О некоторых последствиях отсутствия лифта в многоквартирных домах, или Принцесса пятиэтажки

На пятом этаже её уже ждут. Так, что дверь приглашающе полураспахнута; и Райка стоит в проёме, непривычно для себя растрёпанная — пара прядей выбилось из причёски, — в офисной декольтированной блузке, юбке-карандаше и чуть покачиваясь на шпильках. Нефер, глядя на неё, на какой-то миг в ней ловит себя: такая же — напялила, понимаешь ли, короткое платье и каблуки, прежде чем просто к соседке подняться. У Райки хоть оправдание есть. Райке хоть на работу. Но обе они, конечно, комично выглядят вот тут, на облезло-блеклой лестничной площадке, среди облупившихся стен и чьих-то граффити; точно две чрезмерно яркие птицы, влетевшие не в то гнездо. Райке-то — да; Райке-то давно уже жмёт это всё, у неё и разговоров только о том, чтобы выбраться отсюда; а Нефер сама вполне комфортно чувствует себя на роли местечковой принцессы пятиэтажки, не жалуется; во всяком случае, до недавних пор… По плечам неуютно подирает холодком, которому на закрытом пятом особо и неоткуда взяться. Нефер встряхивает головой и заходит внутрь: — Привет! Так что тут у вас? — Здравствуй, Нефочка! Спасибо, что ты пришла! — по щеке пробегаются стайкой строго бескасательные поцелуи. — Да представляешь, Шурка с велика навернулся… опять полез чёрт знает куда, говори не говори… На кухне на табуретке обречённо восседает Шурка — мрачно поджимая губы, подпирая кулаком подбородок, не выражая никакого желания общаться, но тем не менее — послушно вытянув ногу, выпростав её на соседней табуретке. На бледной коже виднеются кроваво-бордовые проплешины, кое-где перетекающие в алый. — У него соревнования! Через две недели всего! Неф, ну посмотри, умоляю, сможет он вообще с таким выступать? — Райка нервничает, комкает рукава блузки и опять покачивается на шпильках. Шурка ещё мрачней поджимает губы. Нефер моет руки и берётся за осмотр; изредка просит что-нибудь — бинт там или салфетки, — и Райка всё это подносит с поистине впечатляющей скоростью. — Да всё нормально в целом, — скучающе вздыхает Нефер, закончив, — колено разбито, ссадина глубокая, но ничего страшнее я не вижу. Вот так же обрабатывать будешь утром и вечером — она поворачивается к Шурке, — и через несколько дней болеть перестанет. — Тот угукает, кивнув. — То есть до соревнований у него всё это уже заживёт, значит? — Да, наверняка. — Но было столько крови! — Знаешь, в человеке вообще крови гораздо больше, чем можно навскидку предположить, — холодно отмечает Нефер. Пару секунд ещё смотрят друг на друга. — Ладно! Мне уже совсем на работу пора, — Райка походя бросает взгляд на часы, — спасибо тебе огромное, что зашла! Сама понимаешь, в травме очереди такие, никакого времени не хватит его туда возить каждый раз, как расшибётся обо что-нибудь по дурости, — она швыряет в сына молнии из глаз, а тот ёжится на табуретке, поджимая плечи. — Неф, я побежала! В холодосе бери что хочешь! Ну и вообще, Шур, прими гостью! И за ней оглушительно хлопает входная дверь, и становится неуютно тихо. Нефер подходит к окну, отодвигает старенькие, но добротные, даже до сих пор поблёскивающие глянцево занавески; смотрит на густо усыпанный снегом двор; а над карнизом мигает гирлянда — однотонная, бело-холодная и пугающе симметричная. До Нового Года осталось немного… — Ну вот вы зачем сказали ей, тёть Нефер?! Шурка вскидывает голову; смотрит исподлобья пылающе и упрямо; Нефер, глядя на него в ответ, походя и до смешного банально отмечает, как вырос. Совсем дитём его ведь помнит. И это вот «тёть» до сих пор… — Сказала что? — Что всё фигня! Что я поправлюсь! Что на соревах выступать смогу! — он бессильно бьёт кулаком по столу. — Да вы бы знали, как она меня своими соревами достала! Я второй год уже бросить хочу всё к чертям, а она — Шурочка то, Шурочка сё, Шурочка давай ещё одну медальку, в люди выбьешься… да будто я ей кукла какая-то! Прячет кисти в изгибы локтей. А Нефер и не знает даже, что на такое можно ответить. Поэтому молчат. Нефер озирается бестолково; а кругом — ремонт довольно свежий ещё, такой же усталый и аккуратный, как и сама Райка. Блекло-лиловые обои, расцвеченные пурпурными узорами, с каким-то невнятным упрёком говорят как будто — зато мы немаркие; зато экономичные; зато на вид стоим не настолько дёшево, как точно такие же бежевые, хотя по ценнику — опять же, зато! — именно столько и стоим. — Так это… ну, вы есть будете? — Нефер вздрагивает. Грубости в этом уже не слышно. Мотает головой: — Да нет, Шур, спасибо, я не голодна, — и размышляет ещё, насколько стоит лезть в чужую жизнь; но всё же, всё же… — Шур, а ты ведь говорил ей, что хочешь уйти из спорта? — Да ну а то, — горько дёргает плечами он. — А она? — Наорала, что. Сказала, чтобы дальше не думал об этом. — Но ты ведь всё равно думаешь?.. Ещё пауза, после которой Шурка неохотно роняет всё-таки: — Ну. Только она теперь же точно меня прибьёт… — Ну! Зато теперь у тебя хотя бы есть информация о вероятных последствиях, — не удерживается Нефер. А после — чуточку медлит, не зная, стоит ли, но… всё-таки добавляет на прощание: — Знаешь, я отчего-то уверена, что ты сможешь с этим справиться. Кажется, Шурка едва заметно улыбается ей, прежде чем щёлкнуть замком за её спиной.

