За день до счастья…

Утро началось с нежности. Сан проснулся первым, как всегда, но не встал сразу, а долго лежал, наблюдая, как тонкая полоска рассветного света медленно ползёт по щеке Хонджуна, высвечивая золотистый пушок на скуле, длинные ресницы, отбрасывающие микроскопические тени. Он дышал тихо, боясь нарушить этот хрупкий мир. За неделю в Сеуле Хонджун начал спать глубже, его лицо в расслабленном состоянии теряло ту вечную настороженность, что жила в уголках губ все эти месяцы. Когда Хонджун наконец зашевелился, потянулся и открыл глаза, первое, что он увидел, — это взгляд Сана. Не наблюдающий. Не оценивающий. Просто любующийся. Так смотрят на восход солнца, не пытаясь его анализировать. — Доброе утро, — прошептал Сан и, не дожидаясь ответа, притянул его к себе, начав день не с слов, а с языка кожи. Его губы коснулись виска — сухой, тёплый поцелуй. Потом сползли к уголку глаза, поймали едва уловимую соль сна. Потом опустились к шее, к тому месту, где пульс только начинал набирать частоту. Каждое прикосновение было вопросом и утверждением одновременно: Ты здесь? Ты мой? Я твой. Хонджун ответил тихим стоном, сдавленным где-то глубоко в горле. Он вцепился пальцами в майку Сана, не отталкивая, а притягивая ближе. Его тело, ещё тёплое и податливое от сна, отвечало само — выгибаясь навстречу ладоням, которые скользили под футболкой, охватывая рёбра, ощупывая каждый позвонок, как будто Сан заново сверял карту его тела, боясь что-то забыть. Это были не ласки страсти. Это были ласки подтверждения. Ритуал. Каждый день Сан как будто заново убеждался, что Хонджун не исчез, не растворился в кошмаре. А Хонджун позволял. Нет, больше — он жаждал этого. Этот утренний осмотр был для него такой же опорой, как чашка чая или знакомая музыка. Доказательство, что он реален. Что его касаются. Что он нужен. Они лежали так, переплетённые, ещё добрых полчаса, пока солнце не заполнило комнату полностью, и Сан не вздохнул с театральной скорбью. — Убийственный график сегодня. Совещание с инвесторами в десять, потом выезд на объект в Йоидо. — Он поцеловал Хонджуна в макушку. — А у тебя какие планы, котёнок? Хонджун, уткнувшись носом в его грудь, пожал плечами. — Не знаю ещё. Может, снова в Инсадон. Присмотреть что-нибудь для кабинета. Или просто погулять. В его голосе не было ни капли напряжения. Вчерашний успешный поход подарил ему крылья. Осторожные, но настоящие. Сан почувствовал это и улыбнулся — улыбкой, которая достигала глаз, делая их почти мальчишескими. — Гуляй. Только обещай быть осторожным. И… помни, что я всегда на связи. После завтрака — тостов с авокадо и яйцом-пашот, которое Сан приготовил с почти научной точностью, — они снова разошлись по своим делам. Поцелуй у двери был долгим, сладким, с лёгким привкусом кофе. Хонджун закрыл дверь и прислонился к ней спиной, прислушиваясь к отступающим шагам в коридоре, к тихому звону лифта. Тишина. Но уже не враждебная. Он сам наполнил её вчера — запахом рыбы, красками, голосами из джазовой композиции. Он подошёл к острову, провёл пальцем по гладкой поверхности керамической чаши «Лунное море». Она была прохладной и живой под подушечками пальцев. «Просто погулять», — повторил он себе. Он оделся небрежнее, чем вчера — старый свитер с потертыми локтями, удобные штаны, кроссовки. Взял с собой только телефон, кошелёк и, после секундного колебания, тот самый старый скетчбук. Мало ли. Вдруг захочется зарисовать что-то. Он вышел на улицу. День был серым, небо низким, тяжёлым, обещающим первый по-настоящему зимний снег. Воздух звенел от предчувствия. Хонджун свернул не в сторону метро, а пошёл пешком, решив дойти до большого мультибрендового магазина в Апкуджон-доне. Ему внезапно захотелось купить новую пастель. Он шёл, вдыхая холод, наслаждаясь чувством анонимности в толпе. Он был просто человек в потоке. Никто не знал его историю. Никто не смотрел с жалостью или любопытством. Он сливался с