Один Рождественский день

— Папа, а мы пойдём в этом году на рождественское представление? — мальчишка, сидящий на широких плечах, взволнованно поправлял локоны родителя. — Если мама успеет выхватить билеты — то пойдём, — мужчина уже привык к постоянному интересу к его голове и волосам, толком не обращая внимания на действия сына, — а может, и в кино сходим через несколько дней. — Пойдём тогда к маме! — нетерпеливо ухватился за край зимнего пальто, теребя его, — пойдём! — Идём-идём.       На улице необычайно холодно. Кончики пальцев неприятно щипало от суровой погоды, щёки и нос залились краской, а плечи то и дело поднимались всё выше и выше в отчаянных попытках сохранить остатки тепла. Не помогал ни шарф, ни зимнее пальто, ни несколько слоёв тёплой и плотной одежды. Стоило бы взять перчатки, да хотя бы нацепить хоть какую-то шляпу, но в спешке совершенно забыл о важных аксессуарах. Серые пейзажи не навевали той осенней тоски, которая ещё месяц назад невольно погружала в состояние меланхолии и бессилия. Сейчас эти безликие тона напоминали о времени года, точнее, о его завершении и рождении одного из главных святых.       Где-то впереди толпа энтузиастов пела тематические песни, а дети рядом с ними задорно подпевали. Украшения ярко блестели, переливались, смешно звучали. От этих праздничных звуков невозможно сдержать улыбку — та сама расплывалась на лице, практически незаметно. А у самых суровых выражение хоть и не менялось, но глаза добрели: взгляд так и теплел, жадно выхватывая детали, запоминая самые важные дни в жизни.       Где-то неделю назад все лавки на площади пестрили разнообразием, сейчас же будет чудом, если сможешь выцепить хотя бы банку консервов с индейкой и деревянного солдатика, коли не успел позаботиться об ужине и подарке до этого дня. Чуточку печально, но запах…       Так жадно втягивал в себя воздух, в зависти поджимая губы, что хотелось прямо посреди улицы остановиться и прикрыть веки хотя бы на пару минут, возвращаясь в счастливое детство. Диапазон запахов был широкий, но такой родной: от запечённой птицы, в основном индейки, со специями и овощами, благоухающими пряными травами, до сладкого, с нотками корицы, яблока и имбирного печенья, манящего даже самых возрастных и вредных людей; местные рестораны не разочаровывали, только подпитывали это мечтательное настроение. Жаль только, что позволить себе отметить такой важный день могут разве что чиновники или очень обеспеченные люди. А может, ещё и те, кто бережливо откладывал каждую копеечку, дабы под конец разгуляться на широкую ногу.       Сегодня двадцать пятое декабря, день Рождества Христова. Самый семейный, добрый, чуткий, необычайный праздник. И в этот день Риккардо Де’Карли совершенно один.       Два года назад переехал в эту страну, покинув отчий дом с криками, со скандалом, но с надеждой на светлое будущее. Тогда искренне верил, что покорит этот шумный город своим артистизмом, ярким, красочным образом и желанием искренне показать высшее театральное искусство. Но вот он здесь: идёт по площади, укутавшись в шарф и скрывая львиную долю лица, слушает мелодичные голоса и с особой тоской принюхивается к запахам. Ибо других планов попросту не имел в этот вечер.       После того случая с банком Риккардо очень долго и муторно избавлялся от листовок в городе, дабы хоть как-то снизить «популярность» среди граждан и полиции. К счастью, хранители правопорядка оказались достаточно высокомерны, чтобы спустя несколько месяцев после ограбления самим попытаться скрыть этот вопиющий инцидент. Они продолжали искать, но его лицо уже не пестрело на каждом стенде и дверях бакалейных лавок, так что можно было не опасаться выходить на улицу без шляпы и с низко опущенной головой. При всём этом, конечно же, старался обходить мужчин в форме за километр, скрываясь в тёмных переулках, которые и стали чуть ли не вторым