***

На четвёртом этаже никаких дверей не распахнуто, но её там всё равно ждут. Тяжёлая, внушительная дверь цвета тёмного дерева, с красивой золочёной ручкой; не распахнута, разумеется, нет — но и не заперта. Нефер поворачивает ручку. — Добрейший денёчек, Жан Леонидыч! Жан Леонидыч появляется в коридоре — как всегда, невозмутимый, величественный, с идеальной осанкой и в тяжёлом длинном халате, расшитом восточными узорами; улыбается в знак приветствия уголками губ: — Ну здравствуй, девочка моя! На тебя опять вся надежда… Она ныряет в комнату, кажущуюся огромной даже несмотря на обилие мебели; пахнет табаком и лакированной древесиной; а от ноутбука, пускай и потёртого на клавишах, всё равно пахнет металлом и пластиком, и это звучит тут немного чуждо. — Антивирус вот алертами замучил… ты уж разберись, будь добра… — Жан Леонидыч только чуточку понижает голос, обозначая просьбу, но не прекращая при этом забивать трубку, — а то мне куда в таком-то возрасте… Кем работал раньше Жан Леонидыч, Нефер достоверно так и не удалось выяснить. Понятно только, что был он кем-то очень влиятельным; столь впечатляющий спектр связей, как у него, она мало где ещё встречала, да и некоторые ностальгические истории о бравой юности… Задумываться заставляли. Более чем. Сейчас же Жан Леонидыч ушёл на покой и наслаждается мирным бытом в старенькой пятиэтажке; и взял с собой на покой — удивительную в этом быту беспомощность и удивительную способность использовать других для её компенсации. Вот казалось бы — что там — разобраться с десятком-другим всплывашек; сложно заподозрить, признаться, что это не смог бы сделать человек, который так изумительно филигранно спихивает эту работу на других. Даже слова какие знает — «антивирус», «алерты»; но тем не менее… Ноги приятно утопают в пышном ковре; всё здесь — дорогое, добротное и внушительное. У пианино стоит искусственная ёлочка, увешанная старыми стеклянными игрушками и жидковатой мишурой. Жан Леонидыч подходит, опускается рядом в кресло; неспешно раскуривает трубку — табак на аромат какой-то тёплый и даже уютный, с вишнёво-коричными нотками. Ловит в руку тускло сверкающий золотом шар с бело-серебристыми искорками снега на пузатом боку. — Этот вот, как сейчас помню, привёз я когда-то в своё время из командировки… Жан Леонидычу, кажется, на самом деле не слишком важно, чтобы его даже слушали, не то чтобы отвечали что-нибудь хоть иногда; но Нефер нравится — действительно, нравится, безотносительно ко всему, — как он рассказывает, пускай и многие байки вызывают уже смутное чувство дежа вю. Так что она слушает. И даже иногда отвечает. И заканчивает с алертами минут на сорок позже, чем собиралась. И совершенно об этом не жалеет.

