За день до счастья…

Солнце пробивалось сквозь щели между тяжёлыми шторами не лучами, а жидким, тёплым золотом, которое медленно заливало комнату, выхватывая из полумрака интимные детали: изгиб плеча под шёлковым одеялом, беспорядочные пряди чёрных волос на белой подушке, ресницы, отбрасывающие крошечные тени на щёку, бледную кожу, хранящую следы прошедшей ночи. Сан проснулся не от света, а от ощущения. Тепло, прижатое к его боку, дышащее ровно и глубоко. Он не открывал глаз сразу, позволив сознанию медленно всплывать из глубин сна, как дайвер — к поверхности, сквозь толщу тёплой, непрозрачной воды. Первым делом он проверил внутренний барометр: напряжение вчерашнего вечера, та ледяная, почти осязаемая стена, что выросла между ними после его возвращения, — куда оно делось? Растворилось ли в ночной близости или только затаилось, придавленное тяжестью тел и страсти? В памяти всплыли обрывочные, жаркие кадры: диван, сброшенная на пол одежда, хриплые стоны, вес другого тела, полная, всепоглощающая близость. И после — тишина, неловкая, повисшая в воздухе, но уже без той колючей отстранённости, что разделяла их последние дни. Хонджун уснул, прижавшись к нему, как раньше, но сцепление его пальцев на руке Сана было болезненно крепким, почти судорожным, словно он боялся, что его отнимут, что он исчезнет, растворится в утреннем свете. Сан осторожно приоткрыл глаза, повернул голову. Хонджун спал лицом к нему. Луч солнца, пробившись сквозь узкую щель, упал прямо на его лицо, заставив золотиться ресницы и мягкий, едва заметный пушок на скулах. Его губы были слегка приоткрыты, дыхание ровное, безмятежное. На его шее, чуть ниже линии челюсти, там, где кожа особенно тонкая и уязвимая, темнел свежий, яркий засос. Метка. Свидетельство вчерашней бури. При виде его у Сана в груди что-то сладко и болезненно сжалось — сложная, неразложимая на составляющие смесь собственнического удовлетворения и щемящей, почти непереносимой нежности. Он знал, что вчерашнее было не просто страстью. В ней была отчаянная, почти яростная нота, будто Хонджун что-то доказывал — себе? ему? каким-то невидимым призракам? — будто сражался с невидимым противником в ожесточённой битве. И Сан позволил себе быть оружием в этой борьбе. Позволил сорваться с цепи, отпустить тот жёсткий внутренний контроль, который держал годами, чтобы дать ему то доказательство, в котором он, видимо, так отчаянно нуждался. Но вопрос оставался. Кто был этот противник? И почему он вернулся именно сейчас? Сан не стал двигаться, боясь нарушить этот хрупкий, только что восстановленный мир. Просто смотрел. Изучал знакомые до последней чёрточки черты, как будто видел их впервые, как будто пытался прочитать между строк новую, неизвестную историю. Как тонко вырезаны брови, как изящна линия носа, как пухлая нижняя губа выдаёт что-то по-детски беззащитное даже во сне. Этот человек, такой хрупкий на вид, такой, казалось бы, ломкий, выдержал крушение целого мира. Своего мира. И теперь, как феникс, медленно, мучительно возрождался из пепла. И он, Сан, был свидетелем. Хранителем этого огня. Но имеет ли хранитель право знать, что именно сейчас грозит погасить это пламя? Длинные ресницы Хонджуна дрогнули, потом медленно, сонно поднялись. Карие глаза, затуманенные сном, были беззащитны и ясны, как у проснувшегося ребёнка. Они встретились с глазами Сана, и в них не было ни вчерашней стены, ни того тёмного, отчаянного вызова, что горел в них вечером. Было лишь тёплое, сонное узнавание и… стеснение? Да, лёгкий, едва уловимый румянец тронул его скулы, заливая нежным