домом в этом городе. Именно в этой тени стал проворачивать свои дела, в основном из желания отомстить за предательство. Свой план разрабатывал долго, а выполнял и подавно дольше, но прогресс явно налицо. Так он умудрился завербовать к себе того зеленоволосого гада. Помнил, как тот молил о пощаде, пока Риккардо стоял с ножом в руках, сокращая дистанцию: — Стой! Прости! Прости! — Ficcatelo nel culo свои извинения! — путался в языках, чувствуя, как накатывает гнев. — … чего? Так, стой-стой-стой! Давай договоримся, а? Ты же зуб точишь на Джо, верно? Я помогу тебе до него добраться! — А твой amico? — лежачий беспомощно похлопал ресницами, — … друг твой. С лиловыми волосами. — Он тоже не прочь помочь! Мы-то работаем на Джо не из большой любви к его персоне! Если будет достойная оплата, а у Джо денюжек много, то мы можем помочь…       Несмотря на желание лично перерезать глотку этому уроду, Риккардо действительно заинтересовался этим предложением. Почему бы не воспользоваться приближённым Джо для своих целей? А там уже решит, что с ним сделать. Пускай и смягчился, но поставил строгое условие: в течение месяца обязан доказать свою преданность и готовность к плодотворной работе. Что же, Вару, так он представился, действительно не разочаровал. Его душонка достаточно гадкая, чтобы вести двойную игру, так ещё и своего друга втянул. Возможно, слишком рискованно, но парень уже успел запустить к Джо своих крыс, которые трепетно и ответственно докладывали о каждом шаге за свою плату. Кто-то ради денег, кто-то также из желания отомстить этому ублюдку.       Но в этом году чем ближе приближались праздники, тем ленивее продвигались дела. Риккардо не мог винить в этом своих новых друзей, у каждого свои семьи, свои планы, да и, будь всё проклято, матушка воспитала уж слишком благородным и принципиальным. В прошлые годы было не до этого как-то: продолжал скрываться, корректировал план, занимался своими делами, да и Чарли настаивал на празднованиях. Сегодня же у всех другие планы, один он так и не нашёл себе занятий и места. Да и не мог продумывать план кровавой мести в эти святые дни, лишая других долгожданного воссоединения с близкими. Потому пообещал себе, что вернётся к делам ближе к середине января, а пока… пока просто гулял по улицам, наслаждаясь спокойными деньками, понимая, что чем ближе он к своей цели — тем опаснее становится его существование. Но он готов к этому. Готов в любой момент оказаться в Аду, ведь теперь дело касается не только его лично, но и Чарли.       Чарли Батлер — персона… необычная. Человек-искусство во плоти, так иногда шутил Де’Карли, ибо его взгляды на мир совершенно отличались от нормальных. Даже знакомство у них было какое-то странное, сумбурное. Он был единственным, кто похвалил представление, единственным, кто, несмотря на ситуацию, тепло принял в своём доме и дал крышу над головой. Единственный, кто не волновался о деньгах, отдавая практически всё: еду, воду, поддержку, полезные связи, даже любимую рабочую форму, ведь только она более-менее налезала на его высокую тушку для некоторых авантюр. И, наверняка, единственный, кто не сдал его полиции после первого убийства.       Риккардо смутно помнил тот октябрьский день. Прекрасно понимал, что идёт по кривой дорожке, что когда-то сильно обожжётся, но не предполагал, что когда-то лишит кого-то жизни. Не знал этого человека вовсе, бездомная пьянь напала резко и неожиданно. То ли что-то почудилось ему, то ли ограбить хотел, но вот мужчина нёсся на него, замахиваясь для удара.       Взгляд безумный. Отчаянный. Кадр. Всё обрывистое, алое, чёрное, словно неаккуратно обрезали плёнку кинокартины, не удосужившись восстановить хронологическую цепочку. Кадр. Он стоит у тела. Глаза пустые, мёртвые. Живот скрутило. Кадр. Чарли в немом шоке смотрел на него, не понимая, что произошло. Сначала подумал, что это кровь дорогого друга, но после объяснений неожиданно затих. Парень знал, что это было начало конца. Этот лучик света, воплощение согревающего солнца, не сможет смириться с такой мрачной и мстительной персоной, как Риккардо. Ведь с неким ужасом осознавал, что не испытывает ни капли угрызений совести после совершения самого страшного греха.       