Стальной ангел не должен чувствовать боль

В ванной стоял запах железа и тёплой плитки. Плитка хранила в себе тепло старых труб и чужих шагов, и казалось, будто сама комната долго и упрямо дышит — медленно, влажно, в такт каплям. Вода текла едва слышно — тонкой струёй, которая упиралась в ржавую решётку слива и исчезала, оставляя на кромке горелые пятна старого мыла и что-то ещё, густое, темнее воды. В тишине каждый звук становился слишком живым: капли, потрескивание пластика, далёкий гул подъезда, будто где-то внизу медленно гудит старый трансформатор. Лампочка под потолком мигала, будто задыхалась. Слабое жёлто-зелёное сияние делало кожу чужой, синтетической — как будто кто-то забыл её до конца приклеить к человеку. Свет не грел — он только обозначал контуры, подчеркивая усталость, ребра, изгибы плеч, всё то, что давно перестало принадлежать телу полностью. Гоша сидел на бортике ванны, спиной к свету. Его тень стекала вниз по плитке, расплывалась, как масло на воде. Позвоночный разъём вытягивал из шеи тонкую линию металла — холодную, сухую, как проволока на зимнем заборе. Он входил в кожу слишком уверенно, как будто всегда был здесь, как будто тело — это просто оболочка для механизмов под ним. Плечи дрожали — не от холода, от усталости. Это была дрожь накопленная, прожитая, будто в каждом движении отдавались годы тренировок, падений и подъёмов. Киберприводы внутри корпуса тихо шуршали, как город ночью за бетонной стеной. На ключице скапливалась вода, бежала дальше — по грудной кости, по ободу протетического крепления, замирала в трещинах кожи, словно пыталась что-то смыть, но не могла. Ари стояла рядом, босая, пальцы ступней цеплялись за мокрую плитку. Под ногами было скользко, и холод пола тянулся в голени, под кожу, но она не отходила — стояла близко, почти касаясь дыханием. Воздух пах металлом, лекарствами и чем-то человеческим — теплом, страхом, чем-то, что невозможно назвать. Она медленно проводила марлевой салфеткой по области контакта — круг за кругом, осторожно, без звука. Каждое движение было почти ритуалом — как будто она собирала его заново, по частям. Каждый раз, когда салфетка касалась живого участка, Гоша непроизвольно втягивал воздух — тихо, тонко, будто боялся спугнуть сам факт дыхания. — Больно? — спросила она почти без голоса. Голос прозвучал мягко и осторожно, как чужая рука в темноте. — Нет, — сказал он и соврал так мягко, что сам чуть не поверил. Илья сидел на унитазе, согнувшись, локти на коленях, пальцы переплетены — в костяшках зелёный отблеск от лампы. Он выглядел так, будто в нём сжалось сразу всё: спина, дыхание, мысли. Он смотрел не на них — на шов на стене, на тонкую линию грязи между плитками. Будто там можно было найти ответ, которого не было. Сигарету он так и не закурил — только держал, как талисман. Запах табака смешивался со стерильным духом спирта, создавая ощущение больницы, гаража и исповедальни одновременно. Челюсть у него была зажата так сильно, что скулы вспухли под кожей. — Контактная пластина… — начал он и запнулся. Проглотил слова, попробовал снова. Внутри голос звучал иначе, тяжелее, резче. — Её надо менять чаще. Трение идёт по живой ткани. Гоша усмехнулся уголком рта. — Я в курсе. Улыбка получилась не ироничной — уставшей. Такой, которая появляется только тогда, когда объяснять уже не хочется. Ари провела большим пальцем вдоль края крепления — медленно, как гладят животное, которое может укусить. Под пальцем — жар. Под жаром — металл. Под металлом — пустота, в которую лучше не заглядывать. Воздух вокруг словно стал плотнее, тяжелее, наполнился током. Он дёрнулся — не от боли, от памяти. Это движение знало прошлое лучше слов. Пальцы Ари остановились. Она не спросила, что всплыло, но давить дальше не решилась. — Потерпи, — сказала она. Слово повисло в воздухе, как мокрая ткань — тяжёлое, тёплое. Илья поднял глаза. В отражении мутного зеркала трое казались чужими. Лица расплывались, линии ломались, как будто их уже наполовину стёрли. Ари здесь единственная живая деталь в комнате, слишком тёплая для такого холодного света. Её тепло будто спорило с механизмом, с хирургией, с городом за стенами. Он поднялся, подошёл ближе — на шаг, потом ещё. Шаги звучали глухо, будто в толстой воде. Протянул руку к разъёму, к тем болтам, которые сам однажды закручивал в эту кожу. Пальцы дрогнули. Рука знала, что делает. — Дай, — сказал он. — Я сделаю. Гоша не ответил — просто чуть наклонил голову, открывая доступ. В этом движении было доверие и обречённость одновременно. Ари медленно отступила в сторону, но осталась рядом. Её присутствие ощущалось. Илья коснулся металла. Он был холодным, но под ним чувствовался пульс — не биологический, другой, электрический, рваный. Этот пульс напоминал звук поездов за окном ночью, далёких серверов, которые никогда не спят. Руки Ильи несли спиртом и табаком. Там, где он касался кожи, она нагревалась — будто вспомнила, что способна гореть. — Не так сильно, — выдохнул Гоша. — Больно. В слове была не только боль — там была усталость от боли. — Я знаю, — ответил Илья почти нежно. — Вот в этом вся проблема. Ты не должен чувствовать боль. Но мир упрямо продолжал напоминать. Капля воды сорвалась с подбородка Гоши, ударилась о пол — звук тихий, но он бил по ушам сильнее любых барабанов. Ари положила ладонь ему на грудь — между живым и механическим. Тепло из её руки медленно растекалось, и на секунду Гоша перестал дрожать. Эта секунда была роскошью. — Мы… норм? — тихо спросил Гоша, и вопрос повис между ними, словно пар над горячей водой. Ари сжала пальцы сильнее. — Я могу подлатать тебя, через сколько у тебя чемпионат? Неделя?