толпой, и это было блаженно. Магазин был храмом консьюмеризма — несколько этажей, залитых стерильным белым светом, бесшумный кондиционер, запах новой кожи и древесины. Хонджун медленно поднялся на этаж с канцелярией и художественными принадлежностями. Этот отдел пах по-другому — бумагой, графитом, деревом. Он бродил между стеллажами, трогал блокноты разной плотности, листал альбомы с образцами бумаги. Здесь время текло иначе. Медленнее. Он нашёл стеллаж с пастелью. Десятки коробок, каждая — спектр из тридцати, пятидесяти, ста двадцати оттенков. Он взял одну, тяжёлую, солидную, открыл крышку. Ряды мелков лежали, как драгоценные камни в бархатных ложах. Охра, умбра, сиена, изумруд, лазурит… Его пальцы сами потянулись к ним, жаждая прикоснуться, провести по бумаге, увидеть, как цвет ляжет шершавым, бархатистым слоем. Он был настолько погружён в это созерцание, что мир вокруг перестал существовать. Не слышал гула голосов, не замечал мелькающих за спиной людей. Именно в этот момент, когда он стоял, полностью отрешённый, он услышал голос. Сначала где-то на периферии сознания. Знакомый тембр. Специфическая интонация, которую не спутаешь ни с какой другой — чуть гнусавая, с лёгкой надменностью, которая когда-то казалась ему уверенностью в себе. Всё внутри Хонджуна оборвалось и рухнуло в ледяную пропасть. Кровь мгновенно отхлынула от лица, ударив в виски оглушительным гулом. Сердце, только что бившееся ровно, заколотилось где-то в горле, дико, хаотично, как пойманная птица. Он медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямился, боясь повернуть голову, боясь увидеть подтверждение своему ужасу. В проходе между стеллажами, всего в десяти шагах от него, стоял Уен. --- Уен не заметил его сразу. Он стоял у соседней витрины, рассматривая коллекционные перьевые ручки. В одной руке он держал одну из них, длинными, холёными пальцами медленно вращая её. Он почти не изменился внешне. И это было самым страшным. Всё те же безупречные, идеально сидящие вещи — пальто из мягкой чёрной шерсти, шарф, небрежно повязанный. Те же идеально уложенные волосы. Та же осанка человека, привыкшего брать от жизни всё. Но что-то было другим. Неуловимо, но Хонджун, знавший это лицо лучше своего собственного, увидел это сразу. Уен изменился. Не внешне — внутренне. В лице появилась новая, незнакомая жёсткость. Уголки губ, всегда готовые сложиться в насмешливую улыбку, теперь были плотно поджаты. А глаза… в глазах поселилась тяжесть. Не глубина. Скорее вымученная, давящая усталость человека, который очень долго носил маску и теперь забыл, как выглядит его настоящее лицо. Уен поднял взгляд. Случайно. Просто скользнул им по залу. И остановился. Его пальцы разжались, и дорогая ручка с глухим стуком упала на стеклянную витрину. Их взгляды встретились. Время остановилось. Хонджун чувствовал, как по спине бегут крупные, ледяные мурашки. Холодный пот выступил на лбу. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он хотел убежать. Провалиться сквозь пол. Исчезнуть. Но не мог пошевелиться. Стоял, парализованный этим взглядом. Уен первым пришёл в движение. Он отложил ручку, сделал несколько шагов вперёд. Медленно, как во сне. Его глаза не отрывались от лица Хонджуна, сканировали его с головы до ног с пугающей интенсивностью. — Хонджун, — голос Уена был тихим, хриплым от невероятности происходящего. Он подошёл ближе, сократив дистанцию до двух шагов. Остановился. — Это… действительно ты. Хонджун попытался сглотнуть, но горло не слушалось. Он кивнул. Один раз, резко. — Здравствуй, Уен, — выдавил он, и собственный голос показался ему чужим, плоским. Уен не ответил на приветствие. