Vampire: The Masquerade

Киркоров явился домой через три дня со стойким запахом перегара, как будто пил неделю в подвале с бомжами. Вид тоже имел соответствующий. От былого королевского лоска не осталось и следа: всклокоченные волосы, борода не понятно в чем, грязная, заляпанная одежда, одутловатое лицо землистого оттенка и полопавшиеся капилляры в глазах с мешками под ними такого размера, что в них легко вошли бы несколько килограмм картошки. А огромные глаза превратились в две щелки и он стал походить скорее на запойного пчеловода, чем на Народного любимца. Причём объяснять встревоженным не на шутку домочадцам и «свите» Филипп ничего не собирался. Шепс, почти не спавший все это время, набросился на него, раздираемый противоречивыми чувствами: ему хотелось затискать его до смерти от радости и лишить жизни от ярости, потому что Киркоров заставил их всех изрядно попсиховать и почти объявить его в международный розыск. Сам же Филипп не видел никакой проблемы в своем долгом отсутствии. Он отлепил от себя Сашку, потрепал по головам перепуганных видом отца наследников, послал на хер помощников, завалился спать в чем был и тут же сладко захрапел, бросив на тумбочку бесполезно-разряженный телефон. Да и все бы ничего, вернулся и слава Богу, да вот только завтра у Киркорова начинались гастроли в Питере, а вид он имел, мягко говоря, несоответствующий звезде. Сашка же сидел возле спящего Киркорова со скорбным выражением лица. Он посредством ритуала увидел место, где был Филипп, напившийся до состояния «ни живой, ни мертвый» и женщину, которая буквально висела на нем и кормила с руки, расхлябанно улыбаясь. Шепс не знал что делать: то ли собирать вещи и ехать к себе, молча и обиженно, то ли дождаться, пока любовник проспится и устроить ему допрос с пристрастием. А уже потом свалить, расставив все точки над «i», с чистой совестью и разбитым сердцем. Сашка думал и смотрел на Киркорова. На Народного артиста, Легенду с большой буквы, на великого и ужасного, перед которым преклоняется весь их прогнивший шоу-бизнес, перед которым лебезят, унижаются, раболепствуют. Которого боятся, которому лгут в глаза и ненавидят за спиной. Саша смотрел на Киркорова, который сейчас был обычным мужиком, пьяным, грязным, но только его и больше ни чьим. Неожиданно в носу защипало. Шепс знал, что не сможет без него жить и никакие магические отвороты-привороты не помогут забыть эти глаза и запах шоколада, просачивающийся сквозь стойкий перегар. У них была какая-то особая связь, которой не было объяснения, и Саша верил, что Филипп все еще его любит, а женщины… это так, для тела, для развлечения. Ревность снова полыхнула по венам, как ножом, заставив сердце больно сжаться. Руки сами по себе потянулись к футболке, чтобы снять ее. Тряпку, в подозрительных пятнах, пропахшую приторными, женскими духами, Сашка брезгливо отбросил подальше. Застыл, глядя на тело в татуировках. Он видел его фотографии «до» и не понимал, зачем нужно было так себя уродовать. И сколько боли он перенес, хотя, наверняка, бОльшая часть из них была сделана под местным наркозом. Особенно бесили рисунки на руках. Его кисти, такие большие, но изящные, а теперь чёрные, как у заключенного, потеряли свою красоту и аристократичность. У Сашки не было татух, но он никогда не осуждал партнёра за его желания изменить что-то в себе. Не осуждал, но и не понимал. Он размышлял, а тем временем кончики его пальцев почти невесомо обводили паука на шее, крылья на груди, имена на ребрах, пока он не упёрся в пряжку ремня. Замер на мгновение, застыв на буквах D&G. Филипп не шевелился, но храпеть перестал и даже пошире раскинул ноги, то ли специально, то ли неосознанно во сне. Сашка смотрел на неподвижное лицо Киркорова, ставшее родным до такой степени, что он бы с закрытыми глазами мог с точностью до миллиметра нарисовать все его шрамики, родинки и морщинки. А еще он до сих пор не мог понять, как его угораздило влюбиться в этого неуравновешенного, неуклюжего верзилу и почему именно в него, а не в какую-нибудь милую, спокойную девушку. И раз уж