— сказала Илья — Этого пока достаточно. Скажи Косте что ты пропустишь завтра тренировку. Лампочка мигнула, и зелёный свет стал жёлтым на долю секунды — будто город за стеной сделал глубокий вдох, медленный и тяжелый. Вода продолжала стекать в ржавую решётку, и механика внутри Гоши отвечала ей ровным, упрямым шуршанием — как будто внутри него тоже текла вода, только холоднее, плотнее, с привкусом железа. И никто из них не отводил рук. ••• Константин — это его тренер. Имя сухое, как скрежет лезвия по льду. Ничего лишнего. Никакой теплоты. Просто функция, форма, роль в системе. Илье он не нравился, как и все тренера Гоши. Но этот определенно был лучше всех остальных. Он не задавал лишних вопросов, не лез в чужие шрамы, не пытался спасать. И в целом исправно выполнял свою главную функцию — тренировал Гошу. Иногда это казалось почти утешительным: человек, который не притворяется, что ему есть дело до чего-то кроме результата. Даже если он и догадывался, что с парнем что-то не так, тренера это не сильно ебало. Он видел лишь траектории, скорости, углы, амплитуды. Цифры вместо боли. Протокол вместо человека. Гоша занимает первые места везде, где только можно, и какой ценой он это достигает — мужчину не волнует. Спорт был честнее людей в одном: он никогда не делал вид, что любит. 24-х летнего Гошу называли стальным ангелом, несмотря на то что никто из журналистов не знал, что тело парня и правда на какой-то процент — чистая сталь. Им нравилась метафора: красивый, холодный, недосягаемый. Они видели полёт — но не видели, чем он платит за него ночью, в ванной, под мигающей лампой. Допускать киборга, пусть и не полностью, однако, до соревнований с людьми определённо не было бы честно. Но без кибернетики Гоша не мог и пальцем двинуть, а он мечтал летать. Мечтал об этом с детства — мечта была вбитой в него раньше слов, раньше воли. Родители, отдавшие его в три года в закрытую спортивную академию, не оставили шанса на другую жизнь, на другой воздух, на другое небо. А потом пожар отобрал эту мечту, приковав Гошу к постели. Огонь вошёл в тело глубже, чем пламя может войти в стены — запах гари до сих пор жил где-то под пластиной у шеи. Мир тогда сузился до белых простыней, потолка и ощущения, что он больше никогда не поднимется с этой плоскости. Кибернетика — и Илья, который эту кибернетику устанавливал, — помогли воскресить мечту парня. Вернули движение, дали воздух под ногами. Но цена за это время от времени была слишком высока. Иногда — невыносимая. Иногда — просто неизбежная. Вот и сейчас Гоша лишь в очередной раз доказывал себе цену этой мечты. От огромного катка веяло холодом. Холод был не просто температурой — он жил в бетоне, в металле перил, в воздухе, который звенел, как стекло. Огромные прожектора светили мёртвым белым светом на одинокую тонкую фигуру, высекающую на льду элементы. Пространство казалось пустым храмом скорости и дисциплины. Гоша не любил каток. Он любил ощущать лёд под ногами — хрусткий, живой, вечно ускользающий. Любил холод, который врезается в лёгкие. Любил прыгать и вращаться — когда тело на секунду переставало принадлежать земле. Но сам каток вызывал у него дискомфорт. Холодный и бездушный, он будто наблюдал. Здесь не было ничего, что выражало бы жизнь. Только сам Гоша. Музыка гремела из колонки, гулкая, тяжёлая, как металл в груди. Парень пытался вслушиваться, слиться с ней, раствориться внутри ритма. Руки тянулись вперёд, будто он хотел поймать звук, ухватить его за край и втащить внутрь себя. Лезвия коньков скрежетали — сухо, нервно, как ножи по стеклу. Каждый толчок отдавался в корпусе тугим эхом: механизм принимал нагрузку, перераспределял её, возвращал обратно в мышцы. И где-то в глубине — там, где начиналось «его», а заканчивалось «установленное» — возникала тонкая, жгучая трещина. Прыжок. На долю секунды он завис над льдом, как в паузе между вдохом и выдохом. Всё тело сжалось в одну линию — идеальную, выверенную до миллиметра. Воздух под кожей взорвался холодом. Связки взвыли, крепление на ключице натянулось, как струна — и тут же приземление. Удар прошёл по позвоночнику вверх, резкой белой волной. Внутри что-то щёлкнуло — не сломалось, но напомнило о себе. Металлическая пластина у основания шеи отозвалась глухим зудом, будто под неё кто-то сыпал стеклянную крошку. Гоша сглотнул — горло стало узким, сухим. Музыка на секунду потеряла ритм в его голове. — Соберись, — сказал он себе. Не вслух. Для вселенной, молча. Он снова разогнался. Руки резали воздух, как лезвия. Плечо повело — мышцы ушли чуть в сторону, и механизм попытался компенсировать это с запозданием. Баланс на миг ушёл. Мир дернулся, как изображение на старом мониторе. Взмах. Осевой. Поворот. И снова — лёд. И снова — тело. На этот раз боль пришла открыто. Резкая, хищная, тёплая — слишком человеческая для стального ангела. Где-то под протезным кольцом кожа вспыхнула, как обожжённая — Гоша скривился, но не остановился. Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он ненавидел останавливаться. Вдоль борта кто-то двигался в тени прожектора. Константин стоял, как обычно, с руками в карманах, спокойный, неподвижный. Следил — не вмешиваясь. Его взгляд скользил по траекториям прыжков, по ошибкам, по миллиметрам, которые могли стоить золота. Гоша знал: если он упадёт — тот не подбежит. Он просто запомнит. Музыка нарастала толчками, как сердце, колотящееся в железной клетке. Он вошёл в последнюю дорожку шагов — сталь против льда, кожа против холода, человек против того, чем его сделали. Корпус отзывался жалобным шорохом, разъём у шеи пульсировал — рвано, неправильно. Где-то в глубине механики шёл перегрев. Он чувствовал его — и молчал. Прыжок. Высота. Разворот. На пике — странная, невозможная тишина. Та самая тишина из ванной утром: вода, плитка, руки Ари на коже, голос Ильи рядом, почти шёпотом. Приземление. Конёк сорвался на кромке. Нога на долю секунды ушла из-под него. Тело дернулось — киберпривод взвыл внутри, перехватывая вес, но слишком поздно. Лёд ударил в бедро, в ладонь, в плечо. Воздух вышибло — резко, как дверь во второсортных сериалах. Зал отозвался глухим эхом. Как будто сам каток вздохнул. Он замер на холодной поверхности — лёд трогал щёку, как чужая рука. Механизм внутри дрожал. Боль под пластиной стала вязкой, тягучей, почти живой. — Вставай, — спокойно сказал Костя откуда-то сверху. — Снова. Гоша медленно перевернулся, опёрся на ладони. Пальцы дрожали, суставы поскрипывали, лёд под ними трескался крошечными звёздами. Он поднялся. Дышал — коротко, рвано. Губы побелели. В груди что-то тупо толкалось изнутри — как сердце, которое давно заменили на мотор, но оно всё равно продолжало стучать. В голове всплыли руки Ари — тёплые, осторожные. Голос Ильи — «ты не должен чувствовать боль». А он чувствовал. Каждую секунду. Каждый шаг. Каждую попытку быть живым. Он разогнался снова. И ни на миг — не позволил себе остановиться. На трибунах, на высших рядах, сидел Илья. Он наблюдал за тренировкой и хмурился. В руках у него была кружка чая — Ариана не приходила на тренировки Гоши, но всегда заваривала парням термос, с мягким запахом травы и меда. Выпивал его в итоге один Илья. Ему хотелось не просто смотреть на элементы — ему хотелось видеть его тело. То, как оно держится. Как ломается. Как собирается опять. И где-то внутри — он ненавидел себя за то, что позволяет этому продолжаться. Это не только потому что все движения парня это заслуги Илья, хотя и не без этого, инженеру хотелось посмотреть на то как плоды его трудов ведут себя в деле. Но и сам Гоша, его тело, лицо, волосы, все это было интересно Илье. Он еще не понимал где стиралась эта грань интереса Гошей как своим проектом и как своей пассией на ночь, Коваля это не сильно волновало. Он сам создал это тело, и имел право насладиться им. Внизу Гоша по второму кругу катал программу. Сегодня она получалась особенно грязно. Илья поставил себе пометку проверить полностью все протезы, что то где то барахлит, и если это что то крашанется на чемпионате или в любой другой не удобный момент, весело от этого не будет никому. Фигура Гоши в облегающем спортивном костюме плавно скользит в холодном свете прожекторов. Этот свет словно море мягко обволакивает парня и делает его движения еще нежнее, еще идеальней. Этот же свет попадает на лицо Константина, но в отличии от Гоши, тренеру он придает какой- то дополнительной жестокости. Он ненормальный. Да, наверняка. Как и любой тренер наверное. Илья как то очень часто наблюдал этого мужчину рядом или даже в самом их доме, поэтому у него закрадывались подозрения что их тренер кутил Роман с кем то из домашних. Впрочем, кто он такой что бы осуждать. Да и если Константин спит с кем то в их доме, то стоит ему совершить малейшую ошибку по отношению к Гоше или кому то еще из их семьи, и он не жилец. И Ковалю даже не интересно, с кем конкретно спит тренер его ангела. Лишь бы не выебывался. Гоша входит с катка. Садится, чувствуя, как лавочка поддаётся под весом — дерево холодное, шершавое, с узкими занозами вдоль трещин лака. Константин говорит ровно, скупо, почти лениво, но каждое слово бьёт точно — в тех местах, где уже болит. Ошибки. Дорожки. Скорость входа. Концентрация. «Отдохни сегодня, завтра будет лучше». Гоша кивает, хотя знает — завтра не станет лучше само по себе. Там, внутри, уже не просто скрипит — там кто-то тихо стучит по железу изнутри. Илья подходит ближе. Ремни рюкзака скрипят у него на плече, пустой термос с глухим звоном бьётся о молнию. Тренер даже не смотрит на него — как на инструмент, который просто существует рядом. Илья не обижается — просто фиксирует. Внутри, в глубине, что-то коротко царапает, но он делает вид, что не чувствует. Они выходят с катка. Холодный воздух режет кожу щёк, как мелкий ледяной песок. Свет фонаря ломается в лужах, растекается грязно-жёлтыми островами. Асфальт под сапогами звучит глухо, как пустое железо. — Больно, — тихо повторяет Гоша, как будто признаётся в чем-то непозволительном. — Я приземляюсь — и мне больно. И… как будто там перегрев. Всё двигается рвано. Понимаешь? Илья молчит лишь долю секунды — короткую, как вдох. Потом кладёт ладонь ему на позвоночник. Рука ложится осторожно, почти бережно — и вместе с тем профессионально, отстранённо. Он ведёт пальцами вдоль лопаток, ниже — к пластине, к скрытым креплениям. Тепло кожи встречается с тугим, тревожным вибрированием механики. Он чувствует это сразу — не просто шум, а сбившийся ритм. Как сердце, которое перестало попадать в такт. Механизм под пальцами дрожит мелко, нервно, как перегретый провод. — Понимаю, — говорит Илья тихо, без участия, будто