Ожидал, что прямо сейчас его попросят уйти, ожидал, что его спаситель по старой дружбе даст фору на несколько часов, чтобы тот успел сбежать. Но вместо этого в очередной раз протянул руку помощи. И не только её.       Впереди показалась полиция, преступник скрылся за углом, пережидая напасть. Раньше сокрушался из-за этого образа жизни, сравнивал себя с трусливой крысой. Теперь не думал об этом вовсе, смирился с новой реальностью. Иногда эти закоулки казались даже гостеприимнее, чем ухоженные, красивые улицы. Он — не трусливая крыса. Он тот, кто научился выжидать, тактически отступать, наносить удар в подходящий момент. Это осознание стало своеобразным прощением.       Мужчины ушли куда-то в сторону, весело гогоча и что-то бурно обсуждая. Риккардо подумал, что даже если бы перед их носом помахал ножом или ещё чем — те бы просто развернулись и приказали идти праздновать и не искать на свою задницу ещё больше проблем. А после праздников точно-точно продолжат свои криминальные войнушки. От этой мысли на лице невольно заиграла улыбка. Какие глупости, ей-богу.       На самом деле Де’Карли искренне любил это время года, нет, само Рождество. Виновны были не только члены семьи, общее настроение, всеобщая радость — огромную роль сыграла мать. Именно она с благоговением рассказывала о чуде божественном, о том, как особенно важно в эти дни откидывать свои социальные статусы, богатства, разногласия и просто быть людьми. Зимой пела трогательные песни в качестве колыбельной, читала отрывки Библии. Он, будучи юным мальчиком, не мог полностью осознать концепцию религии, воспринимая её скорее как поучительные сказки. И только одну историю смог полностью осознать, ту, которая закрепила на подсознательном уровне священность этого праздника и времени года.       Ладонь уверенно легла на тяжёлую деревянную дверь, та со скрипом и дребезжанием колокольчиков отворилась. Мужчина за лавкой с лёгкой растерянностью поприветствовал клиента, не ожидая, что кто-то ещё придёт сюда, помимо своего постоянного заказчика. Последний рефлекторно обернулся, застывая на месте. Взгляды встретились, полностью обезоруживая покупателей осознанием злой судьбы и иронии. Риккардо не знал, что Джокер также пользуется услугами этого старичка.       Челюсть неосознанно сжалась до неприятного скрипа, каким-то чудом не скривился от этого ублюдского лица. И всё же глаза не врали, те стали холодными, с решительной яростью. Свои руки предусмотрительно спрятал в карманы, ибо действительно не знал, сможет ли сдержать позыв прямо здесь воткнуть нож в грудь или глотку. А вот Джо выглядел хоть и удивлённым, но удивительно спокойным, этого парнишку отнюдь не забыл, ведь искренне смеялся с его «феноменального» представления и невероятной наивностью покорить сцену большого города. А ещё не стоило забывать о тех, кого самолично подставил.       Оставив зелёные бумажки на прилавке, забрал коробочку и подошёл ближе к своему знакомому, натягивая самодовольную и уверенную ухмылочку. Риккардо пришлось приложить все силы, чтобы не вмазать по этой радостной роже, молча наблюдая за действиями этой змеи. — С Рождеством, — разобрать интонацию так и не смог, в ней слышалась и искренность, и насмешка.       Один из голосов в голове предложил прямо сейчас достать ножик и воткнуть лезвие в живот, не единожды, со всей накопившейся злобой. Он тот, кто сломал его. Тот, кто лишил и шанса на нормальную, творческую жизнь. Но другой голос, женский, до кома в горле родной, в очередной раз повторил любимую фразу из выученной истории.