на то пошло и природа посмеялась и сделала его не таким, как все, то почему именно Киркоров стал эпицентром его многогранных чувств, от жуткой душевной боли до огромного, как цунами, счастья, сметающего все на своем пути? Саша понимал, что Филипп никогда не будет на все сто процентов с ним, он всегда с кем-то, для кого-то, для всех, для себя, для сцены, для камер и света софитов, но никогда только для него. Киркоров был полигамным и никогда этого не скрывал, а Сашка зачем-то ждал, что он изменится. Глупо. Но все же один процент надежды, что это когда-то произойдёт, оставался. Ревность в груди снова смешалась с обидой и, неожиданно, появившимся возбуждением. Так было всегда, стоило Шепсу оказаться рядом с любовником или случайно коснуться его. Он взобрался на кровать, сел на колени, стянул со спящего штаны вместе с трусами, кинул на пол, туда же отправил и свои вещи. Схватился за свое естество, пару раз двинул рукой, но трахать безвольное тело ему не хотелось. Из соображения моральных норм и чисто человеческого отношения к партнеру. А вот Филипп такое частенько позволял себе в их отношениях и угрызений совести вовсе не испытывал. Саша вздохнул и поискал глазами смазку на тумбочке, но вспомнил, что она в ящике и потянулся рукой, но вдруг перевёл взгляд на лицо Филиппа. Его глаза были закрыты, но он едва заметно ухмылялся. - Фил?.. – Сашка замер с протянутой рукой. Возбуждение начало стремительно исчезать, уступая место стыду. - Давай… - делая вид, что спит, буркнул Киркоров, заложил руки за голову и согнул ноги в коленях. Киркоров ткнул окурком в пепельницу и присосался к бутылке с минералкой. Его долбил жёсткий сушняк и суп том-ям, который ему заказал из ресторана Шепс, пока он отмокал в ванной и приходил в себя, мало помог избавиться от тошноты и рези в поджелудочной. Они сидели на веранде, вернее, Филипп полулежал с маской на лице, снимающей отёки, а Сашка примостился в кресле напротив. Ему очень хотелось устроить скандал, выяснить наконец, где шлялся партнер столько дней, но он молчал. Терпел, бесился, ненавидел себя, но молчал. Сегодня впервые у него не получилось. Филипп, конечно, поддержал как умел в своей немногословной манере: «Да ладно тебе, один раз – еще не импотент. Какие твои годы». И даже дал номерок своего лечащего врача, а потом как ни в чем не бывало ушел в ванную. Ну да, это же не у него упало на полшестого. Шепс нахмурился и тяжело вздохнул. «Какие твои годы» - мысленно передразнил он партнера и подумал, что у Киркорова в его почти шестьдесят таких осечек не было. И откуда ему было знать, что он пьет таблетки, бьющие по его больному сердцу, чтобы соответствовать любовнику, который моложе на двадцать лет. Филипп устал от красноречивых взглядов Шепса, который ожидал от него объяснений. - Я думал, тебя убило на съёмках, - наконец нарушил тишину Киркоров, обволакивая Сашку своим мягким, хорошо поставленным тембром, сейчас с лёгкой хрипотцой от выкуренных сигарет. - Я же попросил Варю передать тебе, что декорация свалилась на Олега, - Шепс занервничал, суетливо отпил сок из высокого стакана и запоздало начал догадываться, почему и зачем Филипп пропал. Но как же его видения? Обычно они никогда не вводили его в заблуждение. - Мне она сказала другое, - Киркоров потрогал лицо, плотнее прижимая пропитанную «жидким хирургом» ткань, наивно полагая, что произойдёт чудо и он перестанет быть похожим на опухшего китайца. - Филипп, я этого не знал и не думал, что ты будешь волноваться, - Шепс нервно чиркнул зажигалкой. Он меньше всего хотел расстраивать эмоционального партнёра. Но ему не все равно, значит любит. А измена? Саша выдохнул струйку дыма вместе с вопросом. – Где ты был? - У Вики, в ее Холуях, - уверенно ответил Киркоров и нашарил пульт от телевизора, как будто собираясь звуковым фоном отгородиться от назойливых вопросов. Но Сашка так быстро сдаваться не планировал. Он прекрасно знал, что Филипп никогда и ни за какие коврижки не потащится в деревню, он был абсолютным космополитом и вся эта сельская романтика с комарами и сортиром на улице не