Однополярности

Катерина Бёрнс.  Утро было не просто тревожным. Оно было тихим, тягучим и странно безвкусным, словно кто-то подменил воздух на густый сироп, в котором тонут и мысли, и силы. Солнце, бьющее в высокие окна, казалось издевкой — слишком яркое, слишком жизнерадостное для того, что ждало впереди. Честно?  Я бы сейчас предпочла сразиться лицом к лицу с любым тёмным волшебником из учебников. Даже если бы он пылал и изрыгал проклятия.  Это было бы проще. Потому что сегодняшнее испытание било не по щиту и не по телу. Оно целилось прямо в душу. В самое незащищённое, самое тёмное и самое глупое, что в ней было. «Еиналеж».  Название, как ты, мой терпеливый читатель, уже наверняка догадался, взято от зеркала. И да, оно ждёт нас — меня — в самом конце. В этом и заключалась изощрённая жестокость замысла: нужно будет не просто пройти ловушки, а, дойдя до финала, выстоять перед собственной, вывернутой наизнанку, мечтой. Забрать артефакт, не сорвавшись в его сладкий, липкий бред.  Профессор Снейп был, как всегда, безжалостно прав в своём прогнозе. Это будет ад. Я собиралась медленно, с той механической точностью, которую переняла у него. Каждое движение — ритуал, заземляющий в реальности. Распущенные волосы, обычно падающие на плечи тёмным водопадом, были жёстко стянуты в высокий, тугой пучок — ни одной пряди, способной отвлечь, закрыть обзор. Отложила привычную, струящуюся юбку и парадную мантию. Вместо них — практичные чёрные штаны из плотной ткани и укороченная, не стесняющая движений мантия. Боевая форма, а не ученическая. В этом был скрытый вызов самой себе и всем, кто будет смотреть. Выхожу. В прохладной полутьме гостиной, прислонившись к каменному косяку, уже ждал Маркус. Его мощная фигура была неподвижна, но взгляд, острый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. — Доброе утро? — произнёс он, вопросительно приподняв густую бровь. Его голос был тише обычного, без привычной грубоватой бодрости. — Где твой боевой настрой, Бернс? Похоже, ты собралась не на испытание, а на похороны. Что там тебе такого Снейп вчера накаркал? Он уловил. Конечно уловил. Он научился читать меня почти так же хорошо, как я его. — Доброе, Марк, — ответила я, и мой собственный голос прозвучал ровно, почти плоско. Слишком ровно. — Всё в порядке. Просто… стратегическая собранность. Пойдём. Маркус ещё секунду изучал моё лицо, его взгляд задержался на слишком твёрдо сжатых губах и отсутствии обычной, пусть и напряжённой, искры в глазах. Сомнение тенью скользнуло по его чертам, но спорить он не стал. Просто тяжело вздохнул, оттолкнулся от стены и пошёл рядом, его присутствие стало привычным, твёрдым щитом с левой стороны. Мы вышли к месту сбора — на окраину парка, где уже толпились преподаватели и студенты всех трёх школ. Воздух гудел от возбуждённых голосов, но для меня они слились в один далёкий, ненужный шум. — Доброе утро, дорогие ученики и наши отважные чемпионы! — голос Дамблдора, тёплый и проникновенный, легко перекрыл гул, разносясь над нашими головами. — Сегодня нашим избранникам предстоит испытание особого рода. Испытание не столько магическое, сколько… моральное. Оно носит название «Еиналеж». Дамблдор принялся объяснять. Кратко, образно, с той самой, дурацкой, обнадёживающей улыбкой.  Суть была именно такой, как предсказывал Снейп.  Зеркальный лабиринт.  Ловушки, бьющие не по телу, а по разуму. И в сердце его — главное зеркало, показывающее самое сокровенное. Побеждает тот, кто не только найдёт выход, но и устоит, не попав в плен собственных желаний. Вам необходимо дотронуться до артефакта, и вы перенесетесь обратно к нам.  Пока он говорил, мой взгляд сам нашёл в толпе преподавателей чёрную, неподвижную фигуру.  Северус Снейп. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки, его лицо было привычной каменной маской. Но когда мои глаза встретились с его взглядом — тяжёлым, пронизывающим, — он слегка, почти незаметно, кивнул. Один раз. Чётко. Не «удачи». А «Я предупреждал. Теперь действуй». Я отвела взгляд, ощущая, как по спине пробегает холодок. Он знал. Знал, с чем мне придётся столкнуться. И это знание в его кивке было страшнее любой неопределённости. Рядом Маркус присвистнул сквозь зубы, низко и выразительно. — Да уж… — прошептал он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала не злость, а что-то вроде оторопи. — Это… Непросто. Кэт, ты… — Я… постараюсь, — перебила я его, не дав договорить. Сказать больше я не могла. «Постараюсь» было максимумом, на что я была способна в этот момент. Внутри всё сжалось в один тугой, ледяной узел из