«Люди остановили войну, чтобы разделить дух праздника».

      Юный Де’Карли не мог осознать библейские писания. Но мог хотя бы частично осознать ужасы войны и тяжесть этого времени. Ведь видел собственными глазами, как взрослые пытались хоть как-то восстановиться после пережитого. Потому его сердце особо отзывалось на историю о «Рождественском перемирии» в начале двадцатого века, когда немецкие, британские и французские солдаты неожиданно прекратили огонь, складывая оружие. Сначала пели песни в окопах, на своих языках, находя сходства и подпевая, после спустились на нейтральную территорию, осторожно, плавно, оправданно боясь получить пулю в лоб. Первые солдаты неуверенно обменялись подарками, благодарили за алкоголь, табак, любую мелочь в качестве искреннего дара. А затем произошло настоящее чудо: люди, что только вчера стреляли друг в друга, весело устраивали футбольные матчи, с упоением рассказывали о своих любимых жёнах, детях и искренне желали друг другу всего наилучшего. И никто не смел даже думать на кого-то наставить пушку, как-то навредить. Потому что именно эти дни, это время года напоминало, как важно оставаться человеком. И ни жажда мести, ни жажда победы не могли перекрыть это стойкое убеждение.

Люди остановили ВОЙНУ, чтобы разделить дух праздника.

      Риккардо долго смотрел в эти глаза. Эти весёлые морщинки у глаз, яркая улыбка, острые черты лица — снились в кошмарах. Пробуждали всю животную ярость и натуру. И всё же, вспоминая слова, вспоминая историю, представляя тяжесть креста на плечах тех солдат — сжатая челюсть и кулаки расслабились, а дыхание стало ровным, хоть и приходилось прикладывать всю внутреннюю силу. Шагнув в сторону, обогнул ненавистного человека и с долей прощения произнёс: — С Рождеством.       Подойдя к мужчине, услышал, как колокольчики на двери вновь задребезжали, а дверь с тихим скрипом закрылась. Колотившееся сердце ныло, но Де’Карли чувствовал странное облегчение и благодарность. Пришлось прикрыть веки на пару секунд, чтобы справиться с потоком противоречивых чувств. — Синьор Де’Карли! — от обращения внутри всё потеплело, давненько к нему так не обращались, — вечер добрый! Ваш заказ готов. Признаться честно, я так боялся ошибиться в описании, что каждую букву по десять раз перепроверял! А то я, дурак старый, мог и на английском написать. — Не говорите так, — неловко отмахнулся из-за оскорбления, — ваше мастерство не позволило бы так ошибиться.       Мужчина долго перебирал коробочки под лавкой, пока не достал ювелирную шкатулку и не открыл, демонстрируя проделанную работу. Само кольцо на вид скромное, ни камней, ни узоров, однако внутри прослеживалась фраза. Прищурившись, прочёл короткое предложение не меньше пяти раз, три из которых — по буквам. Голова слабо закивала, давая понять: всё выполнено на высшем уровне, буквы выглядели одновременно сдержанно и элегантно. Поблагодарив за проделанную работу, расплатился и, не забыв пожелать счастливого Рождества, покинул маленький магазинчик с дребезжанием колокольчиков.       Морозный воздух отрезвил после неожиданной встречи и лёгкого волнения от заказа. Риккардо глубже вдохнул, окончательно приходя в себя, а после резко выдохнул, помотав головой. Ну и денёк.       Людей на улице стало значительно меньше. Многие магазинчики уже были закрыты, некоторые охотно и нетерпеливо закрывались, предвкушая праздничный ужин. Несмотря на это, отдалённый запах выпечки продолжал благоухать. Ноги стремительно несли вперёд, боясь опоздать и не попасть в последнюю нужную точку. Хоть женщина и пообещала быть на месте, он уже немного опаздывал. Влетел в пекарную лавку резко и громко, перепугав единственную сотрудницу и владелицу в одном лице. Та признала своего гостя не сразу, но привычно тепло поприветствовала лёгким кивком. — Успели, — с усмешкой отметила, вставая со стула. — Простите, — пытался отдышаться, — я за… — Да-да. Вот, — женщина протянула пакет, — делала такое впервые, так что надеюсь, будете довольны. Ваши Бис?.. — «…котти.» Бискотти, — принял, не смея сдерживать улыбку, — Grazie mille. — Не благодарите, это меньшее, что я могу сделать для вас в этот день, — с лёгкой улыбкой произнесла, доставая ключ, — идите с Богом. И счастливого Рождества. — Счастливого Рождества, мадам.       