румянцем. — Доброе утро, котёнок, — прошептал Сан, его голос был низким, хриплым от сна, от долгого молчания. Он не спросил «как ты?». Спросил иначе, вложив в два коротких слова весь невысказанный, огромный вопрос: Ты всё ещё здесь? Со мной? Вместе? Тот же, что и вчера утром, до всего этого? Хонджун поморгался, словно прогоняя последние остатки сна, приходя в себя, собирая разбегающиеся мысли. Его губы дрогнули в едва уловимой, неуверенной улыбке, похожей на первый робкий луч после долгой ночи. — Я… хорошо, — выдохнул он. Голос был сиплым, сорванным, и это напомнило им обоим, отчего он мог быть таким. Румянец на щеках Хонджуна усилился, заливая шею, прячась под воротник. Он потянулся, сладко, по-кошачьи, и одеяло сползло, обнажив его плечо и ещё один лиловый, сочный след — на ключице, там, где кожа особенно нежная. Сан не удержался. Протянул руку и кончиком пальца, с невероятной, почти боязливой осторожностью, провёл по этому пятну, по этой отметине, оставленной им самим в минуту потери контроля. Хонджун вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, на долю секунды прижался к его пальцу, как котёнок, ищущий ласки. Его глаза, встретившись с глазами Сана, стали темнее, глубокими, как омут. — Удивительно, — тихо сказал Хонджун, глядя куда-то в область его груди, избегая прямого взгляда. — Что удивительно? — Сан погладил большим пальцем его скулу, невесомо, едва касаясь. — Как такая… гора мышц, — Хонджун сделал неопределённый жест рукой, обводя его плечо, бицепс, грудь, — может быть таким… бережным. И нежным. Слова были сказаны так тихо, что их почти не было слышно, они скорее угадывались по движению губ. Но для Сана они прозвучали громче любого крика, любого признания в любви. Его сердце сделало в груди сильный, болезненный, почти счастливый толчок. Это было прощение. Это было принятие. Не только его силы, но и его нежности. Всех его граней, которые он показывал только ему, только в эти минуты абсолютной, ничем не защищённой близости. — Только с тобой, — честно ответил Сан. Он не умел лгать, особенно в такие моменты, когда кожа к коже, когда сердце бьётся в унисон. — Только для тебя. Ни для кого другого. Хонджун задержал на нём долгий, изучающий взгляд. И в его глазах что-то дрогнуло, растаяло, уступив место теплу, которое стало медленно разливаться по всему телу Сана, как горячий, сладкий чай по замёрзшим жилам. Молча, не говоря ни слова, Хонджун приподнялся на локте и наклонился. Его губы коснулись губ Сана — сначала просто, почти невинно, пробуя на вкус. Потом приоткрылись, приглашая, впуская. Сан ответил немедленно, но не напором, не требованием, а благодарностью. Глубокой, почти религиозной. Этот поцелуй был не похож на вчерашние, полные огня, отчаяния и животной борьбы. Он был медленным, сладким, исследовательским. Как будто они заново узнавали вкус друг друга после долгой, мучительной разлуки. Хонджун воровал его дыхание, его губы были мягкими, чуть липкими от сна, и невероятно, пьяняще сладкими. Он прижимался ближе, всем телом, и Сан чувствовал, как этот тонкий, горячий стан прижимается к его боку, как рука Хонджуна легла ему на грудь, ладонью прямо над сердцем, словно проверяя, бьётся ли оно для него. Они целовались так долго, пока не закончился воздух, пока солнце не поднялось выше и не осветило комнату полностью, прогнав последние тени. Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно, часто, как после долгого бега. Сан прижал лоб ко лбу Хонджуна, закрыв глаза, просто чувствуя это — близость, тепло, пульс под его ладонью на своей груди, биение жизни. — Точно всё в порядке? — переспросил он шёпотом, его губы шевелились у самых губ Хонджуна, почти касаясь их. Ему нужно было быть уверенным. До конца. До донышка. Хонджун сделал паузу. Длинную, слишком длинную. Сан почувствовал, как под его ладонью, прижатой к груди, сердце Хонджуна на миг замерло, а потом забилось чаще, тревожнее. Тревога, острая и холодная, как лезвие ножа, кольнула его под рёбра. — Что такое, котёнок? — спросил он, уже не скрывая волнения, отстранившись, чтобы видеть его лицо, чтобы прочитать ответ в его глазах. И тогда Хонджун улыбнулся. Не той неуверенной, робкой улыбкой, что была раньше. А озорной, лукавой, почти дерзкой, от которой в уголках его глаз собрались лучики мелких, счастливых морщинок. Глаза заблестели чистым, безудержным озорством, пряча за собой что-то, что Сан не мог, не успевал уловить. — Ну, если честно… — начал он, нарочито медленно, растягивая слова, играя с паузой. — Что? — Сан не выдержал, его нервы, и без того натянутые до предела последними днями, сдали. — Я хочу утренний секс, — выпалил Хонджун и тут же фыркнул сдавленным, счастливым, немного нервным смешком, пряча пылающее лицо в его шею, в тепло, в знакомый запах. Облегчение, хлынувшее на Сана, было таким мощным, таким всепоглощающим, что на секунду у него потемнело в глазах. А потом его накрыло волной чего-то другого — горячего, плотного, мгновенно отозвавшегося во всём теле, в каждой клетке. Он засмеялся сам — низко, грудным, почти неконтролируемым смехом, в котором звучало и избавление от ледяной тревоги, и вспыхнувшее с новой силой желание. — Ах ты… маленький провокатор, — прошептал он, и его руки, лежавшие до этого почти неподвижно, ожили, задвигались. Одна вцепилась в мягкие, спутанные волосы Хонджуна, не больно, но властно, мягко оттянув его голову назад, чтобы снова поймать его губы, теперь уже не вопросительные, а ждущие. Другая скользнула под одеяло, нашла тёплый, гибкий бок, провела по нему ладонью, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как вздрагивает кожа, до талии, ниже, к позвоночнику, к той соблазнительной впадине на пояснице, где так удобно было держать, прижимая к себе. Поцелуй сразу стал другим. Из нежного, исследовательского он превратился во властный, требовательный. Сан выплёскивал в него свою лёгкую панику, свою невысказанную радость от того, что тревога оказалась ложной, своё проснувшееся желание, густое, как мёд. Он кусал его губы, заставляя Хонджуна открыть рот шире, его язык жадно исследовал каждый миллиметр, пока тот не застонал у него во рту — сладко, покорно и в то же время требовательно. Одеяло было сброшено одним резким, нетерпеливым движением. Утренний свет, теперь яркий и откровенный, бесстыдный, залил их обнажённые тела, не оставляя места для теней, для укрытий. Хонджун ахнул от внезапной прохлады, но тут же его согрело прикосновение Сана — уже не одной руки, а двух, скользящих по его рёбрам, по плоскому животу, по груди. Сан покрывал его поцелуями, но уже не только губы. Его рот опускался ниже: шея, где под тонкой кожей бился частый, испуганно-счастливый пульс, ключица с её свежим лиловым синяком (он лизнул его, почувствовав солоноватый привкус кожи и то, как Хонджун вздрагивает всем телом), грудь. Он взял один из его сосков в рот, обхватив его горячими губами, провёл языком по напряжённой, твёрдой от возбуждения плоти, потом легонько прикусил, чувствуя, как тот затвердел ещё сильнее. Хонджун вскрикнул, выгнувшись ему навстречу, его пальцы впились в простыни, комкая их. — Сан… — это было не имя, это был стон, мольба, полная