из тёплого тамбура в ледяную ночь. Воздух ударил в лицо, чистый и колючий, моментально заставляя глаза слезиться. Он шагнул вперёд, а она замешкалась на пороге. Затем сделала шаг. Чистый нетронутый снег с хрустом обнял валенки по самые голени. Мороз щипал щёки, пробегал иголочками по лбу под косой чёлкой, пытался забраться под короткие полы душегреи. Но внутри этого чужого меха и грубой обуви было тепло. Они вышли на середину внутреннего дворика. Здесь не было следов, лишь ослепительно белая пелена, искрящаяся в свете, лившемся из высоких окон бального зала. Снег падал густо, большими, медленными хлопьями, которые застревали в меху её душегреи и тут же таяли на его светлых волосах. Было тихо, волшебно. Даже далёкая музыка из дома казалась частью этого заворожённого молчания. Дыхание вырывалось густыми клубами. — Вот, — Георгий стоял рядом, запрокинув голову, подставляя лицо снегу. — Вся их музыка, их разговоры – суета по сравнению с этим. Это и есть новогоднее чудо. Тишина и белизна. — А мне нравится музыка, — возразила Юля. — Особенно, скрипка. Я и сама играю. — Девчонкам неприлично играть на скрипке, — буркнул он. — Хотя… от тебя, девчонки в брюках, ожидаемо. Ты точно не артистка? Юля покачала головой. Она смотрела на падающий снег, на тёмные контуры знакомого-незнакомого дома, и чувствовала ледяную сырость, пытающуюся пробраться сквозь войлок. Она была внутри снежного шара. Она чувствовала его магию всей кожей – от жгучего холода на лице до странного чужого тепла в лисьем меху. Это было острее, реальнее любого сна. И сегодня она была частью этого мира. — Ну как? Всё ещё не мёрзнешь? — спросил Георгий, поворачиваясь к Юле. Его лицо в отблесках снега казалось взрослее и серьёзнее. Он заметил, как она инстинктивно втягивает голову в плечи, и коротко, одобрительно усмехнулся. Она снова покачала головой, не в силах вымолвить слово. Было холодно, неудобно, потрясающе. И совершенно реально. Она протянула руку и поймала снежинку. Рассмотреть её не удалось: та растаяла мгновенно. — Крепкая, — с тем же одобрением констатировал он. — Тогда держись. Потому что я покажу тебе, как на самом деле нужно встречать Новый год. Без этих церемоний. Он не повёл её обратно в парадные покои. Вместо этого Георгий, словно знаток тайных ходов собственного дома, подался вдоль стены к низкой, почти незаметной двери, скрытой в тени от навеса. Дверь вела не в дом, а в обширную, тёплую застеклённую галерею, пристроенную к основному зданию. Здесь пахло землёй, сырым деревом и чем-то сладковатым. Вдоль стен стояли кадки с лавровыми деревцами и розмарином, укутанные на зиму рогожей, а в центре на огромном дубовом столе громоздились припасы для праздничного стола: корзины с мочёными яблоками и брусникой, миски с взбитыми сливками, горы пряников, украшенных белой глазурью. — Кухонные владения, — с торжествующей улыбкой объявил Георгий, скидывая тулуп на сундук. — Единственное место в доме, где в праздник есть хоть капля смысла. Он схватил с блюда два небольших пряника в форме звёзд и протянул один Юле. Пряник был твёрдым, душистым, пах мёдом и гвоздикой. Юля откусила кусочек – вкус был незнакомым, но праздничным. Георгий тем временем ловко набрал в две фарфоровые чашки сбитня из большого медного самовара, стоявшего в углу, и сунул одну ей в руки. Напиток обжёг пальцы сквозь фарфор и обдал лицо паром с запахом мёда, имбиря и мяты. — За странность, — сказал Георгий, чокнувшись с ней чашкой. Его глаза в полумраке галереи, освещённой лишь одной керосиновой лампой, блестели озорно. — И за то, что ты её принесла сюда. Они сидели на краю того же дубового стола, болтая ногами, пили горячий сбитень и смотрели, как за мутными стёклами галереи продолжает кружить снег. Георгий рассказывал о том, как в прошлом году подшутил над гувернёром, подложив в его табак сушёного жука, а Юля, осмелев, описала ему «карету, которая ездит без лошадей и ящик, показывающий движущиеся картинки, а ещё коробочку, в которую можно собрать любую музыку, какая есть на свете, и слушать в любое время без музыкантов и оркестров». Он слушал, широко раскрыв глаза, и потом рассмеялся – не потому что не верил, а потому что это было дико и чудесно. — Значит, в твоём мире можно стать кем угодно? — спросил он, откусывая пряник. — Хоть капитаном корабля, хоть… не знаю, создателем летающих машин? — Наверное, да, — кивнула Юля, чувствуя, как щёки горят не от сбитня, а от его внимания. — Если очень захотеть