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд скользил по лицу Хонджуна, по его старому свитеру, по рукам, судорожно сжимавшим коробку с пастелью. И в его глазах что-то дрогнуло. Что-то сложное и мучительное. — Ты… ты в порядке, — наконец выдавил Уен, и это прозвучало скорее как горькая констатация, чем как вопрос. — Ты выглядишь… хорошо. Спокойным. Я… я рад. Правда. Я думал… я боялся, что ты… Он не договорил, но Хонджун понял. Что ты сломаешься. Что я тебя убил. — Ты всё такой же красивый, — продолжил Уен, и его голос стал тише, интимнее. — Даже красивее, чем был. Как будто… как будто вся та грязь, что была между нами, тебя только очистила. Ты светишься, Хонджун. Я вижу это. Эти слова, когда-то такие желанные, теперь прозвучали фальшиво и пошло. Как заученная фраза из плохой мелодрамы. «Красивый. Светишься». Как будто ничего не случилось. Как будто между ними не лежала пропасть из лжи и предательства. — Мне пора, — резко сказал Хонджун, разворачиваясь, чтобы уйти. Движения были деревянными, неловкими. — Подожди! — Шаги за спиной. Быстрые. Уен догнал его, схватил за локоть. Прикосновение было как удар током — горячим и отвратительным. Хонджун дёрнулся, вырвал руку, как от огня. — Не трогай меня! — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. Уен отступил, подняв руки в умиротворяющем жесте. — Хонджун, прошу тебя. Нам надо поговорить. Всего пять минут. — Нам не о чем говорить, — отрезал Хонджун, пытаясь пройти мимо. Но Уен снова преградил ему путь, не касаясь, просто своим телом. — Есть! Ради всего святого, Хонджун, посмотри на меня! — В голосе Уена прорвалась та самая, знакомая нота — смесь отчаяния и требовательности. — Ты так… пропал. Я тебя искал. Везде. Я обзвонил всех, обыскал весь город, Я с ума сходил, но искал тебя! Хонджун слушал, и внутри него бушевала странная буря. Часть его, маленькая, глупая, когда-то так любившая этого человека, откликалась на эту боль. Но большая, новая, закалённая часть смотрела на это как на спектакль. — Поздно, Уен, — тихо сказал он. — Всё поздно. Ты убил нас тогда. Своей изменой. Своими словами. Помнишь? «Ты меня душил». Я помню каждое твоё слово. Они во мне до сих пор. Лицо Уена исказилось такой мукой, такой реальной, физической болью, что, казалось, ещё немного — и он рухнет на колени. — Я знаю! — выкрикнул он. — Чёрт возьми, Хонджун, я знаю, что виноват! Я знаю, что сказал тогда непростительные, чудовищные вещи! Я был трусом! Я испугался своей же грязи, своей же вины и попытался переложить её на тебя! Но я каждый день, каждую ночь с тех пор живу с этим! Я не сплю, я не ем, я вижу твоё лицо в тот момент, когда ты уходил, и оно меня убивает! Ты думаешь, я не понимаю, что сделал? Ты думаешь, мне легко? Я потерял всё! Тебя, нашу жизнь, себя самого! Голос его сорвался, и Хонджун увидел то, чего никогда не видел раньше — слёзы в глазах Уена. Настоящие слёзы. — Но я не поэтому тебя искал, — продолжил Уен, и его голос дрожал, ломался. — Не чтобы оправдаться. Я хотел… я хотел умолять тебя о прощении. Я хотел сказать тебе, что готов на всё. На любую терапию, на любые условия, на то, чтобы годами доказывать тебе, что я могу измениться. Я хотел вернуть тебя. Потому что без тебя… без тебя я пустой, Хонджун. Ты был единственным настоящим в моей жизни. Я всё ещё люблю тебя. Моё сердце болит — физически болит — потому что я так поступил с тобой. Болит потому что я потерял тебя. Ты даже не представляешь, каково это — просыпаться каждый день и знать, что ты сам, своими руками, уничтожил единственное хорошее, что у тебя было. Хонджун молчал. В горле стоял огромный, колючий ком. Он смотрел на этого раздавленного человека и видел не монстра, не предателя, а просто… сломленного человека. Того, кого когда-то любил. И эта любовь, давно похороненная, вдруг отозвалась где-то в самой глубине — не надеждой, нет, просто эхом боли. — Но теперь я вижу, — горько усмехнулся Уен, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, — что опоздал. Ты уже не мой. Ты… его. Он помолчал, собираясь с силами. А потом начал говорить то, что должно было прозвучать как бомба. — Знаешь, — голос Уена стал тише, но в нём появилась новая, опасная интонация. — Я много думал об