страха и решимости. Страх — за то, что увижу в зеркале. Решимость — не дать этому зрелищу себя сломать. Игра начиналась. И на кону была уже не просто победа. На кону было моё собственное нутро, выставленное на всеобщее обозрение. *** В лабиринт зеркал вело три входа — по одному для каждого из нас. Когда прозвучал сигнал, мы рванули внутрь. Не как спортсмены на дистанцию, а как подсудимые, которых вели на эшафот. Иллюзии ударили мгновенно, без предупреждения, как серия открытых пощёчин. Слева — я, сломленная. Сижу на полу в пустом коридоре, плечи сгорблены, глаза пусты. Взгляд, полный окончательного поражения. Справа — я, счастливая. Смеюсь, запрокинув голову, свет льётся на лицо. Такая незнакомая, что аж мурашки по коже. Прямо — Джон. Его губы на моих. Но это не поцелуй из прошлого, это фальшивка, картонная и липкая, как дешёвая конфета. Следующее — они. Джон и Хейли. Целуются на фоне плакучей ивы, а я стою в двух шагах, и на моём лице — не боль, а тупая, животная покорность. Сцена, которую я видела наяву, но здесь она была вывернута, лишена даже права на ярость. Я зажмурилась, пытаясь отсечь картинки, но они лезли в мозг.  Следующее зеркало… Отец. Он держит на руках маленькую меня, такую, какой я себя не помню. Его лицо мягкое, он целует меня в лоб. Сердце ёкнуло дикой, предательской надеждой. И тут же — зеркало напротив. Он же. Ремень в его руке — чёрный, отполированный до блеска кожаный язык. Его лицо искажено не злостью, а холодным, методичным презрением. Зеркала были лишь полбеды. Они били по глазам. Главная же пытка началась, когда в мой разум, будто через щели в броне, начали просачиваться они. Существа. Без формы, но с ужасающим присутствием. Они не атаковали — они питались. Вытягивали наружу не образы, а сам вкус страха: солёную горечь слёз под одеялом, металлический привкус крови на губах от закушенной щеки, ледяную пустоту в груди после предательства. Черт. Нет. На долю секунды я провалилась. Реальность лабиринта поплыла, заместившись калейдоскопом грязных, жутких отрывков: запах перегоревшего масла на кухне, хруст разбитой тарелки, свист ремня в воздухе, хриплый смех Хейли в ушах… «Вытеснить. Отразить. Как щит.» — пронеслось в голове обрывком его, снейповского, урока. Я сделала выдох, резкий, будто отталкивая от себя физически, и сконцентрировалась на одном: на тактильном ощущении каменного пола под ботинками, на шероховатости ткани мантии между пальцев. Вытолкнула их. Вытолкнула это из головы. Я справлюсь. Справлюсь же… Но с каждым шагом, с каждым поворотом в бесконечной череды отражающих поверхностей, становилось тяжелее. Лабиринт не просто путал — он подстраивался, показывая самые уязвимые срезы. Существа вились вокруг, нашептывая не словами, а прямыми инъекциями отчаяния прямо в сознание. Мысли спутывались, превращаясь в липкую, паническую кашу. Время потеряло смысл. Сколько я блуждала? Сорок минут? Час? Вечность? И вот, в конце очередного зеркального тоннеля, я увидела свечение. Не слепящее, а призрачное, молочное. И силуэт. Зеркало Еиналеж. А перед ним, на невысоком постаменте, лежал артефакт — маленький, сверкающий кристалл. И рядом, замершая как изваяние, стояла Элиза Велл. Её лицо было заворожённым, бледным, слёзы катились по щекам, но она даже не моргала. Адреналин толчком ударил в виски. Дойти. Взять. Всё. Я бросилась вперёд, уже протягивая руку, но в двух шагах от постамента мой взгляд скользнул по поверхности зеркала — и тело застыло по команде, исходящей из самого нутра. Я смотрела на отражение. Первая картина. Я, счастливая. По-настоящему, до слёз. Стою, прижавшись к отцу. Он обнимает меня, его рука — большая, тёплая — лежит на моём плече. Он наклоняется и целует меня в макушку. Его губы шевелятся, и я слышу голос, низкий и гордый: «Я так горжусь тобой, дочь.» Вторая картина. Люди. Однокурсники. Они тянутся ко мне, улыбаются, зовут с собой. Никто не отворачивается. Никто не шепчет за спиной. Я не знаю, каково это — чувствовать вкус придорожной грязи во рту после «случайного» толчка. Хейли и Джон идут под руку, но их взгляды не несут в себе яда, а моё сердце… спокойно. Я просто разлюбила. Без трещин, без боли, как снимают плащ, который больше не нужен. Третья картина… Профессор Снейп. Он стоит рядом. Близко. Не как учитель. Его поза не строга, а… расслаблена. Он смотрит не сквозь меня, а на меня. И в его чёрных, всегда нечитаемых глазах нет ни сарказма, ни холодной оценки. Там есть… что-то другое. Что-то, от чего перехватывает дыхание и по спине бегут противоречивые мурашки — не страха, а чего-то острого, запретного, невероятно