На прощание кивнув, покинул маленькое двухэтажное здание и уже спокойнее направился в сторону дома. И в пути думал о том, какие же странные, но крепкие связи здесь обрёл.       Глаза цеплялись за большое, старинное здание. Церковь на фоне туч и голых деревьев выглядела пугающей и холодной. Огромные витражи с разноцветной мозаикой не придавали той красочности и священности, которая должна быть при взгляде на это место. Даже они поблекли от суровой погоды и одинокой атмосферы. Калитка была открыта. Церковь ещё принимала прихожан.       Холодный каменный пол, от которого глухое эхо расползалось по всей церкви. Высокие, неосвещённые потолки, взгляды святых из тени, пустые, длинные деревянные скамьи, уходящие к алтарю в полумраке. Когда-то они блестели, сейчас же поверхность так потёрта, что с лёгкостью поглощала весь свет. Сладкий ладан перекрывал запах пыли, воска и старого дерева, навевая воспоминания. Готические своды из-за отсутствия солнечных лучей терялись в темноте, будь он сейчас мальчишкой — наверняка бы испугался, ибо выглядело до жути мистически и нереально. Словно сверху нет никакого потолка, только чёрное, неизученное нечто. Умиротворённые лики святых не отзывались в сердце, они навевали на рассуждения, разговор с самим собой. Воздух густой, неподвижный, будто время замерло в ожидании чего-то. На середине пути остановился, присаживаясь на пустую лавочку.       Темно. Прохладно. По-мёртвому тихо. Пустующий неф — большая редкость, находиться здесь в полном одиночестве — чувство престранное и незнакомое, словно он остался совершенно один в этом безумном мире. Сегодня испытал большой спектр эмоций: от разочарования до радости, от желания убить до прощения. Сидя здесь, в пустой церкви, рассматривая витражи и жадно вдыхая нотки ладана, Риккардо впервые почувствовал себя совершенно уединённым и спокойным.       Два года назад он приехал в этот безумный город. Попал в передрягу, чудом, в лице художника, выбрался из лап полиции. Оборвал все связи с семьёй, смирился с тем, что никогда не станет тем артистом, что выступает перед сотнями людей. Никогда не сыщет славы, никогда не донесёт своё искусство. Принял новую, суровую реальность, ненамеренно, но охотно погрузился в мир преступности. Посвятил всё своё время и силы личной вендетте, добровольно погружаясь в этот грязный, отвратительный мир. Не сожалея, не оборачиваясь, стараясь не вспоминать то, кем был раньше, чуть больше года назад. Впервые убил, в попытке защититься. А после стал убивать ради денег. От кровавых зелёных бумажек иногда натурально воротило, но это стало единственным способом заработка, ведь все члены его команды не готовы работать за горячие благодарности и пустые обещания. Риккардо Де’Карли самолично опустил себя на самое дно и открыл всё то тёмное внутри, яростно мечтая отомстить за все унижения и сложившуюся судьбу Джокеру. — С Рождеством Христовым, сэр, — служитель церкви присел рядом, его присутствия Риккардо не заметил, — вы уже долгое время сидите здесь. Желаете исповедоваться?       Словно резанули ножом по сердцу. Пальцы до хруста сжали пакеты в надежде сохранить самообладание. В последний раз он исповедовался перед своим отъездом, в надежде услышать хоть от кого-то добрые слова. Но этого так и не произошло.       