сладкого нетерпения. Но Сан не торопился. Вчера была буря, катарсис, очищение огнём. Сегодня было… празднование. Торжество жизни. Наслаждение каждой секундой, каждой реакцией, каждым звуком. Его губы и язык выписывали сложные, замысловатые узоры на коже Хонджуна, спускались по животу, к тому самому чувствительному месту у его пупка, обводили его, дразня. Хонджун ёрзал, его бёдра непроизвольно дёргались, когда дыхание Сана обжигало кожу всё ниже и ниже. Он был полностью открыт, полностью беспомощен под этим внимательным, жадным, неторопливым изучением, и это, казалось, сводило его с ума ещё больше. — Пожалуйста… — выдохнул он, уже почти плача от перенапряжения, от переполнявших его ощущений. Сан поднял на него взгляд. Его собственное дыхание было тяжёлым, рваным, лицо раскраснелось, в глазах горело тёмное, неутолённое пламя. — Чего ты хочешь, котёнок? — его голос был хриплым, низким, вибрирующим. — Скажи. Скажи мне словами. — Тебя. Всего. Сейчас. — слова срывались с губ Хонджуна путаным, бессвязным потоком, в котором, однако, не осталось места для сомнений. Это было всё, что нужно было услышать Сану. Он двинулся вверх, покрывая тело Хонджуна своим, чувствуя, как каждый мускул того трепещет под ним в сладком ожидании. Их возбуждения соприкоснулись, и оба застонали от этого грубого, невыносимо сладкого трения, от которого искры летели из глаз. Сан захватил его губы в ещё один поцелуй, глубокий и влажный, в то время как его рука скользнула между их тел, обхватила их обоих вместе, сжимая в один горячий, пульсирующий, живой узел. Хонджун закричал прямо ему в рот, его бёдра дёрнулись в беспомощном, инстинктивном толчке. — Нет, не так, — прошептал Сан, отрываясь на миллиметр, заставляя себя остановиться. — Не спеши. Сегодня… мы никуда не торопимся. Сегодня я хочу тебя чувствовать. Каждую секунду. Он отпустил их, к разочарованному, почти обиженному стону Хонджуна, и потянулся к прикроватной тумбочке. Звук открывающегося флакона с лубрикантом был громким, отчётливым в тишине комнаты, нарушаемой только их сбивчивым дыханием. Холодная жидкость на его пальцах заставила Хонджуна вздрогнуть, когда те коснулись самого чувствительного места. — Расслабься, — бархатный голос Сана звучал прямо у его уха, горячее дыхание щекотало кожу, пока его пальцы, медленные и уверенные, наносили смазку, готовили его, растягивали. — Дай мне… дай мне насладиться тобой. Всей тобой. Каждым твоим сантиметром. И он наслаждался. Его пальцы не просто готовили — они исследовали, ласкали изнутри, находили каждую чувствительную точку, каждую складочку, доводя Хонджуна до исступления и отводя назад, снова и снова, пока тот не начал тихо поскуливать, почти рыдать от переизбытка ощущений, его тело покрылось тонкой, блестящей на солнце плёнкой пота. Он был полностью в его власти, и эта власть была не тиранией, не игрой, а высшей формой заботы, которую только можно себе представить. Сан знал его тело лучше, чем он сам, и использовал это знание не для подчинения, а для того, чтобы вознести его на небывалую высоту. Когда он наконец ввёл первый палец, Хонджун выдохнул длинно и прерывисто, почти всхлипнув, его внутренние мышцы судорожно сжались, а потом медленно, с явным усилием, расслабились, приняв его, впустив. Сан замер, наблюдая за его лицом, ловя каждую эмоцию, целуя его мокрые веки, солёные скулы, дрожащие уголки губ. — Хорошо? — спросил он шёпотом, боясь спугнуть момент. — Да… больше… — был сдавленный, хриплый ответ. Второй палец. Растяжение, лёгкое, быстро проходящее жжение, немедленно растворяющееся в волнах ослепительного