этом. Обо всём, что произошло. И знаешь, что я понял? Сан… он ведь всегда был рядом. Всегда. Помнишь, как мы познакомились? Через него. Он привёл тебя тогда после школы погулять в парке. Он всегда находил повод быть поблизости. Я ещё тогда, в самом начале, замечал, как он на тебя смотрит. С такой… тихой, голодной тоской. Как смотрят на картину в музее, которую нельзя трогать руками, но ужасно хочется. Хонджун вздрогнул. Эти слова попали в какую-то потаённую струну. — Он был влюблён в тебя все эти годы, — продолжил Уен, и каждое его слово падало, как камень в тихую воду. — Я видел это. Другие, может, не замечали, а я видел. Потому что сам был таким же. Я знаю этот взгляд. Он просто ждал. Ждал удобного момента, трещины, слабины. Чтобы влезть и забрать своё. — Это неправда, — прошептал Хонджун, но голос его звучал неуверенно. — Неправда? — Уен горько усмехнулся. — Тогда ответь мне, Хонджун. В тот день, когда всё случилось… кто был первым, кому ты позвонил? Не родителям, не друзьям. Ему. Сану. Почему? Потому что он уже был встроен в твою жизнь как спасательный круг. Как вариант «Б». Как запасной аэродром. И он мгновенно примчался. Забрал тебя. Увёз в другую страну. Создал вокруг тебя мир, где есть только он. Каждое слово било точно в цель. Хонджун вспомнил тот день. Свою панику. Звонок Сану. Его мгновенный приезд. Заботу. Бангкок. — Он ни разу не спросил тебя, хочешь ли ты вернуться? — продолжал Уен, видя его замешательство. — Ни разу не предложил тебе разобраться с прошлым, поговорить со мной, закрыть гештальт? Он просто держал тебя там, в этом своём Бангкоке, как в золотой клетке. Подкармливал заботой, лаской, вниманием. Чтобы ты забыл, что есть другой мир. Другие люди. Другая правда. — Он заботился обо мне, — выдохнул Хонджун, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Заботился? Или приручал? — Уен шагнул ближе, понизив голос до интимного шёпота. — Подумай, Хонджун. Вспомни. Он когда-нибудь говорил тебе, что любит тебя, пока ты был слаб? Или дождался, пока ты встанешь на ноги? Он когда-нибудь давал тебе возможность выбора? Реального выбора — остаться с ним или попробовать разобраться в прошлом? Хонджун молчал. И в этом молчании всплыло воспоминание. Те месяцы в Бангкоке, когда он, обессиленный, лежал на диване и сквозь пелену апатии спрашивал Сана: — Он… Уен… он ищет меня? Ты что-нибудь знаешь? И Сан, с каменным лицом, глядя куда-то в сторону, ответил тогда коротко и жёстко: — Нет. Не ищет. И тебе не стоит о нём думать. Хонджун тогда принял это как данность. Как ещё одно доказательство, что Уену плевать. Но сейчас, после слов Уена, эта сцена всплыла с новой, пугающей остротой. Я звонил ему. Умолял. А он сказал… — Он сказал тебе, что я не ищу тебя, да? — тихо спросил Уен, читая ответ по лицу Хонджуна. — Он сказал, что мне плевать? Что я забыл тебя и живу дальше? Хонджун не ответил. Но его молчание было громче любых слов. — Я звонил ему, Хонджун, — голос Уена дрожал от сдерживаемых эмоций. — Я умолял его дать мне поговорить с тобой. Всего минуту. Чтобы я мог извиниться, объяснить, умолять о прощении. Знаешь, что он ответил? Он сказал: «Больше никогда не звони. Ты сделал достаточно. ». Он отрезал меня от тебя. Полностью. Чтобы ты никогда не услышал мою сторону. Чтобы я навсегда остался в твоей голове монстром, а он — спасителем. Мир вокруг Хонджуна покачнулся. Это было слишком. Слишком много информации. Слишком много правды, которая не укладывалась в ту картину, которую он носил в себе все эти месяцы. — Зачем ему это было нужно? — продолжал Уен. — Если он действительно заботился о тебе — почему не дал тебе шанс услышать меня? Почему не позволил тебе самой решить, хочешь ты меня видеть или нет? Потому что он боялся, Хонджун. Боялся, что если я скажу тебе правду, если ты увидишь моё раскаяние, если ты поймёшь, что я люблю тебя и готов на всё… ты можешь выбрать не его. А он не мог этого допустить. Он ждал слишком