Риккардо никогда не был верующим. Он так и не смог принять эту концепцию, ведь как можно верить, когда люди приходят к тебе со слезами на глазах и молят об отмщении? Именно так он обрёл новые, крепкие узы. Ювелир отдал крупненькую сумму за устранение бывшего зятя, ведь тот прямо угрожал отобрать внуков и убить свою бывшую жену, единственную дочь. Ему просто повезло, что парень успел выполнить свою работу, ведь все приготовления того больного ублюдка были закончены, он ждал подходящего момента. Женщина с пекарни, вдова, потеряла единственного ребёнка, тоже дочь. Её изнасиловали и убили, а уродов оправдали из-за недостаточных доказательств. Риккардо даже не хотел брать деньги с неё, он был не прочь устранить этот мусор за бесплатно, но она настояла. И настойчиво попросила: «Они должны страдать» — и он охотно подчинился. И таких связей много, до пугающего много. Ювелир, пекарша, рабочие с завода, отчаявшиеся домохозяйки и жёны, дети, желающие убить собственных отцов из-за жестокого нрава и избиения родной матери. Так скажите, подскажите, как же артисту прикажете верить, когда высшие силы покинули их?       Людям нужна вера, иначе они ломаются. Становятся неоправданно жестокими, беспринципными, по-настоящему грязными. Риккардо добровольно отказался от врат Рая, принимая участь оказаться в геенне огненной. И всё же, несмотря на свою жестокость, желание истребить многих людей на этой планете, он жил по своему кодексу чести. Сначала он придерживался его благодаря родителям, а сейчас с помощью новых уз и одного экстравагантного художника.       У Риккардо Де’Карли есть вера. Не христианская, не еврейская, не буддистская или какая-либо ещё. Его вера абстрактна, не имеющая текстового описания или чёткого образа. Она заключается в вере в свои принципы и в людей, ради которых готов замарать свои руки в крови, освобождая и давая надежду. И он рад тому, что действительно способен убить ради мести. И он рад тому, что теперь ему не нужно исповедоваться в церкви, ибо может разделить тяжесть своего креста на плечах со своим дорогим человеком. — С Рождеством Христовым, — мягко ответил, улыбаясь, — нет, спасибо, отец. Я пойду. — Да благословит тебя Господь Всевышний. — … Аминь.       Покидал церковь с незнакомой меланхолией и ностальгией, но почему-то совершенно не грустно. В квартире никто ждать не будет, семья не напишет той желанной весточки с поздравлениями и благословением. Вечер пройдёт тихо, скучно, с бискотти и бутылкой красного вина. Несколько часов назад это невероятно расстраивало. Сейчас на душе необыкновенно хорошо и спокойно.       Улицы совсем опустели, даже полиция не патрулировала. Шёл уверенно, медленно, запоминая каждый миг этого вечера. Обещал себе, что в следующем году точно с кем-то да проведёт этот праздник, а в этом можно просто побыть эгоистом и провести его максимально лениво и тихо. Да, он позаботился заранее о продуктах, даже успел выхватить скромную тушку индейки, но понял, что, в принципе, сегодня обойдётся традиционной итальянской выпечкой и алкоголем. Ему нравилась идея напиться в одиночестве до беспамятства, а завтра страдать от похмелья и отвратительных решений. Нравилась идея на вечер просто отключить голову и позволить себе побыть безответственным человеком.       