опасного. Что? Этот образ, абсурдный и шокирующий, стал ледяным ушатом воды. Я дёрнулась всем телом, будто от электрического разряда. И в этот миг увидела — пока мы с Велл стояли в ступоре, зачарованные собственными иллюзиями, нас тихо, беззвучно окружили десятки тех самых бесформенных существ. Они сгустились в кольцо, их присутствие давило на сознание физической тяжестью, высасывая последние силы. С трудом, сквозь туман сладкого бреда и головной боли, которая раскалывала череп, я поняла: это ловушка. Последняя и самая коварная. Зеркало заманивало, а эти твари — доедали. «Артефакт.» Мысль была скудной, примитивной, но она пересилила всё. Я рванула вперёд, не глядя на зеркало, не думая ни о чём, кроме холодного кристалла на постаменте. Краем глаза увидела, как Элиза Велл тоже дёрнулась, очнувшись будто от пощёчины. Её лицо исказилось не болью, а чистой яростью — на неё тоже накинули сладкую приманку и теперь вырывали с крючка. Наши пальцы коснулись артефакта одновременно. Мир перевернулся, сжался в точку и выстрелил нас наружу. Овации. Рёв толпы. Ослепляющий дневной свет после полумрака лабиринта. Я оказалась на коленях на холодных плитах арены, задыхаясь, будто пробежала марафон. Рядом, в такой же позе, была Велл. Мы переглянулись на секунду — в её глазах читалась та же опустошённая, животная усталость, тот же стыд от публичной слабости. Никакой вражды. Только взаимное узнавание прошедших через один ад. Спустя несколько долгих минут из своего портала вывалился, шатаясь, и третий чемпион. Но мне было плевать. Плевать на счёт, на места, на поздравления или насмешки. Я сидела на коленях и не могла собрать себя. Никак. В голове бушевал ураган из обрывков: фальшивый отец, смеющиеся лица, его взгляд… Чёрный, пронзительный, лишённый привычной брони. Мысли путались, накладывались друг на друга, превращаясь в тошнотворную, бессмысленную кашу. Ничего достойного. Ничего, за что можно было бы уцепиться. Только осадок стыда и леденящее осознание: зеркало показало не просто мечты. Оно показало самые глубокие, самые постыдные и самые опасные желания. И одно из них… одно из них касалось его. И это было страшнее всех призраков прошлого вместе взятых. *** Краем уха, сквозь шум собственной крови, я уловила объявление: я и Элиза делим первое место. Информация не вызвала ничего — ни радости, ни облегчения. Она была просто фактом, словно прогноз погоды. Краем затуманенного взгляда я видела взволнованные лица в зелёно-серебряных мантиях. Их губы шевелились: «Что с ней?» «Почему она не встаёт?» «Смотри, какой пустой взгляд…» Их любопытство было таким же далёким и неважным, как гул с трибун. Затем ощущение движения. Сильные руки подхватили меня под колени и спину, легко приподняли. Мир качнулся, и я бессильно прижалась к чьей-то твёрдой, знакомой груди. Рядом зашагали чьи-то быстрые, чёткие шаги, а низкий, резкий голос, не терпящий возражений, рубил пространство на команды: — Расступитесь! Не толпитесь, как стадо испуганных овец! — Вы, двое — в Большой зал. Принесите обед в гостиную. Тихо. Без шума. — Смит, ключ от моего кабинета.  Шкаф «А», полка третья. Принесите зелёный флакон с серебряной пробкой и голубой с восковой печатью. Быстро. Не перепутайте. Я узнала этот голос. Это был порядок. Это был смысл, нарезанный на куски исполнимым задачам. Он создавал стены из действий там, где в моей голове был только хаос. С усилием, будто поднимая веко из смолы, я разлепила глаза. Маркус. Он нёс меня, его лицо было напряжено не от тяжести, а от сосредоточенной тревоги.  И рядом — чёрный силуэт, плывущий впереди, расчищающий путь. Северус Снейп. — Очнулась, спящая красавица? — голос Маркуса прозвучал прямо над ухом, нарочито грубоватый, но в нём читалось облегчение. — Как ты? Ноги-то свои помнишь? Я сделала попытку ответить. Горло было сухим. — Странно, — прошептала я, и слово вышло сиплым. — Но… лучше. Тут в наш разговор вклинился тот самый, режущий голос. Снейп, не оборачиваясь, бросил через плечо, будто констатируя результат сложного эксперимента: — Вы справились, мисс Бёрнс. И справились… адекватно. Ваше текущее состояние — предсказуемое последствие ментальной агрессии. Я исправлю это в течение ближайших десяти минут. Прекратите попытки вербализации и сохраняйте силы. Его слова не были похвалой. Это был диагноз и план лечения, выданные с привычной холодной эффективностью. Но в них не было ни капли осуждения за мою слабость.  