фиксирует дефект в протоколе. — Что-то похерелось. Он убирает руку. Весьма аккуратно. — После ужина посмотрю. Потерпи, пожалуйста. Гоша смотрит на него снизу вверх — взгляд мягкий, открытый, почти детский. Серые глаза просят не столько помощи, сколько избавления от мгновения между «сейчас больно» и «потом будет хуже». Русые волосы прилипли к вискам — влажные от холода и пота. Он выглядит так, будто его можно было бы обнять — и всё бы стало легче. Но облегчения не будет. Илья чувствует, как внутри что-то сжимается — не механизм, не логика, а то, от чего он давно отказался признавать участие. Он отворачивает взгляд. — Прекрати, — выдыхает он. — Что ты за чемпион, если не можешь потерпеть небольшой дискомфорт? Слова падают резко, жёстко, как куски льда. Гоша вздрагивает — не телом, а где-то глубоко. Опускает глаза. Стыд ложится на плечи тяжёлым слоем. Они идут дальше — молча. ••• На кухне тихо. Жёлтый свет лампы не рассеивает тьму — он только окрашивает ее в грязное подобие солнечного цвета. Стены дышат теплом, в окне — ночь, рваная голосами детей и металлическим скрипом качелей. Воздух пахнет яблоком, табаком и чем-то ещё — знакомым, домашним, усталым. Гоша ест медленно, стараясь жевать равномерно — каждое движение отдаётся в шее тянущей болью. Овечкин сидит напротив — его рыжая борода горит медью в жёлтом свете, волосы ложатся волнами на плечи. Лицо спокойное, но в глазах — какая то настороженность. Ариана режет яблоко — нож скользит по мякоти мягко, почти ласково. Она тихо насвистывает мелодию — лёгкую, детскую, какую то очень уж задорную. Илья курит у окна. Сигаретный дым выходит вместе со словами, тянется тонкой фиолетовой лентой к улице — свет фонаря делает его призрачным, нереальным. Его силуэт в тёмном стекле — как чужой человек. — Илюх, — говорит Коваль, не оборачиваясь. — Ты водишь своих пассий к нам? Овечкин поднимает голову. Взгляд коротко задерживается на Илье. Тишина на секунду становится плотнее. — Даже если и вожу, — отвечает он резко, с усталым раздражением. — То что с того? — Просто интересно, — спокойно, почти мягко говорит второй Илья. С каждым словом из его рта выходит дым — свет из окна окрашивает его в нежно-фиолетовый, и Гоша вдруг ловит себя на том, что смотрит не на человека, а на свет вокруг него. На тёмную фигуру в жёлтом ореоле кухни, оплетённую дымом, как проводами. Мир на секунду замирает. Когда он моргает — Овечкин уже не сидит за столом. Ариана стоит с поднятой рукой, нож завис в воздухе, её взгляд тоже прикован к Ковалю. Гоша заставляет себя вернуться к еде. Движение даётся через усилие. Как будто ложка весит слишком много. Ариана опускает нож и только тогда понимает, что яблоко уже порезано. Она тихо выдыхает и садится рядом с Гошей — близко, почти касаясь плечом. Тепло от неё медленно растекается по его коже — и на секунду боль отступает. Не исчезает — просто делает шаг назад. — Как прошла тренировка? — спрашивает она, закидывая дольку яблока в рот. Хруст звучит громко, чужеродно в этой мягкой кухонной тишине. — Отвратительно, — отвечает Гоша. — Что-то внутри барахлит, больно с прыжков выходить. Понападал там, Константин молниями из глаз стрелял. — Ох… — вздыхает девушка. Её чёрные, как смола, волосы убраны в высокий хвост — туго, аккуратно, как будто даже пряди должны держать форму. Но пара прядей все равно выбиваются, выдавая в девушке усталость. Резкая линия скул режет свет, будто нож. — Как ты сейчас себя чувствуешь? — Рука что-то ноет, — честно говорит Гоша. — Давай проверю, — Ариана встаёт. Её шаги мягкие, почти бесшумные. Он стягивает с себя футболку — ткань шуршит по коже, цепляется за ворот, и на секунду становится прохладно. Воздух касается груди, как вода — осторожно, но глубоко. Тело бледное, вытянутое, с тонкими тенями между рёбер. Холодные пальцы Ари ложатся на спину — спокойно, уверенно. От соприкосновения по коже пробегает короткая дрожь. Она водит пальцами вдоль пластин, словно читает структуру — линию за линией. Пальцы останавливаются на руке. Там внутри откликается глухим вибрированием — тёплым, густым, неправильным. Близость её тела будоражит Гошу — не резко, а мягко, как тихий холодок под кожей. Но от Ари и правда не исходит тепла: она как будто соткана из света лампы и холодного воздуха из окна. И всё равно — в её движениях столько бережности, будто она держит в руках не протез, а живую, хрупкую часть человека. Она наклоняется ближе — почти касается щекой его плеча. Тонкая прядь волос щекочет его ключицу. Её дыхание мягко упирается в кожу. В этот момент кажется, что она слушает не механизм — сердце. Или то, что вместо него сейчас шумит внутри. Пальцы Ари идут по линии протезного шва — медленно, выверенно, с какой-то священной внимательностью, будто это не инженерная поверхность, а молитва, выгравированная на теле. Каждое касание — осторожное, тёплое по смыслу, хоть кожа от них холодеет. — Здесь, — тихо говорит она. — И ещё… вот тут. Она едва ощутимо прижимает подушечку пальца к креплению у дельтовидной. Гоша вздрагивает — мускул дёргается, механизм внутри отвечает сухим металлическим стоном, как старый лифт, который ещё может работать, но ему бы — остановиться. В груди что-то сжимается — далеко от протезов, человеческое. Ему нравится, как она его трогает — бережно, мягче, чем Илья, без резких движений и без того «рабочего» холодка. Если бы он мог выбирать, кому доверить своё тело — он бы выбрал