Деревянные пальцы с трудом перебирали ключи, от резкого изменения температуры щёки и пальцы неприятно покалывали. Вставив ключ в замочную скважину, повернул несколько раз влево и наконец отворил дверь. Риккардо в замешательстве смотрел на украшенную гостиную, свет горел пока только на кухне. Запах птицы, специй, овощей и выпечки. С ноткой горчинки. — О, ты вернулся! — Чарли вышел из угла весь в муке, — отлично, поможешь на стол накрыть! — Чарли?.. — ошарашенно спросил, проходя внутрь, — ты же к семье поехал? — Да, точно, так и было, — поспешно ответил, активно жестикулируя руками, — ну… представляешь? Приехал я, значит, к ним: четыре часа пути, ещё час доехать на машине, со всеми соседями перездоровался… дёргаю ручку, а там закрыто! Сосед через дорогу подошёл и говорит, дескать, уехали они куда-то отдыхать. Представляешь? Меня никто не предупредил! Ну, я и решил вернуться и здесь что-нибудь сообразить, а то не хочется без ужина оставаться. — Правда? — скептически выгнул бровь, пока улыбка расплывалась на лице, — то есть ты выехал в полдень, пять часов ехал в одну сторону, потом ещё пять часов ехал в другую сторону, успел вернуться, взять продукты и приготовить целую поляну к… восьми часам вечера?       Батлер закивал и уже хотел что-то сказать, но оборвал себя на полуслове, задумываясь о сказанном Риккардо. Если так посчитать, он ещё, по такой логике, должен был ехать сюда не меньше двух часов. Ойкнув, неловко заулыбался и потрепал волосы на макушке, признавая, что крупно облажался в своей придуманной легенде. — Сделай мне одолжение, — продолжал он, снимая пальто и обувь, — никогда не выступай с защитной лживой речью в суде в мою пользу. — Грубиян, — скрестил руки на груди, хмурясь, — я, вообще-то, отличный лжец. Ещё будешь просить меня выступить в твою защиту. Ай, ладно, давай быстрее!       Риккардо проводил тушку творческого хаоса взглядом, поднимая пакет с пола и забирая всё из карманов. И даже не пустил колкого комментария, когда обнаружил кухню в полном бардаке из всевозможных ингредиентов и разбросанных принадлежностей. Только мысленно подумал: «Мать честная, роди меня обратно…» — представляя, как они этот творческий порыв потом убирать будут. И хоть не сомневался в навыках и умениях художника, действительно удивился тому, что тот как-то умудрился ещё и потолок запачкать. Яркие пятна особо сильно выделялись на фоне белой штукатурки.       Пока смотрел на это удивительное творение, что-то беззвучно бормотал и снимал тонкие перчатки. Воистину, этот парень всё что угодно может выкинуть, даже если это что-то на грани невозможного.       Пришёл в себя, когда творческий ураган вернулся после быстрого переодевания и умывания, ибо мука, каким-то образом, успела запачкать вообще всё тело. Он же и начал нетерпеливо толкать своего человека к приготовленным блюдам, постоянно требуя ускориться и шевелиться хоть чуточку быстрее, а то точно помрёт с голодухи.       Чуть больше двадцати минут — и стол был накрыт по всем канонам рождественского ужина: индейка, гарнир, закуски, запеканка, клюквенный соус и даже печенье. Последнее угощение особенно зацепило: странно, оно было то нормального цвета, то слишком тёмного и бледного. Взяв одну из таких печенек, повернулся и уточнил: — А это? — Ой, ну… это имбирное печенье. Я впервые его делал, так что некоторые подгорели слегка… а ещё некоторые сырые. Нормальных получилось штуки две-три, — честно признался, не чувствуя и капли вины за переведённые продукты, — но оно всё равно вкусное! Или ты не будешь?       «Какой кошмар», — с усмешкой подумал, крутя жертву кулинарных способностей художника в руках. Выпечка — дело действительно сложное и тонкое, нужно набраться терпения и опыта, чтобы достичь высот в этом направлении. Хотя иногда и его не хватает, чтобы вкусно приготовить домашний десерт. Его мать вот так и не научилась, все блюда — пальчики оближешь, а вот с выпечкой до сих пор отчаянно воюет. Риккардо невольно вспомнил день, когда впервые услышал практически все существующие ругательства от матери и стал их повторять. Правда, потом получил за это, и отец даже грозился вымыть ему рот с мылом, но он быстро усвоил урок и больше никогда не ругался при родителях, даже будучи взрослым. Что поделать, у итальянцев кровь горячая, непечатные словечки — меньшее, что можно получить от них в гневе. — Буду, — откусил кусок, чувствуя сначала горечь, а потом мягкое тесто. Это ж надо умудриться ещё так испортить. — Вот, давай тогда садиться! Я уже с голода умираю!       