Было лишь признание факта: испытание пройдено, побочные эффекты — купируются. Уголки моих губ дрогнули в слабом, беззвучном подобии улыбки. И этого было достаточно. Позволив тяжести век снова сомкнуться, я погрузилась обратно в тёмное, безмысленное царство, где не было ни зеркал, ни отражений, ни чьих-то ожиданий. Только глухой стук сердца Маркуса где-то рядом и отдалённый звук шагов, ведущих меня в безопасность. *** Сознание вернулось ко мне постепенно, как вода, просачивающаяся в сухую глину. Сначала — запах. Воска, старого дерева и слабый, успокаивающий аромат какой-то травы, которую я не могла опознать. Потом — звуки. Приглушённый гул голосов, потрескивание огня в камине. И только затем — ощущение мягкой ткани под щекой и тяжести в каждом мускуле, словно я неделю таскала мешки с песком. Я открыла глаза. Потолок гостиной Слизерина. Вокруг, не подходя близко, но и не отходя далеко, стояли студенты. Их лица выражали смесь любопытства, тревоги и смущённого уважения. На стуле рядом со мной, в позе, напоминающей отдыхающего хищника, сидел декан. Северус Снейп. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к языкам пламени, но всё его тело было натянуто, как струна, излучая напряжённое внимание. — Кэт очнулась! — воскликнула всё та же Агата. Её голос прозвучал слишком громко и радостно в натянутой тишине. Профессор Снейп поднял голову. Его чёрные глаза, холодные и неумолимые, медленно обвели круг. — Оставьте нас. Фраза упала, как ледяной душ. Не приказ, а констатация неизбежного. Студенты переглянулись, замерли на секунду, но под этим взглядом не было места неповиновению. Они зашумели, задвигались и быстро растворились за дверью, оставив в гостиной гробовую тишину, нарушаемую лишь треском поленьев. Теперь мы были одни. Снейп не двигался с места, его пальцы сложились шпилем перед губами. — Расскажите, Бёрнс. Голос был ровным, лишённым всякой интонации, но в нём слышалось ожидание. Не заинтересованность — необходимость. Я села, опираясь на локоть. Голова слегка кружилась. — Рассказать… что? — Что вы видели? В зеркалах. Во всех, — уточнил он, не позволяя увильнуть. Я опустила взгляд на свои руки, сжатые в коленях. — Отца. Джона. Хейли. Обычный набор страхов, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А в главном зеркале, Бёрнс? В Еиналеж? — он настаивал, и его вопрос висел в воздухе острым лезвием. Я закусила губу. Картины всплыли перед глазами с болезненной чёткостью. — Снова отца, но… другого. Любящего. Заботливого. Доброжелательность людей вокруг. Джон и Хейли… вместе. Но мне не было больно. Будто он никогда не предавал, а она… никогда не унижала. Голос предательски сломался на последних словах. Глупая, горячая влага выступила на глазах, и я отчаянно моргнула, пытаясь её сдержать. Стыд. Стыд за эти детские, жалкие фантазии. — Именно этой реакции я и добивался, — произнёс Снейп, и в его тоне прозвучала не удовлетворённость, а холодная констатация цели. — Там, в лабиринте, вы блокировали эмоции, чтобы выжить. Теперь, в безопасности, вам необходимо их пережить. Выпустить. Иначе они загниют внутри, как необработанная рана. Я подняла на него взгляд, ощущая внутри клубок непонимания и какой-то дикой, неблагодарной обиды. — Почему? — вырвалось у меня, голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Почему вам не плевать? Почему это вас вообще волнует? Он замер. В его чёрных глазах, отражавших трепещущий огонь, мелькнула вспышка чего-то — раздражения?  Нетерпения? Боли? — Ты знаешь ответ, Катерина. Он перешёл на «ты». Резко, без предупреждения. И это «ты» прозвучало не как ласка, а как обвинение. Как признание в соучастии. — Нет, — прошептала я, отчаянно отрицая, отгораживаясь от этого знания. — Не знаю. Он резко встал, и его тень накрыла меня целиком. В его движениях, обычно таких плавных и сдержанных, читалась внезапная, с трудом сдерживаемая ярость. — Не знаешь? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Нет, знаешь. Не задавай мне этих глупых, сентиментальных вопросов! Нас не связывают такие отношения, в которых ты можешь себе это позволить! Его слова ударили с неожиданной силой. Острая, жгучая обида пронзила грудь, лишив дыхания. Не из-за тона. Из-за беспощадной правды в них. Какие отношения? Никаких. Учитель и ученица. Декан и подопечная. Архитектор и инструмент. И всё. Он увидел что-то в моём лице, отвернулся и провёл рукой по лицу, резким жестом смахивая маску гнева. Когда он снова повернулся, в его взгляде осталась только усталая, каменная решимость. — Видели ли вы в зеркале что-то ещё, Бёрнс? — повторил он, возвращаясь к делу, к протоколу. — Вы видели отца, людей, Джона и Хейли. И…? И. В горле встал ком. Сердце заколотилось с новой