***

На третьем этаже пахнет ссорой. Именно тут подъездная лампочка по какой-то злой иронии судьбы не работает совсем; так что Нефер, погрузившись в полумрак, пару секунд стоит на верхней ступеньке, прислушиваясь и привыкая к темноте, а затем аккуратно спускается, стараясь не стучать каблуками. Ну, почти безуспешно. Но тех, кто там, за знакомой дверью, обитой потресканным дерматином, это, видимо, не очень-то беспокоит. До Нефер долетают огрызки ссоры; достаточно сжатые, комкано-рваные, чтобы предположить, что участники ещё помнят, что живут в не самом новом доме с достаточно поганой звукоизоляцией, но в то же время достаточно подробные, чтобы… Ещё более злой иронией — повис на этой самой облезлой двери венок омелы, который Нефер неплохо разглядеть может даже в полумраке. Этот вот глянцево-картонный пластик, дешёвенький, но явно новый; кажется, в ближайшем «Нод-Крайсе» подобное что-то продавалось; зелёный с красным переплетаются двумя змеями, глотающими свои хвосты, тускло светятся блёстками, часть которых осыпалась уже вниз. До Нового Года осталось немного… Ну да. Нефер стоит ещё минуту или около того; а затем — по-прежнему стараясь ступать на носок и не стучать каблуками, проходит мимо, минуя залпом все полтора пролёта, а уж пространство перед дверью преодолевая особенно быстро. Некоторых людей… имеет смысл просто оставить решать свои проблемы самостоятельно. И в этом есть своя мудрость.