и учиться. — Повезло, — он усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Мне отец путь уже прочертил, как на карте: университет, мундир, канцелярия. «Чтобы Соболевы из купцов в благородные вышли». А я… я даже моря вживую не видел. Только на этих картах. Он махнул рукой в сторону учебной комнаты. Юля вдруг с болезненной ясностью поняла, что его бунт и веселье – не просто баловство. Это отчаянная попытка вырваться из клетки, которую для него строят с такой любовью и такими прочными прутьями. Вдруг из дома донёсся новый, более энергичный ритм: оркестр заиграл мазурку. Георгий встрепенулся. — Ненавижу мазурку! — заявил он, спрыгивая со стола. — Все эти вычурные па и ужимки. Но… Он выхватил у Юли пустую чашку, поставил её рядом со своей, и сделал глубокий, преувеличенно галантный поклон, протянув руку. — …Но если танцевать её не в бальной зале, а здесь, среди яблок и пряников – это уже не танец, а саботаж. Осмелишься на бунт, снежная гостья? Юля засмеялась. Бунт – её второе имя. Она поставила ноги в неуклюжих валенках на пол и сделала реверанс, как представляла его себе из книг: неуверенно и смешно. «Осмелюсь». Он не стал учить её сложным па. Просто взял её за талию – его рука была твёрдой и уверенной даже через толстый слой душегреи и кофты, а её левую руку поднял вверх. И они просто закружились среди корзин и кадок, под приглушённые звуки далёкого оркестра. Валенки шоркали по каменному полу, мех душегреи развевался, а пряники на столе, казалось, подпрыгивали в такт. Не было никаких правил, только смех, головокружительное вращение и его рука, крепко державшая её, не давая упасть. Исчезла натянутость первых минут. Сейчас он был просто мальчишкой, а она – просто девчонкой, и они вместе дурачились, нарушая все правила. Когда музыка сменилась на что-то плавное, они остановились, запыхавшиеся. Юля прислонилась к столешнице, выравнивая дыхание. Георгий стоял напротив, его рубашка расстегнулась ещё на одну пуговицу, и он смотрел на неё с каким-то новым, пристальным интересом. — Знаешь, что самое странное? — сказал он тихо, почти шёпотом. — Мне кажется, я тебя ждал. Не тебя лично, а… вот этого. Какого-то чуда. Чтобы сломать этот вечный, предсказуемый круг. Балы, визиты, разговоры о деньгах… Он замолчал, словно поймав себя на слишком откровенной речи. Но глаза его не лгали. — А в твоём мире, — спросил он, сделав шаг ближе, — в мире «кнопок» и «самоходных карет» тоже бывает скучно? Юля встретила его взгляд. Галерея, пахнущая яблоками и пряностями, вдруг стала самым реальным местом на свете. — Да, — честно ответила она. — Очень. Особенно под Новый год. Он улыбнулся. — Значит,мы с тобой сегодня украли не просто танец, — заключил он. — Мы украли праздник у скуки. И у двух миров сразу. Снаружи, за стеклом, снегопад начал стихать. Отдельные хлопья медленно и величаво опускались в свете лампы. Значит, пора возвращаться. Волшебный пузырь их уединённого веселья начинал истончаться, уступая место реальности и приближающейся развязке. Но они оба, кажется, старались этого не замечать. В галерее воцарилась тишина. Музыка из дома стихла, сменившись редкими голосами, далёким звоном убираемой посуды. Даже снег за мутными стёклами будто выдохся, теперь лишь изредка проплывали одинокие крупные хлопья. Ламповое стекло коптило, отбрасывая на их лица трепещущие тени. Георгий отодвинулся от стола и подошёл к стеклянной стене, приложив ладонь к холодному конденсату. Юля последовала за ним. Они стояли плечом к плечу, и теперь, когда смех и движение ушли, близость стала осязаемой, почти звенящей. Тепло его тела через рукав тулупа смешивалось с холодом, идущим от стекла. Юля смотрела не на снег, а на его отражение в стекле – усталое, вдруг повзрослевшее. И на своё собственное – с широко раскрытыми глазами, в чужом меху, с пылающими щеками. Она была здесь. Она стояла в 1803-м (1804-м? каком?) году, и её дыхание оставляло мокрый след на стекле этого дома. Она не просто попала в ловушку прошлого – она его меняла. Этот Георгий, который через мгновение должен был вернуться на бал, теперь навсегда будет помнить эту ночь и эту странную девочку. Она оставила царапину на вечном кануне в снежном шаре. — Они там, наверное, уже тосты говорят, — тихо произнёс Георгий, глядя в ночь. — За здоровье, за успехи, за новые сделки. Пустые слова в пустые бокалы. Он повернулся к ней, оторвавшись от созерцания ночи. В его глазах не осталось ни озорства, ни скуки. Лишь какая-то