силой. Кошмар. Абсолютный, невозможный кошмар. — И… — я чуть не произнесла это. Чувство стыда было таким всепоглощающим, что пересилило даже страх перед ним. — И ничего. Он наклонился чуть ближе. Не угрожающе. Словно химик, рассматривающий неудачный эксперимент. — Не врите, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу. — Вы солгали бы лучше, если бы не были так измотаны. Глаза вас выдают. Всегда выдают. — Не вру. Два слова, выдавленные сквозь зубы. Последний бастион. Последняя, жалкая попытка сохранить хоть крупицу достоинства перед человеком, который, казалось, видел меня насквозь. Он не двинулся с места, но пространство между нами вдруг сжалось, наполнившись ледяным, невыносимым давлением. — Я сказал, — его голос упал до опасного, змеиного шёпота, в котором не осталось ничего, кроме холодной стальной воли. — Хватит. Лгать.  Он сделал шаг вперёд, и его тень окончательно поглотила свет от камина. — Что вы видели, Катерина? — он выкрикнул моё имя не как обращение, а как обвинение, как последний ультиматум, от которого нет отступления. И в этот момент что-то во мне — та самая, невыносимая тяжесть стыда, злость на его натиск, на его право вытаскивать это наружу, — сорвалось с цепи. Контроль рухнул. — Вас! — голос сорвался с губ не криком, а хриплым, разорванным воплем, вырванным из самой глубины грудной клетки. — Я видела вас! Вы довольны?! Эхо моего голоса оглушительно отдалось в каменных сводах и тут же сменилось леденящей тишиной. Осознание пришло мгновенно, ударив по внутренностям ледяной тошнотой.  Я только что наорала на Северуса Снейпа. Дура. Мысль забила в виски в такт бешено колотившемуся сердцу. Я замерла, ожидая бури. Ожидая того сокрушительного сарказма, той леденящей ярости, которые могли бы смести меня в порошок. Но ничего не произошло. Он застыл. Абсолютно. Как будто заколдованный. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в его чёрных, всегда таких нечитаемых глазах произошло что-то невообразимое.  Что-то затрепетало и погасло, будто свеча на сквозняке. Не гнев. Не отвращение.  Нечто в тысячу раз более страшное — полная, абсолютная потерянность. Он смотрел на меня не как профессор на взбунтовавшуюся ученицу, а как человек, внезапно наткнувшийся на непредвиденную, катастрофическую переменную в своём расчёте. Он открыл рот, будто собираясь что-то сказать. «Я…» — только и вырвалось, один слог, тихий и сдавленный. Но дальше слов не было. Мысль, за ним последовавшая, так и осталась висеть в воздухе невысказанной, разорванной. Он резко, почти судорожно, отвёл взгляд, будто обжигаясь тем, что увидел в моих глазах. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде не осталось ничего. Ни злобы, ни понимания. Только плоская, глухая стена. — Выздоравливайте, Катерина, — произнёс он тихо, безжизненно. И развернулся. Он ушёл. Не хлопнув дверью. Не бросив последней колкости. Не обернувшись. Просто вышел, и его шаги быстро затихли в каменном коридоре, оставив меня в огромной, гулкой тишине гостиной, где теперь бушевал только грохот моего собственного сердца и отголосок моего же, дурацкого, бесповоротного крика. Его реакция — не ярость, а это леденящее, потерянное молчание — была страшнее любой бури. Потому что я не знала, что она значила. И теперь боялась узнать. *** Северус Снейп. Он влетел в свой кабинет, и дубовая дверь захлопнулась за его спиной с таким грохотом, что с верхней полки посыпалась пыль и дрогнули склянки. Звук был гулким, окончательным, как щелчок затвора. Черт. Мысль, примитивная и яростная, пробила ледяной панцирь контроля. Не может быть. Катерина Бернс. Зеркало его души. Искажённое, женское, на удивление стойкое отражение его собственной изуродованной юности.  Она не выходила из его головы уже недели, месяцы, навязчиво, как навязчив запах определённого яда — горький, опасный, но от которого невозможно отвлечься.  Он думал. Постоянно. Анализировал её успехи, предугадывал её ошибки, строил стратегии. Ему было… жаль? Нет, не жалость. Это было признание. И желание исправить в её судьбе то, что не удалось исправить в своей. Он хотел помочь.  Хотел… что? Быть рядом. Признать это даже в мыслях было мучительно. Унизительно. Ужасно прискорбно. Но это был факт. Да. Он хотел быть той самой точкой опоры, которой у него никогда не было. Хотел быть маяком в её тумане, пусть даже свет этого маяка был холодным и колючим. Он привязался. К этой девчонке.  Привязался с той стремительной, необъяснимой глупостью, на которую способны только существа, годами жившие в эмоциональном вакууме. Они не проводили много времени вместе.  