её. — Теплее, чем должно быть, — добавляет Ариана. — Перегрев всё-таки есть. Слова ложатся на плечи как диагноз, но в голосе нет тревоги — только спокойная уверенность. Гоша сжимает зубы и кивает. В голове вспыхивает утренний свет ванной — жёлто-зелёный, мутный, как старая плёнка. Тогда боль была другой — острой. Сейчас — вязкой, как расплавленный пластик. За его спиной Илья шумно втягивает дым. Банка из-под маслин звонко откликается, когда он тушит в ней сигарету. Звук — резкий, грубый, как чужое вмешательство в слишком интимную тишину. Он разворачивается к ним. — Отвали от него, — говорит Илья грубее, чем нужно. Слова ударяют по воздуху, как плеть. — Только хуже сделаешь. Ари бросает на него взгляд — странный, плотный. Там недоумение, досада, чуть-чуть боли. Она медленно убирает руку — как будто отрывает её от чего-то важного. Но остаётся рядом — так близко, что её дыхание всё ещё касается его плеча. Гоша ощущает пустоту там, где была её ладонь. Будто вместе с пальцами она вынула из него маленький кусочек тепла — и не вернула. — Ты сможешь? — спрашивает она у Ильи, не поднимая на него глаз. — Смогу, — отвечает он. В голосе нет сомнений — только усталость, как камень на дне. — Но не сейчас. После. Когда он ляжет. Когда перестанет шевелиться. Гоша усмехается криво — усмешка выходит короткой, болезненной. — Я не умею не шевелиться. — Научишься, — сухо говорит Илья. — Все учатся. На кухню мягко просачивается холод из окна — веет запах асфальта, железа качелей, влажной земли детской площадки. Лампа потрескивает, как будто вот-вот перегорит. Жёлтый свет обнимает их тени и делает их плоскими, хрупкими. И в этом полумраке они действительно выглядят как трое, случайно застрявших между двумя мирами — городом за окном и чем-то странным, тихим, изнутри. Ари садится обратно. Тарелка с яблоками мягко скользит по столу — она ставит её ближе к Гоше, будто еда может хотя бы чуть-чуть склеить трещины в его корпусе, вернуть плоть туда, где давно поселилась механика. Он смотрит на дольки — ровные, белые, как холодные кусочки луны. И не знает — может ли яблоко хоть что-то исправить. — Поешь, — тихо говорит она. — А потом… ляжешь. Её голос звучит по-матерински заботливо, мягко, как будто накрывает тёплым пледом, и в этой мягкости есть что-то упрямое, не допускающее возражений. В кухне стоит густой запах жареного масла, старой мебели и ночного города, который просачивается через плохо закрытое окно — запах ржавых труб, мокрого асфальта и озона от работающих генераторов во дворах. Гоша кивает. Откусывает яблоко. Сладкий сок смешивается с металлическим привкусом во рту, отдаёт кровью и чем-то больничным, и губы чуть сводит. Он жует медленно, осторожно, словно каждое движение челюсти отзывается где-то в позвоночнике, где-то глубоко под кожей. Он старается не смотреть на них и не расстраивать девушку — будто одно неверное выражение лица может сломать хрупкое равновесие в этой комнате. Илья стоит у окна, смотрит на его спину. На линию лопаток. На чёрный след крепления у основания шеи — тонкий, как шрам от пули, как чужая печать, оставленная на теле навсегда. Свет из окна ложится полосой по позвоночнику, выделяя контур позвонков и хрупкое напряжение мышц под кожей. Ему вдруг хочется подойти и коснуться — не как инженер, а как человек. Пальцами, медленно, осторожно, проверить, тёплый ли он. Живой ли. Вдохнуть запах чужого тела — тёплого, уставшего, человеческого, не механического. Узнать, где заканчивается кибернетика и начинается боль. Он не двигается. Рука сжимает подоконник, ногти упираются в потрескавшуюся краску, и окно дрожит от ветра. За стеклом медленно ползут фиолетовые огни соседних домов, тонкий смог висит над двором, и кажется, что город дышит вместе с ними — тяжело, неровно. — После ужина — в комнату, — наконец говорит Илья. Голос у него сухой, резаный. — Ложись на бок. Я сниму панель и посмотрю узел. Если повезёт — просто контакт плавает. Если не повезёт… Он не договаривает. Слова зависают в воздухе, как пыль под лампочкой. Гоша поднимает на него взгляд. — Если не повезёт — что? Илья медлит. Сначала отворачивает глаза, потом всё-таки смотрит прямо — честно, почти болезненно. — Тогда ты завтра не прыгаешь. Воздух в кухне становится чуть плотнее, тяжелее, будто стены сдвинулись ближе. Где-то внизу на площадке кто-то смеётся; звонкий детский смех упирается в бетон, отскакивает эхом и смешивается со звоном качелей — тонким, металлическим, как боль в позвоночнике. Ари опускает глаза. Пальцы у неё дрожат — еле-заметно. Она делает вид, что поправляет тарелку. Гоша на секунду замирает — и кивает. — Посмотрим, — говорит он. — Давай сначала откроем. Он произносит это так, будто говорит не о корпусе. Илья медленно выдыхает и отворачивается к окну, пряча лицо в фиолетовом дыме города. — Да, — шепчет он. — Посмотрим. ••• После ужина Гоша послушно идёт в комнату, так и не надевая футболку обратно. Кожа на спине холодеет, и от сквозняка мурашки медленно бегут вдоль рёбер. Комната Ильи была наполовину мастерской. Повсюду валялись провода и всякие детали — на полу, на подоконнике, на стуле, на полке, поверх стопки книг. Железо лежало рядом с тканью, схемы — рядом с кружкой чая, давно остывшего. Здесь всё дышало работой и бессонными ночами. Основной свет тут не работал, но было тысячи разных ламп. Маленькие диоды и индикаторы мерцали во тьме: красные, зелёные, холодно-голубые, — как миниатюрный город