долго. Хонджун почувствовал, как земля уходит из-под ног. Каждое слово Уена ложилось на какую-то потаённую, невысказанную тревогу, что жила в нём все эти месяцы. Сан действительно никогда не спрашивал. Никогда не предлагал вернуться. Никогда не упоминал Уена, кроме как с презрением. Он просто… строил вокруг них мир, где прошлое не имело права голоса. — Знаешь, что самое страшное в таких, как он? — голос Уена стал почти ласковым, сочувствующим. — Они не осознают, что делают зло. Они искренне верят, что любят. Но их любовь — это клетка. Это желание обладать, защитить, спрятать от всего мира. Чтобы ты принадлежал только им. Чтобы ты видел только их. Слышал только их. — Нет, — прошептал Хонджун, но это прозвучало жалко, безжизненно. — Посмотри на себя, — Уен обвёл рукой пространство вокруг. — Ты в Сеуле. В городе, где прошла твоя жизнь. И ты здесь с ним. Он привёз тебя сюда не для того, чтобы ты встретился с прошлым. А потому что ему нужно было быть здесь по работе. Ты просто приложение. Чемодан, который он взял с собой. — Прекрати, — голос Хонджуна дрогнул. — Я прекращу, — кивнул Уен. — Но сначала ответь мне на один вопрос. Только честно. Ты хоть раз за эти месяцы чувствовал себя с ним… свободным? Не защищённым, не любимым, не спасённым. А именно свободным? Способным сделать выбор, который ему не понравится? Способным уйти, если захочешь? Хонджун открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает. Действительно не знает. Защищённость и свобода — это одно и то же? Любовь и клетка — они могут выглядеть одинаково? Он вспомнил все эти месяцы — тёплые, безопасные, полные заботы. И вдруг с ужасающей ясностью осознал: за всё это время он ни разу не сделал ничего, что могло бы Сану не понравиться. Ни разу не пошёл против его воли. Ни разу даже не подумал об этом. Потому что всё, что Сан хотел, казалось правильным. Но выбор… выбора у него не было. Выбор делали за него. — Я не буду тебя больше задерживать, — тихо сказал Уен. — Но если захочешь поговорить, узнать мою сторону, услышать, что я действительно чувствую… я буду ждать. Через два дня. В том кафе, помнишь? В Самчхон-доне. Где мы сидели по воскресеньям после парка. С двух часов. Я буду ждать столько, сколько нужно. До вечера. До ночи. До бесконечности. — Он сделал паузу, и в его глазах снова блеснули слёзы. — Просто дай мне шанс. Один шанс. А потом, если захочешь, можешь уйти навсегда, и я больше никогда тебя не потревожу. Клянусь. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. А Хонджун остался стоять, вцепившись в коробку с пастелью, чувствуя, как земля уходит из-под ног. --- Он не помнил, как добрался до квартиры. Подъём в лифте, коридор, дверь — всё было смазано, как в кошмарном сне. Он вошёл внутрь, прислонился к закрытой двери и медленно сполз на пол. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, вырвалась наружу, сотрясая всё тело. Его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Зубы стучали. Слова Уена звенели в голове, как набат. «Он был влюблён в тебя все эти годы». — Да, Сан всегда был рядом. Всегда помогал. Никогда не требовал ничего взамен. Но почему? «Он только и ждал удобного момента». — Он забрал меня в тот же день. Увёз в другую страну. Не спросив, хочу ли я. «Он создал мир, где есть только он». — В Бангкоке у меня были только он и работа. Ни друзей, ни знакомых. Только Сан. И я был счастлив. Но была ли это настоящая жизнь? «Он никогда не спрашивал, хочешь ли ты вернуться». — Ни разу. Ни одного вопроса о прошлом, о том, хочу ли я разобраться, закрыть эту главу. «Я звонил ему. Умолял. А он сказал — больше никогда не звони». — Эта мысль жгла сильнее всего. Сан отрезал его от прошлого. От возможности услышать другую сторону. От выбора. «Ты чувствуешь себя с ним свободным?» Хонджун зарылся лицом в ладони. Свободным? Что это вообще значит? С Саном он чувствовал себя в безопасности. Впервые в жизни. В безопасности, защищённости, любви. Но