удовольствия, когда Сан снова нажал туда, в самую сердцевину. Хонджун закричал, заархивившись, выгнувшись мостом, его крик был чистым и нестеснённым, эхом разнёсся по спальне, отражаясь от стен. Он был невероятно, пугающе красив в своей потерянности, в полной, абсолютной отдаче. Его руки беспомощно цеплялись за плечи Сана, оставляя красные полосы, его ноги были широко раздвинуты, колени дрожали мелкой дрожью. — Теперь… пожалуйста, Сан, я не могу больше… — он умолял, и в его голосе не осталось ничего, кроме чистой, животной, всепоглощающей нужды. Сан кивнул, его собственное терпение, его железный контроль, был на пределе, на грани срыва. Он убрал пальцы, нанёс лубрикант на себя, его движения были резкими, почти грубыми от нетерпения. Потом он снова навис над Хонджуном, взял его бёдра в свои широкие ладони, приподнял, устроив поудобнее, раскрывая для себя. Их взгляды встретились. В глазах Хонджуна, тёмных, расширенных, не было ни тени страха. Было только бездонное доверие. Жгучее ожидание. И любовь — такая явная, такая неприкрытая, что у Сана перехватило дыхание. — Смотри на меня, — снова приказал Сан, и его голос дрогнул, предательски сорвался. И он вошёл. Медленно. Бесконечно медленно. Миллиметр за мучительным миллиметром, давая телу под ним привыкнуть к каждому сантиметру себя, заполняя его собой, своей плотью, своим жаром. Это было иное, чем вчера. Вчера было слияние двух ураганов, взрыв, разрушение старого мира. Сегодня было… наполнение. Сотворение нового. Неспешное, неумолимое, тотальное. Хонджун закатил глаза, его рот приоткрылся в беззвучном крике, когда Сан полностью погрузился в него, до самого основания. Остановился. Замер. Дышал, чувствуя, как горячая, тугая, живая плоть обхватывает его, пульсирует вокруг, сжимается в сладком ритме. — Боже… ты… — Сан не смог закончить. Слов не было. Было только это невероятное, overwhelming ощущение полноты, единства, дома. Он наклонился, поцеловал его — в губы, в щёку, в мокрый висок, в закрытые веки. Этот поцелуй был полон немого, бессловесного благоговения. Потом он начал двигаться. И это не было яростным, неистовым натиском вчерашней ночи. Это было глубокое, ритмичное, бесконечно сладостное скольжение. Каждый толчок был выверен, чтобы доставить максимальное, ослепительное удовольствие им обоим. Каждый отход — мучительно сладким ожиданием следующего. Они нашли общий ритм быстро — неспешный, тягучий, как утренний мёд, но невероятно плотный, глубокий, пронизывающий. Звуки были приглушёнными, интимными, предназначенными только для них двоих: сдавленные, рвущиеся из груди стоны, шёпот имён, сорванных, бессвязных, влажный звук их тел, сливающихся и разъединяющихся в этом медленном, совершенном танце. Солнечный свет играл на их влажной, блестящей коже, выделяя каждый напряжённый мускул на теле Сана, когда он двигался, каждый изящный изгиб позвоночника Хонджуна, когда тот выгибался ему навстречу. Сан менял угол, глубину, скорость, внимательно, как учёный, наблюдая, как лицо под ним меняется, как на нём отражается сложный, многослойный калейдоскоп ощущений. Он опустился на локти, чтобы быть ближе, чтобы чувствовать его дыхание на своей коже, чтобы целовать его шепчущие что-то бессвязное, нежное, отчаянное губы. Их тела были слиты не только в точке соединения, а везде, каждой клеткой: грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Пот тёк по ним ручьями, смешиваясь, делая кожу скользкой, горячей, ещё более чувствительной к каждому движению. Руки Хонджуна исследовали его спину, плечи, ягодицы, сжимали их, подталкивая, требуя больше, глубже, сильнее. Он был не пассивным получателем, а активным, страстным участником. И это, возможно, сводило Сана с ума больше всего. Видеть, как его котёнок, обычно такой робкий, зажатый, неуверенный в себе, сейчас требовал, хватал, наслаждался каждой секундой, каждой клеткой своего тела. Когда нарастающее, невыносимое напряжение достигло пика, Сан одной рукой обхватил возбуждение Хонджуна, идеально синхронизируя движения ладони с ритмом своих бёдер. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Хонджун закричал — длинно, высоко, нечленораздельно. Его внутренние мышцы сжались вокруг члена Сана судорожно, пульсируя, почти болезненно, выжимая из него низкий, хриплый, звериный рёв. Белый, ослепительный свет вспыхнул у него за веками, разрывая сознание на части, когда его собственное семя горячими, густыми полосами выплеснулось между их тел, пачкая животы. Конвульсии Хонджуна продлили его собственный оргазм, сделав его бесконечным, невыносимо сладким, выворачивающим наизнанку. Он рухнул на него сверху, уже не в силах держать свой вес, захлёбываясь воздухом, чувствуя, как его тело всё ещё бьётся в последних мелких, затухающих судорогах. Они лежали так, сплетённые, мокрые, обессиленные, дышащие на разрыв лёгких. Запах секса, пота, их тел и ещё чего-то неуловимого, интимного, висел в горячем воздухе, смешиваясь с запахом свежего постельного белья и утреннего света, залившего комнату. Сан чувствовал, как сердце Хонджуна бьётся где-то под его рёбрами — бешено, как у пойманной птицы, медленно, постепенно, успокаиваясь, входя в нормальный ритм. Он попытался откатиться, чтобы не давить на него всей тяжестью, но Хонджун слабо, но настойчиво обнял его за шею, удерживая на месте. — Не уходи, — прошептал он, и его голос был таким тихим, разбитым, таким уязвимым, что Сан тут же замер, боясь пошевелиться. — Я никуда, — ответил он так же тихо, целуя его в мокрый от пота висок, в солёную кожу, в закрытый глаз. — Никуда. Я здесь. Всегда здесь. Они оставались так, не двигаясь, пока дыхание не выровнялось окончательно, пока солнце не начало припекать спину Сана, напоминая о времени. Потом он всё же осторожно, очень медленно, перевернулся на бок, утянув Хонджуна с собой, не разрывая объятий. Тут же прижался к нему, положив голову на его плечо, руку — на его живот. Его пальцы машинально, бессознательно рисовали бессмысленные, успокаивающие узоры на липкой, влажной коже. — Гора мышц, а? — тихо, с хрипотцой рассмеялся Сан, глядя в потолок, пытаясь шуткой разрядить остатки напряжения. Хонджун фыркнул, и его дыхание щекотно обожгло кожу Сана. — Ну да, — пробормотал он, чуть помолчав. — Приятная такая… тёплая гора. Надёжная. В этом слове — «надёжная» — было столько всего, что Сан на мгновение замер. Он обнял его крепче, прижимая к себе, чувствуя, как тот вздыхает, расслабляясь окончательно. Сомнения, тревоги, тени вчерашнего дня — всё это казалось сейчас таким далёким, нереальным, призрачным, как утренний туман, рассеявшийся под лучами этого яркого, живого солнца. Реальным было только это: тяжёлая, сладкая, довольная истома в каждой мышце, солёный, чуть терпкий вкус его кожи на своих губах, и этот человек, прильнувший к нему сейчас так доверчиво, так беззащитно, как к единственному источнику тепла и света в целом мире. И в этот момент, в тишине, залитой золотым, благословенным светом, Сан позволил себе поверить, что, возможно, всё действительно будет хорошо. Что они смогут это построить. Прочное, как скала. И нежное, как это утро. --- Но даже в этом золотом свете, в этой сладкой истоме, в