Стоит ли говорить, что первая половина блюд была пересолена, а другая недосолена, так ещё и переперчена. С травами тоже не поскупился, те иногда неприятно хрустели, раскрывая особый пряный вкус блюд, настолько, что приходилось запивать вином и тихо откашливаться. Естественно, Чарли категорически отказывался от той мысли, что всё же перемудрил с готовкой и практически всё испортил, ведь если съедобно и имеет вкус — значит, всё хорошо и прекрасно. Но всё же иногда волнительно поглядывал на Риккардо, пока что-то бурно рассказывал, наблюдая за реакцией. И с облегчением осознавал, что тот даже наслаждается этим… ужином.       Де’Карли обычно пил бокал вина не меньше получаса, смакуя каждый глоток и наслаждаясь кислинкой и постепенно раскрывающейся сладостью. В этот же раз опустошил за минут семь, щедро наливая и себе, и шеф-повару. И искренне считал абсолютным преступлением хоть как-то комментировать эту еду. — Ничего, если это… и будет моим рождественским подарком? — взглядом пробежался по столу, неловко улыбаясь, — изначальный не успели сделать. — Забыл? — … забыл, — честно признался, в тоне слышалось поражение. — Тогда пусть это будет моим подарком, — потянулся к карману брюк, протягивая коробочку, — а это твоим.       Не ожидая увидеть ювелирную шкатулку, художник осторожно принял подарок и открыл. Серебряное, на вид скромное кольцо, но с особой гравировкой на внутренней стороне. Взгляд заинтересованно пробежался по тексту, не сразу вспоминая значение откровенных слов. — «Cu-ore mi-o»? Не помню, чтобы ты так говорил? — вопросительно взглянул на Риккардо, — «mio» — «моё», а «Cuore» что означает? — «Сердце», — буднично произнёс, кладя в рот пересоленный кусок индейки, — «Моё сердце».       Несколько секунд на осознание, несколько секунд искреннего восторга — и ураган в очередной раз чуть не снёс его от переизбытка чувств и эмоций. Говорил слова благодарности и нежности так быстро, что и половину не разобрал. Мог только пытаться сохранить равновесие на стуле и обнимать в ответ, иногда жмурясь от совсем громких восторгов.       Риккардо вряд ли когда-то вновь увидит свою семью, которая была всегда рядом и поддерживала без оглядки до крупной ссоры. Смирился с тем, что теперь полностью один в этом мире, не считая смутных знакомств. Но сегодня один ювелир до глубокой ночи писал трогательный итальянский текст на кольце, искренне боясь ошибиться и подвести одного клиента; одна пекарша до вечера пекла бискотти, в надежде повторить тот домашний рецепт незнакомой женщины, живущей в сотнях километров отсюда; и один художник намеренно отказался ехать к своей родне, чтобы провести этот год со своей новой семьёй, ибо попросту не мог оставить своего любимого человека в полном одиночестве в столь священное время. Он вряд ли когда-то увидит вновь свою семью, вспоминая о них в праздничные дни, тоскуя, искренне желая всех благ и счастья. Но теперь у него новая жизнь, новая семья, новые воспоминания, которые станут опорой и помогут двигаться вперёд, несмотря на тёмный, тяжёлый путь.       За окном шёл первый снег, хлопья совсем маленькие, да и вряд ли слой будет плотным, чтобы лепить снеговиков или играть в снежки до боли в пальцах. Многие этого и не заметили, включая и пару в творческой квартирке, увлёкшись своим празднованием. О еде забыли быстро, уж очень сильно Батлер хотел показать, как рад подарку от Риккардо. А он был и не против, потом приготовят ещё один хороший ужин и даже не погрузят кухню в очередной хаос. Да и трудно отказывать, когда желанные губы касаются его, разгорячая итальянскую кровь до предела.       Так и закончился один незабываемый рождественский день.