Но Бернс — это не человек, это ловушка.  Тихая, умная, не требующая ничего, кроме уважения к её боли. И неизвестно, как тому пустоголовому Феллу удалось из неё вырваться (скорее всего, просто сбежав, как крыса), но Снейп… Снейп и тот упрямый бульдог Флинт, очевидно, погрязли.  Каждый по-своему. Никто не говорил о романтике. Боже упаси.  Речь шла о чём-то более древнем и сложном. Рядом с ней… хотелось быть.  Хотелось направлять её острый ум, точить её волю, наблюдать, как из сырого, травмированного материала получается нечто прочное, блестящее и опасное. Хотелось быть важной, пусть и мрачной, фигурой в повествовании её жизни. Чтобы, оглядываясь назад, она могла бы сказать: «Он был там. И это что-то изменило.» Необъяснимо. Он провёл обеими руками по лицу, резко, с таким нажимом, будто хотел стереть с него само выражение. Кожа под пальцами была холодной и натянутой. Запах пыли, трав и собственного, навязчивого беспокойства заполнил лёгкие. «Вас. Я видела вас.» Слова прозвучали в его памяти с пугающей чёткостью, в её же, сорванном от отчаяния, голосе. Почему? Что. За. Абсурд. Полный, беспросветный бред.  Галлюцинация измученного сознания. Побочный эффект ментального насилия. Всё что угодно, только не… не это. Это он позволил. Осознание ударило, как пощёчина. Это он, своим молчаливым пониманием, своими тетрадями, своей невольной готовностью делить с ней тишину лаборатории, дал ей ключ. Позволил ей увидеть не просто профессора, а человека под ним. Раскрыл щель в своей броне, и она, с присущей ей проницательностью, заглянула внутрь. Но он не мог по-другому. Он видел свою копию — избитую, преданную, но не сломленную. Он не мог не показать ей, что… Что? Что он не мог? «Глупец. Сентиментальный, слепой дурак.» Внутренний голос, отточенный годами самоедства, заговорил с привычной, уничтожающей ясностью. «Допустил фамильярность. Дал доступ. Показал слабость. Позволил этому случиться. Это не её ошибка — это моя стратегическая неудача. Я создал эту… привязанность.» Кретин. Он опустил руки, и его взгляд упал на стол, на разложенные там пергаменты с планами следующих уроков, на пустой бокал. Всё это вдруг показалось жалким, ничтожным декорациями к провалившейся пьесе. Привязанность. Самый токсичный из всех известных ему реагентов. Непредсказуемый. Разрушающий. Не поддающийся контролю. И теперь её признание, вырванное криком, висело между ними невыносимой гранью. Его следующий ход должен был быть безупречным. Жестоким, если потребуется.  Любой ценой — отрезать эту нить, пока она не затянулась в петлю на шее у них обоих. Но прежде чем строить планы, он позволил себе ещё одну секунду этой немой, яростной агонии, глядя в тёмное окно, где отражалось лишь его собственное, искажённое гримасой лицо. Лицо человека, который снова, против всякой логики и воли, оказался в ловушке, которую сам и расставил. Нужно подготовить ее к последнему испытанию и отстраниться. Уйти. Не трогать.  *** Я проснулась в собственных покоях. Тело ныло, как после тяжёлой тренировки, но голова была удивительно ясна и пуста — будто кто-то выскоблил из неё всё лишнее острым ножом. Должно быть, Маркус принёс меня сюда. Последние воспоминания были смазанными: гулкая гостиная, отголоски крика… и его взгляд. Пустой. Бездонный. Но сам разговор с Снейпом помнился с фотографической, мучительной чёткостью. Каждое слово, каждая микроскопическая перемена в его лице. Какая же я дура. Я одевалась медленно, механически, будто заново учась управлять своим телом. Чёрный свитер, практичные штаны. Ничего, что могло бы напоминать о вчерашней слабости. В гостиной меня уже ждали. Маркус, прислонившись к каминной полке, что-то тихо, но уверенно говорил Агате Крэбб. Они оба замолчали, когда я появилась. — Кэтти! — Агата бросилась ко мне, её лицо выражало преувеличенную заботу. — Как ты? Тебя вчера на руках вынесли! — В порядке, — я ответила, позволив уголкам губ дрогнуть в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Она была лёгкой, прохладной и абсолютно фальшивой. — Идём? Большой зал встретил нас привычным гамом, но сегодня в нём висело иное напряжение — послевкусие вчерашнего испытания и предчувствие нового. Я села за стол Слизерина, и еда — овсянка с мёдом, тосты — показалась мне безвкусной, словно сделанной из песка. Кусок не лез в горло, застревая где-то в верхней части пищевода. Но слабость теперь была непозволительной роскошью. Я заставила себя проглотить несколько ложек и откусить кусок хлеба. Поддержать силы. Не дать себе рассыпаться. Как по сигналу, когда завтрак подходил к концу, поднялся Дамблдор. Его