***

На втором этаже бухают. Совершенно сознательно, коллективно и бесстыдно; так, что слышно издалека — стоит только зайти на пролёт. Впрочем, и она едва прикасается к звонку, а Веник — ой, ну простииите, конечно же, Вениамин, — тут же открывает дверь собственной персоной: пьяной, весёлой, сверкающей глазами и разноцветной мишурой, намотанной на шею, персоной. И, не спросясь практически, заволакивает внутрь. Нефер, впрочем, неохота сопротивляться. Время становится тягучим, радостным и сладко-липким, точно ириска; какой-то час, или полтора, может, или даже два — она проводит в компании людей разной степени знакомости и здоровущей живой ёлки, стоящей в комнате. Веник всегда праздновать любил и умел с размахом; так что везде безудержно и громко пахнет хвоей, мандаринами, свежераспечатанными игрушками, и Нефер охоче и жадно ловит все случайные откровения, все разболтанные секреты этого пьяного сборища, всё-всё то, о чём назавтра точно пожалеют, если вдруг вообще вспомнят… …а потом остаются на кухне вдвоём. Опять же. Незаметно. Как-то так получается. Пахнет горелым маслом и душной пылью. — Он так и не позвонил тебе ни разу с тех пор, как уехал? И не написал? — Кирилл Чудомирович… — Ну что. Я же действительно беспокоюсь. — Кирюх. — Слушай, если ты хочешь знать моё мнение, то он вообще не… — Флинс! Звук собственной фамилии действует на него отрезвительно, почти как команда на собаку; Нефер ясно видит, как его протянутая уже было рука — незаметно сжимается в кулак и опускается вновь. Ну что она может поделать. Он открывает окно, скрипя хлипенькой створкой; и внутрь врывается густой, тяжёлый, морозный декабрьский воздух, который не пахнет даже — воняет подступающим Новым Годом, живыми ёлками, печалью и недожжёнными фейерверками. Он без слов протягивает ей открытую пачку. Она без слов берёт одну. Он находит коробок на столешнице рядом с плитой; прикуривает сначала себе — ах как не по-джентльменски, — но тут же и ей подсовывает пылающую спичку, не успевшую догореть и до середины. Тушит; выкидывает; и курят, долго и молча, но в этом молчании — есть какое-то негласное, невербальное, но упоительно осязаемое взаимодействие, от которого Нефер действительно становится легче, и морозный косматый декабрь куда проще и податливей входит в лёгкие. Из кухни вываливаются вместе; на них посматривают как-то… как-то, и Нефер этому даже рада. Дружба их — старая, истрёпанная уже и посечённая царапинами, точно те дерматиновые двери на площадке; они бы никогда не… но когда Кирюха напоказ, на глазах у всех, сжимает её руку, переплетая пальцы, — становится легче, и когда там, на кухне, он накинул ей на плечи свой неизменный выпендрёжный плащ, хотя никто ни о чём подобном не просил… легче стало тоже. Нефер не хочет в чужих глазах смотреться неудачницей и брошенкой. Своих достаточно. Веник провожает её до двери. У мишуры, по-прежнему зло сверкающей у него на шее, оторвался край.