свобода… Свобода — это когда можно уйти и знать, что тебя не осудят? Свобода — это когда тебя любят не потому, что ты слаб и нуждаешься в спасении, а потому что ты — это ты? «Их любовь — это клетка. Это желание обладать, защитить, спрятать от всего мира». — Нет, — прошептал Хонджун в пустоту. — Сан не такой. Он не такой. Но перед глазами вставали картины: как Сан заботливо укутывает его пледом, как приносит еду, как проверяет, выпил ли он воду. Как он смотрит — тем самым взглядом, полным нежности и… собственничества? Раньше это казалось любовью. Теперь, после слов Уена, это виделось иначе. Как контроль, замаскированный под заботу. «Чтобы ты принадлежал только им». А ведь это правда. Сан никогда не поощрял его старых знакомств. Ни разу не предложил связаться с кем-то из прошлой жизни. Он просто создал вокруг них двоих кокон, такой плотный, что внешний мир перестал существовать. И Хонджун был счастлив в этом коконе. Но сейчас, впервые, он задал себе вопрос: а была ли это настоящая жизнь? Или просто красивая, уютная клетка? «Ты никогда не был для него равным. Ты всегда был спасённым. А спасённые не могут быть свободными. Они вечно в долгу». Хонджун вспомнил все те разы, когда Сан принимал за него решения. Когда мягко, но настойчиво направлял его жизнь в нужное русло. Когда выбирал, что для него лучше. И он всегда был благодарен. Всегда чувствовал себя в безопасности. Но сейчас эта безопасность показалась ему… душной. Он поднялся с пола, чувствуя себя разбитым, грязным. Он зашёл в ванную, включил воду и встал под душ, не раздеваясь. Горячие струи обжигали кожу через ткань свитера. Он стоял так, пока вода не пропитала всё, потом с трудом стащил с себя мокрую одежду и упал на дно душевой кабины, подставив лицо под почти кипяток. Он мылся долго, яростно, пытаясь стереть с себя не только уличную грязь, но и слова Уена. Но они не смывались. Они въелись внутрь, как чернильное пятно, расползаясь, проникая в каждую клетку. После душа он завернулся в самый большой, самый мягкий халат Сана — тот пах им, безопасностью и любовью — и повалился на кровать. Уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить внутренний диалог, но он только нарастал. «Ты его проект по восстановлению». Нет. «Когда ремонт закончится, он потеряет интерес». Неправда. «Он держал тебя при себе, как ценную, хрупкую вещь». Замолчи. «Посмотри правде в глаза: ты никогда не был для него равным. Ты всегда был спасённым. А спасённые не могут быть свободными. Они вечно в долгу». Хонджун застонал вслух, зажимая уши ладонями. Но голос Уена звучал внутри, не снаружи. Он был уже частью его. Он лежал так, пока за окном не начало смеркаться. Серый свет сменился синими сумерками, а потом чёрной ночью. Он не включил свет. Лежал в темноте, слушая, как тикают часы, и чувствовал, как яд сомнения разъедает изнутри всё то хорошее, что было построено за эти месяцы. «Ты хоть раз чувствовал себя с ним свободным?» Ответа не было. Потому что он не знал. --- Щелчок замка прозвучал как выстрел. Хонджун вздрогнул, но не пошевелился. Шаги в прихожей. Звук снимаемого пальто. Пауза. — Котёнок? — голос Сана донёсся из гостиной. Усталый, но тёплый. Потом шаги приблизились к спальне. Дверь приоткрылась, полоска света ворвалась в темноту, выхватив его силуэт на кровати. — Ты чего так рано лёг? Всё в порядке? Хонджун заставил себя перевернуться. Сан стоял на пороге, всё ещё в рубашке и брюках, галстук ослаблен. Его лицо было измождённым после долгого дня, но глаза, как всегда, искали его, беспокоились. — Голова болит, — прошептал Хонджун. Это была правда. Голова раскалывалась от противоречий. Сан замер. Его взгляд, всегда такой внимательный, просканировал Хонджуна — мокрые волосы, неестественную бледность, тени под глазами, пальцы, вцепившиеся в халат. Это был не просто приступ мигрени. — Голова, — повторил Сан тихо. Он вошёл, присел на край кровати. Не стал сразу касаться. — Что-то