голос, тёплый и проникновенный, легко накрыл шум. — Доброе утро! Нашим отважным чемпионам — и всем, кто за них болеет, — примите к сведению: следующее испытание состоится через три дня. Прямо сейчас вы увидите, что вас ждёт, и узнаете суть. Вам даётся три дня на подготовку. За мной, пожалуйста. Мы поднялись — я, Элиза Велл и побледневший дурмстранжец. Толпа студентов и преподавателей хлынула за нами, как река. Мы шли не к озеру, а в сторону Запретного леса. Солнце, пробивающееся сквозь осеннюю листву, вдруг показалось зловещим. Подождите. Это что… Твою мать. Драконы. Три огромных, чешуйчатых горы плоти, прикованных массивными цепями к земле. Один, медно-красный, рычал, выдыхая клубы дыма. Другой, изумрудно-зелёный, бил хвостом по земле, выбивая плиты. Третий, чёрный как ночь, с холодными, интеллектуальными глазами, просто наблюдал, и от этого было ещё страшнее. Воздух дрожал от их тепла и запаха серы, камня и дикой, древней мощи. — Ого, — выдохнула рядом Агата, не в силах скрыть смесь ужаса и восхищения. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как древний, животный страх сковывает мышцы. Это не были иллюзии. Это была грубая, первобытная сила, способная раздавить в лепёшку одним неловким движением. — Не переживай, Кэт, — твёрдый голос Маркуса прозвучал прямо у моего уха. Его рука легла мне на плечо, тяжёлая и ободряющая. — Справишься. Разберём тактику. Будем готовиться вместе. Я кивнула, не в силах выдавить из себя слова. Мой взгляд, почти против воли, поплыл по рядам преподавателей, ища единственную точку опоры в этом хаосе. И нашёл его. Северус Снейп стоял немного в стороне, его лицо было непроницаемой маской, но в позе читалась непривычная напряжённость. Он смотрел не на драконов, а куда-то в пространство перед собой, будто оценивая не монстров, а саму ситуацию, раскладывая её на составляющие угрозы. И в этот миг он поднял глаза — и наши взгляды встретились. Но лишь на долю секунды. Ровно столько, чтобы я успела увидеть в его чёрных глазах не поддержку, не оценку, а что-то вроде… отстранения. Холодного, преднамеренного. И затем он резко, будто обжигаясь, отвёл взгляд в сторону, сделав вид, что просто осматривает локацию. Будто не заметил. Будто ничего не произошло. О чёрт. Ледяная волна пробежала по спине. Только этого не хватало. Теперь помимо драконов, публичного позора и изматывающей подготовки у меня появилась ещё одна, тихая и куда более страшная проблема: стена, которую он возвёл между нами за одну ночь. И я сама дала ему для этого кирпичи. *** Мы с Маркусом сидели в моих покоях уже за полночь, когда в окно с тихим стуком постучали. Та же самая, чёрная, невозмутимая сова Снейпа. Сердце ёкнуло, издав глухой, предательский стук где-то в основании горла, но я не подала вида. Руки сами потянулись к пергаменту, который я исписывала заметками о драконах. — Марк, пусти её, пожалуйста, и угости из ящика, — сказала я ровным голосом, продолжая писать. Маркус, хмурясь, подошёл к окну. Но стоило ему протянуть руку за письмом, как сова с негодующим щелчком клюва больно клюнула его в палец и ловко перепорхнула через его голову, прямо ко мне. Её огромные глаза смотрели на меня с немым укором: «Это не твоё письмо, идиот. Не суй свой нос.» Я не смогла сдержать короткий, сбивчивый смешок.  Абсурдность ситуации — грозный Маркус Флинт, атакованный пернатым курьером, — на секунду разрядила напряжение.  Я взяла письмо, аккуратно развязала шнурок и угостила сову кусочком вяленого мяса сама, мысленно попросив подождать. Она, кажется, поняла, устроившись на спинке стула с видом полного превосходства. Конечно, я знала, от кого это. Конечно, я знала, чья это сова. Развернув плотный пергамент, я увидела знакомый, острый почерк, лишённый даже намёка на лишние слова. «Мисс Бёрнс. Не преувеличивайте сложность задачи. Ваши навыки полёта, ловкость и базовые познания в зельеварении дают вам достаточное тактическое преимущество. Прилагаю перечень реагентов и заклинаний, потенциально полезных для нейтрализации угроз подобного рода. С.С.» Ни «удачи». Ни «вы справитесь». Даже обращение снова стало формальным. Это была не поддержка, а служебная записка. Сухая, информативная, безличная. И всё же… он прислал её. Он не проигнорировал. В этой лаконичности была его собственная, искривлённая форма участия. Я кивнула, будто отвечая на его невысказанные слова. Потом оторвала от своего свитка узкую полоску чистого пергамента. Чернила легли ровно, хотя пальцы слегка дрожали. «Спасибо, профессор. Ваши указания, как всегда, неоценимы. p.s. Приношу извинения за вчерашний инцидент. Эмоции взяли верх над рассудком. Это более не повторится. К.