для него. - Я проводил ритуал и видел тебя в объятиях женщины. На Шелягову, уж прости, она не была похожа, - пошел в наступление Шепс, хотя сейчас пытать Киркорова было не самым подходящим моментом. - Хреновый ты экстрасенс, Саш, - Филипп отодрал наконец свою бесполезную маску и посмотрел на мрачного партнера. – Мне сказали, что ты умер. Я звонил тебе, писал... Потом уже узнал про Олега. Я… Мне нужно было как-то справится с собой, а тут Вика с мужем приехали. Ну и забрали меня к себе, - Киркоров лёг на диван и взял в руки телефон, тыкаясь в экран. На Шепса он больше не смотрел, считая разговор законченным. Промолчал и Саша. Он, конечно, мог бы позвонить Шеляговым, узнать, но даже если он был не с ними, они никогда не выдадут своего закадычного дружка. Оставалось только поверить Филиппу на слово и перестать гонять в голове мысли про измену. В конце-концов он сейчас с ним, даже согласился побыть пассивом, что случалось не часто, и вдруг Саша задохнулся. Ну конечно, чтобы загладить свою вину! Шепс опять нахмурился и первым порывом было метнуться собирать вещи и валить, но что-то его остановило. Филипп отбросил телефон и сел, потирая виски, страдальчески наморщив лоб. - Сань, поедешь со мной в Питер? Мне без тебя никак, - Киркоров привычно закусил губу и сделал глаза кота из мультфильма «Шрек». «Поеду!!!» - хотелось заорать Сашке, но вместо этого он с трудом выдавил холодное: - Я не могу, прости. Позвали в одно шоу, не могу отказаться. Киркоров окаменел, но только на мгновение, тут же взял себя в руки и постарался улыбнуться. - Шоу это хорошо. Скинь мне потом ссылку, я обязательно посмотрю, - его глаза потухли и Шепс помрачнел. Ну зачем он так с ним? Ведь ни в какое шоу его не приглашали и он совершенно свободен. – Придётся заменить тебя на Лео. Будет спать со мной, - Филипп попытался пошутить, но вышло как оскорбление. Сашка закатил глаза. Этот цирк с собаками начал ему надоедать. То Киркоров заявляет, что всё, никаких больше питомцев, то вдруг он задался целью собрать у себя целое стадо мини-собак различных пород. А Шепс вообще больше кошек любит. И Киркорова. А тем временем мысли о возможной измене продолжали выжигать татухи на сердце, похлеще, чем у Филиппа, покрывая его уродливыми шрамами. Всё яснее ясного. Тут даже экстрасенсом быть не надо, чтобы понять причину его внезапной пропажи. Шепс встал, нарочито-сосредоточенно посмотрел на часы и засобирался на важное интервью, которого тоже не было. - Во сколько тебя сегодня ждать? – обычный вопрос, заданный Филиппом, почему-то вывел его из себя. - Не знаю. Наберу, - уже в дверях раздраженно буркнул Сашка, мельком бросив взгляд на опухшее и какое-то несчастное лицо любовника. Ему стало его на мгновение жаль, хотя себя было жаль ещё больше. Ну ничего, съездит на гастроли без него, ничего не случится. Наверное. Филипп устало проводил взглядом его худую спину и вздохнул. Когда я решил связать свою жизнь с мужиком, то думал будет полегче. Без скандалов, ссор и ревности. Так нет же, получай, Киркоров, полный набор и сиди, проглатывай. Ну ничего, не сейчас, так сегодня явится как миленький, куда он денется. Ревнует, надо же. Значит любит… Киркоров ухмыльнулся, но тут же ощутил резкую боль в висках и тошноту. Сейчас в его состоянии было не до душевных страданий любовника, самому бы ласты не склеить. Еще так не кстати опухшее лицо, то ли от пива, то ли от горы сожранных вместе с Шеляговым раков, которых им привезли три ящика прямиком из Ростова-на -Дону. Филипп лишь в одном солгал Сашке, ни в каких Холуях он не был, тупо бухали у Вики и Олега дома до состояния нестояния. Уж где там Шепсу привиделась женщина было ему неведомого, либо ревность окончательно затмила его сознание, либо экстрасенсом он был и вправду никудышным. Киркоров набрал своей помощнице и велел придумать отмазку для журналистов, которые завтра в Питере его живьём сожрут и не подавятся. А лучше лечь спать пораньше и молиться, чтобы отёк исчез и его лицо вновь стало подтянутым, худым, с четко-выраженными скулами и огромными глазами. Шепс уже покинул