случилось? — Нет. Просто устал. Ложь далась тяжело, горло сжалось. Сан молчал. Смотрел на него, и в его глазах плескалась буря — беспокойство, желание помочь, страх нарушить границы. Он протянул руку, медленно, давая время отпрянуть, и положил ладонь на лоб Хонджуна. — Температуры вроде нет. Таблетку выпьешь? Хонджун кивнул, не в силах выдержать этот взгляд. Если бы это была игра… то Сан был гениальным актёром. Каждая морщинка заботы казалась абсолютно искренней. Но теперь даже эта искренность вызывала сомнение. Что, если это просто часть роли? Сан вышел и вернулся с таблеткой и водой. Помог сесть, поднёс стакан к губам. Его пальцы коснулись подбородка Хонджуна — лёгкое, бережное прикосновение. Хонджун выпил, глотая вместе с водой комок слёз. — Я приготовил ужин, — тихо сказал Сан, забирая стакан. — Суп том-ям. Ты любишь. Но если не хочешь, не надо. — Я попробую. Они ели молча. Звук ложек о керамику был невыносимо громким. Хонджун чувствовал на себе взгляд Сана, но не поднимал глаз. Съел три ложки и отставил чашку. — Не вкусно? — в голосе Сана прозвучала лёгкая обида. Он старался. — Вкусно. Просто голова. Сан вздохнул. Длинно, устало. Отодвинул свою чашку. — Хонджун. Посмотри на меня. Тот медленно поднял голову. Глаза Сана были тёмными, серьёзными. — Что случилось на самом деле? Ты… ты будто за тысячу километров. И не просто болит голова. Ты отстранился. Я чувствую это. — Ничего не случилось. Сан смотрел на него ещё несколько секунд. В его глазах мелькнуло что-то — боль? разочарование? — но он ничего не сказал. Потом резко встал, взял чашки и отнёс к раковине. Стоял к нему спиной, плечи напряжены до предела. — Хорошо, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Не говори. Я не буду давить. Я обещал тебе, что не буду. — Пауза. — Но знай… что бы это ни было, кого бы ты ни встретил сегодня, какие бы слова ни услышал… я здесь. Я всегда здесь. И это не изменится. Никогда. Он вымыл чашки с какой-то ожесточённой тщательностью, вытер руки, повесил полотенце на место. Вернулся к столу, но не сел. — Я пойду поработаю ещё немного в кабинете. Ложись, отдыхай. Если станет хуже — разбуди меня. Не терпи. Хорошо? Он наклонился, поцеловал Хонджуна в макушку. Быстро, сухо, почти ритуально. Его губы были тёплыми, дыхание — знакомым, родным. Но Хонджуну в этот момент это привычное, любимое прикосновение показалось… чужим. Как будто между ними действительно выросла невидимая, но осязаемая стена. Стена из невысказанных вопросов, из яда сомнений и страха перед правдой. Сан ушёл в кабинет, бесшумно прикрыв за собой дверь. Хонджун остался один. Он подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Внизу пылал огнями ночной Сеул. Тот самый город, где жил Уен. Где прозвучали те слова. И где теперь, в этой стеклянной башне, рушилось что-то хрупкое и бесценное. «Ты никогда не был для него равным». Слёзы потекли по щекам. Тихие, беззвучные. Он плакал не от боли в голове. Он плакал от страха. От страха, что Уен был прав. И от ещё большего, леденящего ужаса — что он был не прав, а Хонджун сейчас, своими подозрениями, своим молчанием, убивает единственное настоящее, что у него осталось. За его спиной, за закрытой дверью кабинета, Сан сидел в темноте, уставившись в чёрный экран своего ноутбука. Его лицо было жёстким, как каменная маска, а в кулаках, лежащих на столе, белели костяшки. Он не знал, что случилось. Не знал, кого встретил Хонджун. Но он чувствовал. Чувствовал каждой клеткой своего тела, что в их хрупкий мир проникло что-то чужеродное и ядовитое. Что-то, что заставило его котёнка, его спасённого, его любимого смотреть на него чужими, полными боли и подозрения глазами. И самое ужасное, самое невыносимое было то, что Хонджун не пускал его внутрь этой боли. Впервые за все эти месяцы Хонджун снова возвёл между ними стену. И Сан не знал, как через неё перебраться, не разбив при этом всё вдребезги. Не ранив его ещё сильнее.