Б.» Я аккуратно свернула записку, привязала к лапке совы и выпустила её в ночь. Она растворилась в темноте бесшумно, как и её хозяин. Я смотрела в пустое окно, чувствуя, как в груди затягивается новый, более твёрдый и холодный узел. Извинения были принесены. Мост, пусть шаткий и обожжённый, оставался. Но игра между нами теперь велась по новым, неизвестным мне правилам. А завтра начиналась подготовка к драконам. И отступать было уже некуда. *** Следующие два дня были не просто трудными. Это была добровольная пытка на грани физического и ментального срыва. Каждая свободная от изнурительных тренировок минута уходила на зельеварение — резкие, едкие запахи наполнили укромные уголки библиотеки и пустые классы, где я тайком готовила арсенал. Ожоги от брызг, порезы от склянок и тупая боль в висках от концентрации стали моей новой нормой. Всё остальное время принадлежало Маркусу и пустому стадиону. — Кто натренирует тебя в полёте лучше, чем твой капитан? — бросил он как вызов в первый же день, и спорить с этой логикой было бессмысленно. Он превратил поле для квиддича в полигон. Не просто «летай быстрее». «Лети так, будто у тебя за спиной пылающий хвост дракона. Меняй траекторию рывком. Не дай предугадать следующее движение.» — Быстрее, Катерина! — его голос, хриплый от крика, резал свист ветра. — Тебе нужно не просто улетать. Ты должна успеть атаковать, пока дракон отряхивается от первого удара. Успеть выпить зелье, пока он готовит новый выдох. Ты должна быть на три шага впереди. Быстрее! Мы ставили манекены — «драконы». Я пикировала, делала мёртвую петлю, на лету метила в них ослепляющими заклинаниями, тут же хватала прицепленную к поясу фляжку и залпом проглатывала глоток водянистого раствора (замену настоящим зельям). Пот выжигал глаза, мышцы горели огнём, а в ушах стоял неумолимый рёв его команд. Через несколько часов такого ада у меня начало получаться. Тело, закалённое годами квиддича, начало подчиняться. Я успевала: резкий разворот — ослепляющая вспышка «Вербасвера» в намеченную точку — и почти не сбавляя скорости, открыть флакон и заглотить жидкость, не поперхнувшись. Всё — на лету, в едином, отточенном порыве. — Молодец, Кэт, — Маркус кивнул, и в его голосе впервые за день прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Теперь с начала. И на пять секунд быстрее. Так и прошли два дня. Бесконечный цикл боли, концентрации и маленьких, кровавых побед над собственной немощью. Вечером перед испытанием я не пыталась спать. Сидя в своей комнате, я в сотый раз отрабатывала «Акцио». Не просто вызывала метлу из угла. Я представляла хаос, грохот, панику. Закрывала глаза и мысленно выхватывала из небытия нужный предмет: сначала метлу, потом воображаемый флакон с зельем огнестойкости, потом — с противоожоговым бальзамом. Рука двигалась почти автоматически, заученными рывками. «Акцио! Акцио! Акцио!» Именно в этот момент в воздухе с характерным хлопком материализовался эльф с огромными, полными решимости глазами. — Добби? — Мисс Бёрнс! — он почтительно склонил голову, переминаясь с ноги на ногу. — Добби пришёл пожелать вам удачи в последнем испытании! Вы будете великолепны! А… — он запнулся, понизив голос до конспиративного шёпота, — ну и ещё вот! Очень просили передать. Только тихонечко. Он сунул мне в руку маленький, плотно свёрнутый треугольник пергамента и исчез с таким же тихим хлопком, оставив после себя лишь лёгкое дрожание воздуха. — Спасибо тебе, Добби, — прошептала я в пустоту. Сердце забилось чаще. Я знала этот размер свёртка. Знакомый, почти неуловимый запах — чернила, смешанные с чем-то горьковатым и древесным. Я развернула записку. На крошечном клочке бумаги, выведенные тем самым острым, безошибочным почерком, стояло всего несколько слов: «Удачи, Катерина. Ничего не бойтесь. Я буду рядом. С.» Никаких титулов. Никаких «мисс Бёрнс». Просто имя. И подпись — одна буква, но какая. Это не была служебная записка. Это было… признание. Признание в том, что стена — не абсолютна. Что где-то за ней он всё ещё стоит на её страже. Я сжала бумажку в ладони, ощущая, как её острые уголки впиваются в кожу. Ледяной ком страха в желудке не растаял, но вокруг него появилась твёрдая, стальная оболочка решимости. Он будет рядом. Не как спаситель. Как фактор. Как часть расчёта. И этого было достаточно. Завтра — драконы. Но теперь у меня был не только Маркус на трибунах и зелья в сумке. У меня была эта записка, спрятанная в карман, как самый лёгкий и самый тяжёлый амулет. И обещание, данное одной буквой.