пределы загородного элитного посёлка, но внезапно попросил водителя остановиться. А вдруг Филипп его не обманывает, а привидевшаяся женщина просто плод его ревнивого воображения? Он нужен ему в Питере, три дня, четыре концерта, а вместо моральной поддержки Сашка решил закатить истерику и как школьница свалил в закат. Шепс скрипнул зубами от досады. На самого себя. И как только Филипп его терпит? И как его большое, израненное сердце выдерживает столько эмоциональных потрясений? Вообще не к месту Саша вспомнил, как однажды он позвал его с собой на «отработку». Еще не понимая, про что речь, он послушно поехал с любовником на Каширское шоссе, и только когда перед ними выросли мрачные стены онкоцентра, Филипп спокойно объяснил, что навещает здесь тех, от кого уже отказались родственники. У Шепса тогда пошли мурашки от страха и восхищения, а потом Филипп познакомил его с Ирочкой. Хрупкой женщиной в кокетливом платочке, с осунувшимся лицом и огромными глазами неожиданно-зеленого цвета. Они тепло обнялись с Киркоровым, как старые друзья, он поставил в вазу огромный букет белых лилий, источающих приторный аромат смерти, но как оказалось, после химиотерапии только их запах помогает бороться с тошнотой, сказал, что скоро вернётся и умчался, оставив растерявшегося Шепса с Ирочкой и ее рассказом. - Я вышла из онкоцентра. Слезы застилали глаза и я почти ничего не видела. К сожалению, диагноз подтвердился. А я не готова была умирать так рано! Муж был явно недоволен, когда я позвонила, и, оторвав его от чего-то важного, наверное, сказала, что жить мне осталось месяц. - Не глупи, эти врачи часто ошибаются, - «подбодрил» он меня, но с явным раздражением. На заднем фоне мне почудился женский голос. Вот мразь, я ещё не сдохла, а он уже изменяет. Я ползла домой по заставленной автомобилями узкой дороге. От автобусной остановки меня отделяло метров сто, но сил идти дальше не было совершенно. Не глядя по сторонам еле-еле передвигала ноги и понимала, что ещё чуть-чуть и потеряю сознание. А любимый муженек даже не предложил подвезти. Вот такая забота после двадцати прожитых вместе лет. На глаза навернулись слезы, голова закружилась и я рухнула как подкошенная прямо под колеса автомобиля. - Твою мать! Куда прешь?!!! - Володя, что там? - Пьяная похоже… - Живая? - Хрен знает… Эй, дамочка, встать можешь? - Володя, подожди, не тряси её, нужно «скорую» вызвать. - Зачем? Мы ее не задели, она сама упала прямо перед капотом. Бухая, говорю же. - Я сказал «скорую» вызови, ей явно плохо, она белая вся . - Эй… Вы меня слышите? Я открыла глаза и сквозь туман увидела мужское лицо. Почему-то оно показалось мне знакомым. - Вы встать можете? Пелена в глазах никак не проходила и я потрясла головой. Но от этого стало только хуже, меня затошнило. - Филипп Бедросович, отойдите от неё, бухая говорю же, сейчас вас обгадит. - Я не пьяная. У меня… Темнота накрыла с головой и стало тихо и хорошо. Надеюсь, что смерть выглядит именно так. Но нет. Меня везли на кресле по коридорам областной больницы. - Куда? – спросила одна медсестра другую. – Может, не в отдельную, может, в общую? Я заволновалась. - Почему же в общую, если есть возможность в отдельную? Сестры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я несказанно удивилась. Это уже потом я узнала, что в отдельную палату переводили умирающих, чтобы их не видели остальные. - Врач сказала, в отдельную, — повторила медсестра. Но тогда я не знала, что это означает, и успокоилась. А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответственность моя сошла на нет. Я ощутила странную отстранённость от окружающего мира, и мне было абсолютно всё равно, что в нём происходит. Меня ничто и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хорошо. Ушли проблемы, ушла суета, ушли важные вопросы. Вся эта беготня за сиюминутным казалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждёт там, по ту сторону… Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я. И еще он. Уж не знаю за какие заслуги мне послала его судьба, но теперь умирать было не