внутри комнаты. Повсюду разноцветные огоньки, обозначающие что да где находится; сеть из света и проводов, понятная только одному человеку. Ориентироваться в них мог только сам Илья. Тени ползли по стенам — длинные, раздвоенные, живые. Пахло тут скверно. Гнилью и машинным маслом. Запах сырой тряпки, старого металла, дешёвого табака и чего-то человеческого — уставшего, выжженного. Чем Илья занимался в своей мастерской-акка спальне, Гоша не знал, да и не хотел узнавать по правде говоря. В этом воздухе было что-то опасное, слишком личное. Он тянется руками к штанам и снимает их тоже, кидая в одну кучу с футболкой. Ткань мягко скользит по коже, и холод комнаты обнимает его голым телом. Раздевшись до гола, парень на четвереньках проползает по кровати — простыня чуть шуршит под коленями — и ложится на бок, как ему и велели. Кровать была свежей, натянутой аккуратно. Илья как будто и не спал на ней. Ну или Ариана заменила утром бельё, оставив напоминание о своем присутствие в лице еле чувствующегося запаха порошка. Как маленький островок чистоты в этом механическом аду. Коваль приходит через пару минут. Его шаги — тяжёлые, усталые — сначала слышны в коридоре, потом на пороге. Он подходит и касается пальцами до голой кожи, пока только прощупывая её — осторожно, методично, как врач и как человек одновременно. Пальцы тёплые. Гоша вздрагивает. — Отключи меня, — просит Гоша. Голос тихий, но напряжённый. — А что? — Резко поднимает взгляд Илья. В глазах у него мерцает тот же холодный свет ламп. — Не нравится, когда я тебя осматриваю? Может, отдать твоё тело на попечение Арианы? Она бы лучше справилась, не так ли? — Что? — Не сразу понимает Гоша. Илья не отвечает — только впивается горячими пальцами в кожу, будто держит не тело, а механизм, который может сломаться, если его отпустить. Он хватает отвёртку — и резко откручивает панель. Сморгуленко этого не ожидает и даже не пытается сдержать крик. Громкий вой, полный боли, разрезает тишину тёмной задымлённой комнаты, разбивается о стены, о лампы, о железо. Спина вспыхивает огнём. Боль идёт кольцами, волнами, накрывает до дрожи в зубах. Гоша хватает левой рукой руку своего мучителя, не давая ему продолжить. Пальцы вцепляются отчаянно, почти судорожно. — Ты что творишь?! — На срыве практически кричит фигурист. Голос срывается, ломается. — Отключи меня! Я же всё чувствую! — Да? — Илья тоже переходит на крик. В нём злость и усталость, и что-то болезненно-личное. — Может, хоть так ты поймёшь ценность моей работы и то, как много я сделал для тебя?! — Хватит! Я не твоя собственность!— Надрывая глотку, орёт Гоша. Спина неистово горит, словно бы с неё заживо содрали кожу, словно механизм внутри стал раскалённым и пытается прожечь кости. Комната дрожит от их голосов. Лампы мигают, воздух густеет. Илья вырывает руку — резко, почти грубо — и лезет ей в глубь панели, proщупывая все механизмы и провода. Его пальцы двигаются уверенно, быстро, почти яростно, будто он не чинит — а карает. Гоша всё это чувствует: каждый рывок, каждое касание — как иглы под кожу, как рваные зубцы, цепляющиеся за нервы изнутри. Он снова заходит в крике, но быстро срывается на тихое, жалобное скуление, будто голос ломается вместе с телом. Тонкие, чуть ли не скульптурные руки дрожали и цеплялись за край простыни — белая ткань смята и натянута, пальцы стискивают её так сильно, что костяшки бледнеют. Простыня пропитывается потом, и в комнате пахнет металлом, перегретой кожей и старым маслом. Сморгуленко жмурится, из глаз льются слёзы — горячие, бессильные. Боль такая, что её невозможно перенести, она проходит волнами по всей спине, прожигает грудь, скручивает дыхание в узел. После такого люди либо умирают, либо отключаются от болевого шока — так устроены тела, так устроена природа. Но Гоша не до конца человек, и отключиться без помощи Ильи он не сможет: система держит сознание включённым, запертой лампочкой за глазами. Илья, в свою очередь, вырывает неработающие провода, не церемонясь ни с чувствами, ни с криком Гоши. Железо скребёт по креплениям, звук уходит внутрь костей, и кажется, что боль распускается прямо под кожей чёрными цветами. Он не отвечает ни на мольбы, ни на проклятия, что говорит ему Гоша. Они просто проходят мимо — как шум, как ветер за окном. Лишь закончив и аккуратно прикрутив крышку от панели обратно, Илья прекращает. Последний оборот отвёртки звучит как приговор. — Я просто, — выплёвывает он, отползая дальше от бессильного тела, слова тяжёлые, горькие, — хочу немного благодарности. Гоша молчит. Он глубоко дышит и пытается прийти в себя. Боль прекращается так же резко, как и начинается — обрывается, будто её выключили рубильником, — но фантомные ощущения остаются, кольцами стягивают позвоночник и лопатки. Тело вибрирует мелкой дрожью, мышцы сводит, дыхание выходит глухо и рвано. Парень облокачивается на руки и пытается поднять своё тело хотя бы в сидячее положение. Руки всё ещё дрожат, слабость проходит по пальцам, и поэтому Гоша пару раз падает, ударяясь плечом о матрас, но в конце концов у него получается поднять корпус и сразу же облокотить его об холодную стену. Стена жёсткая, шершавая — бетон царапает кожу. — Хорошо, — хриплым голосом говорит он, пытаясь отдышаться, каждое слово как через дым, — что не так? Ты приревновал меня к Ариане? Или Ариану ко мне? Лицо Ильи искажается, линии становятся резче, губы сжимаются. Из-за разноцветных лампочек