***

На первом этаже тихо. Квартира встречает Нефер зыбкой темнотой, из которой неровной тягучей тенью вырисовывается Ашру и льнёт к ногам ещё до того, как она успевает дотянуться до выключателя. — Ну здравствуй, здравствуй, мой хороший, — прихожую резко заливает светом. — Скучал?.. Когда Нефер наклоняется, чтобы его погладить, он взмуркивает в ответ и вьётся вокруг предплечья. Когда она с наслаждением скидывает туфли и топает в ванную мыть руки — уже восседает на плече, точно попугай. Когда она тянется в карман за телефоном — недовольно, возмущённо мяукает. — Да слушай, я просто… — но оправдаться Нефер не успевает: её резко прерывает звонок в дверь. И — ещё резче — какая-то мерзкая, крохотная надежда, которая успевает затравленно встрепыхнуться в сердце, прежде чем Нефер берёт себя в руки; будто это не кто-то из квартиры выше пришёл звать продолжить, и не кому-то ещё понадобилась помощь, и не просто какой-нибудь очередной торгаш ерундой, и не… Нефер распахивает дверь. На пороге стоит Жан Леонидыч. И в груди — зараза! — всё ж таки чуть досадливо ноет. — Неф, ты прости, пожалуйста, что я без предупреждения, тут просто ещё какое дело… — Ой, да заходите уже, — бормочет она, придерживая Ашру и отступая вглубь прихожей. Устраиваются; Жан Леонидыч размещается в комнате на одном из стульев, по-прежнему филигранно держа осанку, и наконец протягивает ей свой телефон: — Мне бы приложение такое поставить, чтобы в нём приём таблеток отмечать можно было. Я-то, знаешь, обычно в блокноте у себя отмечал, но что-то вот подумал, что на телефоне удобней… Нефер криво усмехается, даже не особо пытаясь это скрыть: ну да, ну да, разумеется, уважительнейшая причина ворваться в квартиру соседки — никак, никак не сумел бы справиться с этой проблемой самостоятельно, несмотря на десятки разноцветных иконок, скользящих сейчас под её длинным ногтем. Никак. О том, что такое магазин приложений, — он, разумеется, и понятия не имеет… — Жан Леонидыч, — она лукаво наклоняет голову, — с этим разберёмся-то, не вопрос. Но раз уж такое дело… может быть, чайку тогда? С печеньками? И с чем-нибудь ещё покрепче?.. — И взгляд Жан Леонидыча вспыхивает ожидаемым, тщательно просчитанным интересом. И они сидят прямо под новогодней ёлкой: Нефер, Жан Леонидыч, кружки с чаем, растерзанная пачка печенья, колбаса и сыр в нарезке, какие-то чуть залежалые конфеты и горделиво-пузатая бутылка коньяка. Жан Леонидыч, успев уже основательно применить последнюю в отношении своей кружки, теперь аккуратно, почти медитативно крутит в пальцах украшения с ёлки, рассматривает каждое с почти детским восторгом: — Нефа, да как всё подобрано-то! Это, не иначе, цельным набором всё продавалось? — Не-а, — трясёт головой она, — в выходные вот в гипермаркет тот новый съездила, да и закупилась. Цельным набором — неспортивно как-то… — она поводит плечом. Ну да, неспортивно — а ещё поди подбери так, чтобы было безопасно для этой бесстыжей морды усатой, которая тянется сейчас к бутерброду Жан Леонидыча из печенья и ломтя варёной колбасы; на ёлке — разумеется, нет ни стеклянных шаров, ни мишуры, ни уж какого-нибудь, чёрт подери, дождика. Прочно прикреплённые пластиковые игрушки; сдержанная ромбовидная верхушка, тоже небьющаяся, конечно; одинокая электрогирлянда, которая, тем не менее, старательно мигает огонёчками, и они отражаются сейчас в глазах Ашру, явно готовящего финальную атаку. Но всё — в бирюзово-золотом; и сочетается по цветам; и сочетается по стилю; и Нефер не один час провела, если честно, в отделе новогодних товаров, и ей сейчас хорошо от похвалы. — Да красота-то какая красивущая… ай! Кусок колбасы розовой блямбой плюхается на пол. Ашру тут же следует за ним, но куда изящнее. — Ладно уже, — машет рукой Нефер. — Добыл. Не надо ему такое, конечно, но изредка, в честь праздника… — Знаешь, Неф, сейчас о животных так заботятся, — как-то особенно глухо произносит Жан Леонидыч, и взгляд его становится тоже каким-то особенным, по-своему отстранённым и мечтательным. — Это, несомненно, правильно, и я могу это понять, — из-под стола доносятся урчаще-хлюпающие звуки честно заслуженного пиршества, — но иногда так занимательно бывает думать о том, насколько же всё ещё недавно было иначе, особенно в некоторых местах. Вот, скажем, бывал я в одной заграничной поездке… …Жан Леонидыч уходит уже совсем под вечер. Сытый, вполне удовлетворённый жизнью, Ашру снова вспрыгивает на стол, сворачивается клубочком и жмётся лбом к запястью Нефер. Нефер не должна. Но у Нефер всё ещё не получается не. Нефер рукой, свободной от выражения чувств Ашру, ныряет всё-таки в карман платья и достаёт телефон — вибрацию которого, конечно, и так бы смогла почувствовать, если бы кто-то звонил. Так что результат обнаруживается вполне закономерный: никто не звонил. И почти никто не писал; во всяком случае — никто не писал из тех, кто важен. Зато опять выкладывал эффектные фото, где его светлая грива развевается на фоне горделивых шпилей и монструозных зданий, в которых представить страшно, что будешь делать, если вдруг откажет лифт; и посты писал о том, как невероятно наконец вернуться к себе, в давно любимый город, и отвечал на комментарии, щедро рассыпая в них эмодзи, и… …и Нефер отчего-то уверена, что она сможет с этим справиться.