страшно. И даже боль от равнодушия родных сошла на нет. Кстати, и муж, и дети словно облегчённо вздохнули, сбросив с плеч больную раком жену и мать. Он приезжал почти каждый день. Мы часами разговаривали на разные темы. Я знала о нем все. Он исповедовался мне, зная, что скоро я унесу с собой все его тайны. Как собеседник Филипп был идеален: молча слушал, вовремя рассказывал смешные истории, когда мне совсем было невмоготу, находил нужные слова, хотя мы оба понимали, что моё время стремительно уходило. Вот и снова он приехал как обычно со свежими цветами и фруктами, которые в меня не лезли. Он улыбался, но его тёплые глаза сегодня были печальными. - Что-то случилось? – я вдохнула аромат лилий и обеспокоенно посмотрела на его уставшее лицо. Киркоров был очень красивым. Я никогда не была его поклонницей и не помнила его в молодости, но сейчас мне доставляло истинное наслаждение любоваться им. В нем была порода и стать, его восточные черты лишь усиливали его мужскую притягательность. Мне хотелось смотреть на него до бесконечности - как меняется его мимика при разговоре, как меняется цвет глаз, смотреть, как на редчайшее произведение искусства. Филипп обладал огромным спектром чувств и эмоций, вот и сегодня тоска отчетливо читалась на его лице. Как и красные глаза от недосыпа, которые он пытался скрыть за очками. - Ир, я запутался. Вроде все хорошо, но мне этого недостаточно. Все время чего то не хватает. Вот раньше все было понятно – у меня была любимая работа, я очень уставал, но был счастлив. А сейчас болтаюсь, как дерьмо в проруби, без определённых планов на будущее. Вернее, планы есть, а сил на их выполнение все меньше. В личной жизни тоже не пойми что творится. С каких пор я стал позволять, чтобы мной управляли? Чтобы я был как собачка на поводке, готовый выполнить любое требование? - Киркоров нервно схватился за кольцо на пальце. Историю этого кольца я уже знала, как и про трагичную любовь, которой не было места в нашем ханжеском мире. Да и любовь ли это была? Я молчала. Ждала, что он скажет дальше. Ему несомненно хотелось выговориться. - Мне кажется, что все было большой ошибкой. Вообще все. Операция, татухи эти, - Киркоров с явным сожалением потер запястье. – И что делать с женщиной, которой я столько лет пудрю мозги? Она любит меня, а я… - Филипп замолчал и засунул палец в рот, мусоля заусенец. – А я уже давно ничего не чувствую. Ни к ней, ни вообще. Возможно, я и любил то лишь однажды, давно, и уже не помню как это бывает. Я не такой как все, меня не тянет к женщинам и я очень от этого страдаю. Внутри мне безумно стыдно, до такой степени, что я ненавижу сам себя. Я не знаю как с этим жить и как бороться. Ир, что мне делать? – Киркоров взглянул на меня по-детски растерянно и тут же отвёл глаза, уставившись в окно. Я проследила за его взглядом. Там, за окном, была настоящая жизнь: пение птиц в больничном парке, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, золотистые листья дерева, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигналы машин, цоканье спешащих каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев… Там была Жизнь, которой я скоро лишусь, и она была так прекрасна! А я только сейчас это поняла… - Жить своей жизнью, без оглядки на других, - я коснулась его руки. – Может ты и не чувствуешь в себе любви, но тебя любят, и даже больше, чем ты думаешь. И ещё мне кажется, что ты пытаешься обмануть сам себя. Ты умеешь любить и любишь. Но вот кого по-настоящему, это вопрос. - Но… - Филипп накрыл мою бледную руку своей смуглой. Сразу стало тепло. – Я боюсь. Мне страшно, Ир. Я боюсь, что меня снова предадут, что любовь окажется иллюзией, что… Что я не смогу с ней, как с женщиной. И… - он закусил губу. – Что она не та. - Филипп, я прожила с мужем двадцать лет, любила, верила, думала, что он тот, а он предал. Сбежал сразу же, как только начались трудности, - я говорила с легкостью, как о чужом, благодаря Киркорову боль утихла, и я даже не плакала. – Если ты не пройдёшь с ней путь, то как узнаешь та она или нет? Филипп вздохнул. Его