этом абсолютном, казалось бы, счастье, в глубине сознания Хонджуна, куда не доставали ни лучи солнца, ни тепло объятий, сидела маленькая, колючая заноза. Слова Уена, произнесённые вчера в стерильной тишине магазина, не исчезли. Они не могли исчезнуть. Они затаились, притаились, как звери в норе, готовые выползти в минуту слабости. «Он всегда тебя любил… он ждал удобного момента… он забрал тебя, чтобы ты никого, кроме него, не видел…» Хонджун слушал ровное, успокаивающее сердцебиение под своей щекой, чувствовал тепло, надёжность, любовь — и с ужасом понимал, что даже сейчас, после этой ночи, после этого утра, после этого невероятного, всё стеревшего, казалось бы, секса, он не может ответить на вопрос Уена с полной уверенностью. «Ты чувствуешь себя с ним свободным?» Он прижался крепче, вдыхая запах Сана, знакомый до боли, до спазма, до счастья. С ним он чувствовал себя в безопасности. Впервые в жизни. В безопасности, защищённости, любви. Но свобода… Свобода — это когда можно уйти и знать, что тебя не осудят? Свобода — это когда тебя любят не потому, что ты слаб и нуждаешься в спасении, а потому что ты — это ты? «Он отрезал тебя от меня. Чтобы ты никогда не услышал мою сторону». — Сан, — вдруг тихо позвал он, не поднимая головы. — Ммм? — отозвался тот, его пальцы продолжали гладить его спину. — Ты… ты бы хотел, чтобы я остался здесь? В Сеуле? Насовсем? Пауза. Очень короткая, почти незаметная, но Хонджун, настроенный сейчас на каждую вибрацию его тела, уловил лёгкое напряжение, пробежавшее по мышцам. — Я хочу, чтобы ты был там, где тебе хорошо, — осторожно ответил Сан. — Где ты чувствуешь себя… счастливым. Если это здесь — мы останемся. Если в Бангкоке — вернёмся. Если захочешь куда-то ещё — поедем. Я с тобой. Идеальный ответ. Правильный ответ. Тот, который должен был развеять все сомнения. Но почему-то он не развеял их до конца. Почему-то в нём послышалась Хонджуну не только любовь, но и… осторожность? Желание не спугнуть? Контроль, замаскированный под свободу выбора? — А если я захочу побыть один? — спросил он, и сам удивился своему вопросу. Сан замер. Его рука на спине Хонджуна остановилась на полпути. — Ты хочешь побыть один? — голос его был ровным, но в нём появилась новая, неуловимая нотка. Напряжение. — Нет, — быстро сказал Хонджун. — Нет, не хочу. Просто… интересно. Сан не ответил. Он просто обнял его крепче, прижал к себе, поцеловал в макушку долгим, тёплым поцелуем. Но в этом жесте Хонджуну почудилось нечто иное. Не только нежность. Но и… удержание. Боязнь отпустить. И от этой мысли внутри, под рёбрами, снова заворочалась та самая колючая заноза. Она была маленькой, почти незаметной, но она была. И Хонджун знал, что теперь она будет с ним всегда. И вопрос Уена — ты чувствуешь себя с ним свободным? — будет возвращаться снова и снова, в минуты тишины, в минуты слабости, в минуты, когда он останется один на один с собой. Но сейчас, в этих тёплых объятиях, под это ровное сердцебиение, он решил не думать об этом. Решил просто быть. Просто чувствовать. Просто верить, что любовь может быть разной. И что, возможно, настоящая свобода — это не возможность уйти, а желание остаться. Он закрыл глаза, уткнулся носом в грудь Сана и позволил сну снова утянуть его в свои тёплые, безопасные глубины. А Сан ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и гладя его по волосам, чувствуя, как внутри нарастает глухое, невысказанное беспокойство. Что-то было не так. Что-то изменилось в его котёнке за эти два дня. И это что-то имело имя. Но он не знал, как спросить. И боялся ответа.