его щёки сразу трёх разных оттенков — фиолетового, зелёного и бледно-желтого — и это выглядит слегка комично, но от этого только страшнее: как маска, слепленная из чужих эмоций. — Ты не моя собственность, — передразнивает слова самого Гоши инженер, голос вязкий, с надрывом, — чтобы тебя ревновать. Мы ведь никто друг другу, не так ли? Просто спим друг с другом по очереди, но не более. Так почему я должен вас ревновать. Гоша смотрит на его лицо и хочет в него харкнуть. Инфантильный уёбок, не понимающий свои же собственные чувства. Растущий в пустоте, изнутри израненный, но притворяющийся сильным. Но так нельзя. Потому что в чём-то этот инфантильный уёбок прав — без него Гоша ничего не стоит. Его тело, его прыжки, его возможность вообще существовать — всё проходит через руки этого человека. Сморгуленко делает ещё пару усилий над собой и на четвереньках подползает к Илье. Колени скользят по простыне, дыхание тяжёлое, внутри всё шуршит усталостью и страхом. Пусть он так и остается на коленях, но все равно выше Коваля, поэтому Гоша сильно горбится, чуть ли не прижимаясь подбородком к груди инженера. — Ну пожалуйста, Илюш, — говорит он с нотками мольбы в голосе, тихо, мягко, почти ласково, — это важно. Руки — холодные, словно из металла, хотя как раз-таки руки были настоящими — касаются лица Коваля. Пальцы ложатся на скулы осторожно, почти нежно. Одна там и остаётся, удерживает, не отпускает, а вторая медленно скользит вниз, под футболку, по коже, по ребрам — там, где живое и настоящее тело. Илья удержаться не может. Что-то ломается в нём быстро и беззвучно. Он первым впивается в губы парня. Поцелуй резкий, голодный, собственнический. Ему нравился этот умоляющий голос и взгляд исподлобья — в них было признание власти, зависимость, слабость. Нравилось ощущать себя больше и сильнее, нужным, незаменимым. И пусть он понимал, что это лишь игра — попытка заглушить боль, не думать, не чувствовать, не вспоминать всё то, что он сам сделал ему, — но это всё равно не отрицало того, насколько Илье это нравилось. Сладкая власть над тем, кто мог бы уйти, но почему-то остаётся. Гоша затаскивает его в кровать, двигается резко, отчаянно, будто боится передумать. По пути он впопыхах скидывает одежду с парня — ткань цепляется за кожу, падает на пол тёмным пятном — и как только пространства для поцелуев становится больше, он этим пользуется без остатка, впивается, стирает границы. Начинается очередной акт мазохизма. Плоть становится инструментом, поле боя, исповедальней. И он продлится до самого утра — до изнеможения, до пустоты, — пока каждый из парней не выльет всю ненависть к себе, своему партнёру и всему, что их окружает, на чужом теле. Пока боль не станет формой близости, а близость — формой наказания. ••• Ариана стоит на кухне. Одна. Рассвет разливается по комнате персиковым свечением, и девушка рада, что уже не надо включать жёлтую лампу. Свет ложится на стены мягкими мазками, как будто тёплая краска медленно пропитывает старую штукатурку, и от этого кухня кажется живой, чуть усталой, но всё ещё держащейся. В окне виден кусок двора — серый снег, детские качели, замершие словно в ожидании чьих-то рук. Воздух пахнет жаром батарей, тёплым хлебом из пакета на столе и горьким утренним кофе, который так никто и не налил. На плите стоит чугунная сковорода, на которой жарится яичница. Масло потрескивает, подрагивает живыми бусинками, словно нервничает вместе с хозяйкой. Ари слышала крики, но проверять не стала. Это вообще одно из главных правил в их доме — меньше заинтересованности, больше покоя. Не вмешивайся. Не спрашивай. Не открывай лишних дверей. Иногда кажется, что стены их квартиры тоже знают это правило и предпочитают молчать. Овечкин из дома вообще ушёл. До или после того, как Гоша начал кричать, девушка не знала, но осуждать не могла. Каждый спасается как умеет. Слева раздаётся лёгкий стук, он немного будит девушку. Обернувшись, она видит сонного Гошу. — Привет, — хрипло произносит он. — Чего так рано? — Из-за твоих криков я так и не поспала, — отвечает Ариана. Она быстро скользит взглядом по Гоше — тот в одних лишь трусах. По всему его телу виднеется россыпь фиолетовых синяков. И далеко не все из них от зубов. Некоторые — как следы чужих рук, посторонних предметов, чужого права распоряжаться чужим телом. Тело словно карта войны — линии, удары, тёплые синюшные отёки, прожитые ночи. — Какой кошмар, — на выдохе произносит девушка. — Да, — усмехается Гоша. — Вчера он разошёлся сильнее обычного. Приревновал после ужина. — Чего это он, обычно его это не волнует. Девушка переворачивает яичницу, уворачиваясь от стрелявшего масла. Масляные всплески похожи на крошечные вспышки, на крошечные взрывы. — Вчера, видимо, волновало, — Сморгуленко выдвигает стул и садится на него. — Хотя я тоже не сразу понял, с чего это он. Стул скрипит, пол холодом отзывается в пятках. Они недолго молчат, и тишина тянется тонкой ниткой между ними, чуть дрожащей, будто вот-вот оборвётся. Потом Гоша снова берёт слово: — С ним всё сложнее. Я всё сильнее перестаю его понимать. Мне не шестнадцать, я готов запихать свою гордость и уважение куда подальше, если так он продолжит меня чинить, но я уже не понимаю, чего конкретно он хочет, — жалобным тоном говорит он. Голос у него в этот момент не звучит как голос чемпиона — в нём исчезает сила, остаётся только усталый мальчик, потерянный в собственном теле. — А он тебя