вечно мечущаяся душа не находила покоя. Он умудрялся одновременно думать и о личной жизни, и о творчестве, и о семье. И неудивительно, что при такой адской смеси в его голове он временами сходил с ума. Мне очень хотелось ему помочь, но я не знала как. Но я точно знала, что я полюбила его всем сердцем, ну и пусть только сейчас. И у меня есть ещё пара дней, чтобы насладиться этой любовью и побыть с ним вместе. - Филипп, дорогой, не забивай голову лишним. Хочешь любить – люби, не хочешь или не можешь – тогда остановись, возьми паузу и подумай. Сомневаешься? А ты рискни. У тебя впереди целая жизнь, проживи её без сомнения и сожаления. Отбрось все то, что кажется, и оставь главное, - я говорила ничего не значащие быть может для него слова, но он внимательно слушал и в глазах появились искорки. - Возможно, я так и сделаю, спасибо, - Киркоров поцеловал мне руки. – Пойду, Ириш. До завтра. Филипп ушёл, а охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода. И я обратилась к Богу, ведь он сейчас был ко мне ближе всех. - Господи! – радовалась я. – Спасибо тебе за то, что ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полюбить её. Полюбить Его! Он как будто открыл мне глаза и я задышала полной грудью! Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить! Спасибо, Господи, что ты дал мне Его! Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом Любви. Я ощущала эти мощные волны её энергии. Казалось, Любовь стала плотной и, в то же время, мягкой и прозрачной, как океанская волна. Она заполнила всё пространство вокруг, и даже воздух стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной пульсирующей струей. Мне казалось, что всё, что я видела, заполнялось этим золотым светом и энергией. Я Любила. И была счастлива. Умирала, унося с собой всю эйфорию от встречи с ним, тая от нерастраченной нежности. И это было подобно слиянию мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки. Он был лучшее, что случалось со мной. Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз 4-й степени», а также признанное врачом необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих родственников. Я понимала их трудности: ну о чём говорить с умирающим человеком, который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерянные лица. Я радовалась: когда бы я ещё увидела их всех? А больше всего на свете мне хотелось поделиться с ними любовью к Жизни – ну разве можно не быть счастливым просто оттого, что живёшь? Я веселила родных и друзей как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все, слава Богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и довольства. Где-то на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, закатив истерику, что мне нельзя вставать. Я искренне удивилась: - Это что-то изменит? - Ну… Нет, — теперь растерялась врач. – Но вы не можете ходить. - Почему? - У вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать начали. Прошёл отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ничего не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор. Врача было жалко. А Любовь требовала радости окружающих. - Доктор, а какими вы хотели бы видеть мои анализы? - Ну, хотя бы такими. Она быстро написала мне на листочке какие-то буквы и цифры, то – что должно быть. Я ничего не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела сочувственно на меня, что-то пробормотала и ушла. А в девять утра она ворвалась ко мне в палату с криком: - Как вы это де... Анализы! Они такие, как я вам написала. - Откуда я знаю? А что, хорошие? Да и какая, на фиг, разница? Лафа закончилась. Меня перевели в общую палату (это там, где уже не умирают). Родственники уже попрощались и ходить перестали. В палате находились ещё пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча, и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала задыхаться. Надо было срочно что-то делать. Выкатив из-под кровати арбуз, который накануне припер Филипп, я затащила его на стол, нарезала, и громко сообщила: - Арбуз снимает тошноту после химиотерапии... По палате