печаль, граничащая с тоской. — Боюсь,ты волшебница. И, как все волшебные существа… исчезнешь с первым лучом солнца. Но кем бы ты ни была, откуда бы ни пришла… — его голос звучал сдавленно. — Останься. Хотя бы до рассвета. Пока эта волшебная ночь не кончилась. Он медленно, словно боясь спугнуть, взял её руку. Пальцы обхватили её запястье, нащупали пульс, бешено стучащий под бледной кожей. Он мягко повернул её к себе, заставив встретить его взгляд. — Боюсь, я исчезну с последним ударом курантов, — невесело улыбнулась Юля. Он был так близко, что она видела каждую ресницу, тронутую инеем от недавней прогулки, чувствовала на своём лице его прерывистое тёплое дыхание с лёгким запахом мёда и мяты от сбитня. Его другая рука поднялась, касаясь её щеки, проводя большим пальцем по скуле – жест незнакомый, интимный, от которого по спине пробежали мурашки. В его глазах было неподдельное изумление и та самая нежность, которой она боялась больше всего. И тут, точно в подтверждение её слов, из парадных залов донёсся нарастающий торжественный гул, а затем – глухой, мерный бой больших настенных часов. Раз. Два. Три. Его лицо приблизилось. Он смотрел на её губы. Вся галерея, дом, мир – всё сжалось в эту точку ожидания. В груди у Юли взметнулась паника перед этой незнакомой нежностью, смешанная с внезапной холодной ясностью. В памяти всплыл образ из её времени: призрак, который до сих пор ищет покоя из-за девушки, чьё сердце он разбил, когда ему наскучила игра. Её губы дрогнули в смущённой улыбке, а ладони уперлись в тёплую упругую ткань его рубашки, создав между ними небольшую, но непреодолимую дистанцию. — Твоя любвеобильность тебя погубит. — Юля окончательно высвободилась из его рук, сделав шаг назад. Георгий замер, его дыхание всё ещё отражалось теплом на её лице. Удивление, а затем лёгкое озадаченное раздражение мелькнули в его глазах. Он явно ожидал другого развития событий. Семь. Восемь. — Погубит? — он откинул голову, и прежняя игривая усмешка попыталась вернуться на его лицо, но получилась неуверенной. — Это что, пророчество от гостьи из будущего? Десять. — Скорее… дружеское предостережение, — Юля говорила, глядя на него с внезапной, непонятной ему грустью. Она видела не просто красивого скучающего юношу, а того, кем он станет: вечным пленником собственного дома, оплакивающим свою ошибку. Одиннадцать. С каждым ударом мир вокруг Юли терял плотность. Свет в галерее становился призрачным, очертания кадок и стола – размытыми, как в тающем на глазах ледяном узоре. Она видела, как Георгий поворачивается к ней, его губы шевелятся, но звука уже не было. Только гул в ушах, нарастающий, как ветер в трубе. Двенадцать. Последний удар отозвался у неё в висках. Пол под ногами исчез вместе с душегреей и валенками. Её резко закрутило в спирали серебристых искр, вырвавшихся из ниоткуда. Она успела увидеть, как лицо Георгия, искажённое внезапным испугом и криком, который она не слышала, растворяется в белой пелене… …и её колени мягко, но ощутимо ударились о знакомый, ворсистый ковёр в комнате Шуры. Давило в ушах. В нос ударил аромат какао и имбирного печенья. Из колонок тихо звучал всё тот же рок. Она была дома. В своём времени. В своей обычной одежде, с мокрым от слёз лицом. — «Юля, ты в порядке?» — раздался в её голове обеспокоенный голос. Георгий из её времени склонился над ней. Взрослый, двадцатилетний, прозрачный, светящийся фиолетовым. Тот же, и не тот. Черты его лица размывались, но всё-таки угадывались теперь, когда она увидела его живым. — Гоша… — выдохнула Юля, поднимаясь на ватных ногах. Она бросилась к нему, забыв обо всём. Её руки протянулись, чтобы обнять… Но её пальцы прошли сквозь холодную мерцающую дымку его плеча, рассеяв на миг силуэт, который тут же собрался снова. Прозрачный, как струйка пара от чая, колеблющийся в воздухе. Боль сжала ей горло. Слёзы хлынули ручьём. — Я же тебя предупреждала! — крикнула она сквозь рыдания, тщетно пытаясь поймать его несуществующую руку. — Почему ты ещё здесь?! Почему ты всё равно стал призраком? — «О чём ты?» — не понял Георгий. Тёплая, шершавая ладонь легла на её плечо. Шура. — Успокойся, воронёнок. Это было не настоящее прошлое, а лишь его слепок, иллюзия. Ты не могла ни на что повлиять. Юля обернулась, всё ещё всхлипывая. За окном её мира тихо падал снег настоящей зимней ночи. А на столе, в стеклянной вселенной, блёстки окончательно улеглись, укрыв маленький дом неподвижным вечным серебром.