починил? — Ариана садится рядом с ним, кладя перед собой тарелку с яичницей. Тарелка теплая, от нее идёт пар, как от дыхания живого существа. — Починил, — буркает недовольно Гоша. Ариана наклоняет голову, облокачиваясь на руку. Чёрные локоны лезут в лицо, но не могут скрыть красоту девушки. Расцветающий рассвет ложится ей на щёки, и кожа кажется светлой, почти прозрачной. — Гоша, пора бы это уже прекратить, — мягко, нежно произносит она. — Что он что ты воспринимаете тебя исключительно как кусок мяса. — У меня нет выбора, ты же знаешь. Если не он — то я не смогу ничего. Гошин голос пустеет, будто слова сыплются из глубокой трещины. — Но ведь ты больше, чем твоё тело, — продолжает девушка. — Ты так отчаянно пытаешься быть идеальным, впечатлить толпу и влюбить в себя мир. Но милый, как ты влюбишь в себя мир, если сам себя не любишь? Она подходит ближе и берёт лицо Гоши в руки. Прохлада разливается по коже — будто к щекам приложили стеклянную гладь. Парень смотрит на черты её лица в мягком рассветном свете и думает о том, насколько она красива, и что она достойна гораздо большего, нежели просто гнить в одной квартире с ними. Мир мог бы принадлежать ей — но она почему-то принадлежит этому дому. — Прости, Ари, не могу — с трудом, но всё же говорит ей правду Гоша. — Я предпочту сгореть на пути к достижению большего, нежели сдаться в процессе. У меня весьма проста правда, как и у Ильи, собственно. А вот почему ты гинешь с нами — я не понимаю. Лицо Арианы не выражает никаких эмоций. Точнее, они где-то внутри, глубоко, как вода под льдом. Она наклоняется ближе, так что между их носами практически нет расстояния, и тихо шепчет: — Я не лучше. Поверь. Затем девушка легонько целует парня в губы. Этот поцелуй не такой же, что прошлой ночью. Он нежный, исцеляющий. Ариана чувствует во рту вкус крови с разодранных губ. Гоша чувствует тепло — но оно не греет, а скорее напоминает, как сильно болит. Так они и жили. Одни калечили, другие исцеляли. Парень с девушкой отрываются друг от друга и ещё полминуты просто молча смотрят друг другу в глаза. Взгляд — как мост через пропасть, по которому никто не решается пройти. — Пойду проведаю его, — говорит девушка, выпрямляясь. — Съешь мою яичницу, пока не остыла. ••• В комнате Ильи закрашены все окна. Свет сюда не проникал. Только всё те же лампочки мигали в полной тьме — сотни цветных крошечных точек, как звёзды в небе, которое кто-то зашил чёрной тканью. Воздух здесь до сих пор густой, тяжёлый, запах железа, пыли и чужих ночных поступков так и стоит в комнате, словно сигаретный дым. Илья лежал посередине кровати и сверлил взглядом стену сквозь закрытые веки. Он слышит, когда Ариана заходит, но не открывает глаз. Его дыхание ровное, но слишком напряжённое — как струна перед разрывом. — Не хочешь позавтракать? — осторожно спрашивает Ариана. — Уйди, — отвечает ей парень, но потом всё же добавляет: — Пожалуйста. Ари. Она стоит какое-то время молча, слушает его интонацию — эту усталую, сломанную просьбу, где «уйди» звучит слабее, чем «пожалуйста». Потом всё-таки делает шаг вперёд. — Ну что случилось? — продолжает наседать девушка. — Расскажешь? Она проходит вглубь комнаты и садится на край постели. Матрас чуть пружинит, и Илья чувствует это движение — как мягкую волну, докатившуюся до его тела. Он всё так же не шевелится, пусть и ощущает её присутствие. — Илюш, — начинает она ласково. — Если ты ревнуешь, то в этом нет ничего страшного. Ты можешь прямо нам сказать. Сказать. Понимаешь? Сначала обозначь проблему, а уже потом мсти за неё. Гоша прав, никто из нас не в отношениях друг с другом, мы не имеем право на условия и обязательства. Но мы тебя любим, и если ты скажешь, что что-то в нашем поведении причиняет тебе боль, то мы сделаем всё, чтобы это устранить. Слова ложатся на тишину мягко, но упруго. Её голос звучит тихо и нежно, но всё ещё немного сипло. Коваль любил этот голос. В отличие от Гоши девушка гораздо лучше изображала заботу. Или, может быть, она по-настоящему умела её чувствовать. Илья медленно открывает глаза и поворачивается на спину, всё ещё избегая того, чтобы бросить взгляд на Ари. Лампы отражаются в его зрачках, и кажется, что внутри них тоже мигают маленькие огни. — Но вы не моя собственность, — повторяет Илья. Иногда он ощущает себя искусственным интеллектом, не способным на собственные выводы и лишь повторяющим скопированные человеческие мысли. При этом Коваль сам создал немало искусственных интеллектов, но ощущение его не покидало. — Я не имею права на ревность. — Ты не имеешь права причинять Гоше боль из-за своей ревности, — отвечает Ари. — Не имеешь права называть его заслуги своими и обесценивать все его действия. Когда через неделю он выиграет очередной чемпионат, ты должен понимать и проговаривать, что это только его заслуга. Её слова звучат мягко — но в мягкости есть сталь. Девушка скидывает тапки с ног и скользит в кровать, обнимая Илью прямо в голубом мягком свитере. Ткань холодит кожу, и от прикосновения по телу пробегает тихая дрожь. — Но ты человек и имеешь право на эмоции. Просто в следующий раз скажи нам, или хотя бы мне, и мы решим всё без насилия. Коваль молчит, а потом обнимает девушку в ответ. Его руки ложатся как-то неуверенно, будто он впервые учится этому движению. Так они и лежат в обнимку ещё неизвестно сколько времени, растворяясь в темноте комнаты, где единственными звёздами остаются мигающие лампочки.