поплыл запах свежего смеха. К столу неуверенно подтянулись остальные... - И правда, снимает? - Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает…» Арбуз сочно захрустел. - И правда, прошло! — сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях. - И у меня. И у меня, — радостно подтвердили остальные. - Вот, — удовлетворённо закивала я в ответ. – А вот случай у меня один раз был… А анекдот про это знаешь? В два часа ночи в палату заглянула медсестра и возмутилась: - Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать мешаете! Через три дня врач нерешительно попросила меня: - А вы не могли бы перейти в другую палату? - Зачем? - В этой палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжёлых. - Нет! – закричали мои соседки. – Не отпустим... Не отпустили. Только в нашу палату потянулись соседи – просто посидеть, поболтать. Посмеяться. И я понимала, почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно. Особенно мне нравилась девочка лет шестнадцати в белом платочке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка делали её похожей на зайчонка. У неё был рак лимфоузлов, и мне казалось, что она не умеет улыбаться. А через неделю я увидела, какая у неё обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство начало действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикарный стол, который увенчивали бутылки с кефиром, от которого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам. Пришедший на шум дежурный врач сначала ошалело смотрел на нас, а потом сказал: - Я тридцать лет здесь работаю, но такое вижу в первый раз. Развернулся и ушёл. Мы долго смеялись, вспоминая выражение его лица. Было хорошо. Я читала книжки, писала стихи, смотрела в окно, общалась с соседками, гуляла по коридору и так любила всё, что видела: и книги, и компот, и соседку, и машину во дворе за окном, и старое дерево. И Филиппа. Он приходил ко мне, но уже не так часто, потому что я выздоравливала, но его машину я регулярно видела во дворе, а значит он исправно "отрабатывал" свои грехи. Мне кололи витамины. Просто надо же было хоть что-то колоть. Врач со мной почти не разговаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала: - Гемоглобин у вас на двадцать единиц больше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать. Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура, и ошиблась с диагнозом, но этого быть никак не могло, и это она тоже знала. А однажды она мне пожаловалась: - Я не могу вам подтвердить диагноз. Ведь вы выздоравливаете, хотя вас никто не лечит. А этого не может быть!!! - А какой у меня теперь диагноз? - А я ещё не придумала, — тихо ответила она и ушла. Когда меня выписывали, врач призналась: - Так жалко, что вы уходите, у нас ещё много тяжёлых. Из нашей палаты выписались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на тридцать процентов. Жизнь продолжалась. Только взгляд на неё становился другим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился масштаб обзора происходящего. А смысл жизни оказался таким простым и доступным. Надо просто научиться любить – и тогда твои возможности станут безграничными, и желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания формировать с любовью, и никого не будешь обманывать, не будешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла. Так всё просто, и так всё сложно! Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть это вспомнить… - Прошел год, я снова здесь. А ведь мне давали всего месяц. И я все еще жива, представляете? И все благодаря Филиппу… - Ирочка улыбнулась, потянулась к лилиям, а потом посмотрела Шепсу прямо в душу. - Берегите его. Другого такого нет... Она умерла через четыре дня, но до последней минуты не переставала улыбаться и верить в любовь. В любовь, которую ей дал Филипп. И всем тем, кто так отчаянно цеплялся за жизнь. И на ее могиле, возвышаясь над сиротливыми гвоздиками, лежал огромный букет белых лилий, которые она так сильно любила. Сашка проглотил тугой ком в горле и тронул водителя за плечо. - Разворачивайтесь, мы едем обратно.