Тотемный хомяк и Проебщик вееров

— …напоминает преданного, но чрезмерно болтливого мопса. — заключил Шэнь Цзю холодным тоном, сморщив лицо в отвращении. — Никогда их не любил. Отвратительные морщинистые создания, и взгляд такой… жалостливый. Мерзость.       Почему же он еще мог что-то говорить, если Ло Бинхэ должен был отрезать его чересчур длинный язык, а заодно поотрывать и остальные конечности, можете спросить вы? Ну что ж, это долгая история, основанная на братской солидарности и связях Шан Цинхуа, позволивших ему спасти любимого боевого товарища (= ходячий бестиарий, иногда очень полезный). Так что вместо того, чтобы висеть на цепи в пыточной, он пил чай в роскошно обставленной комнате, одетый в не менее дорогую шубу. — О, это еще лестное сравнение, — хмыкнул Линьгуан-цзюнь, сделав глоток вина. — Я бы сказал, что он скорее шакаленок, который нашел падаль покрупнее и теперь рычит на все, что движется даже к тени его благодетеля. Столь трогательную привязанность не встретишь и в самых сентиментальных балладах.       Почему же он еще мог что-то говорить, если Мобэй-цзюнь должен был сломать его ноги и скинуть со скалы, можете спросить вы? Ну что ж, это еще более долгая история, основанная уже не на солидарности (откуда она возьмется, демоны все-таки), а на умении Линьгуана прятаться, а в будущем, после его судьбоносной встречи с бывшим повелителем пика Цинцзин, на умении Шэнь Цзю договариваться и угрожать пугливому хомячку. — Рычит? — переспросил с усмешкой он, резко закрыв расписной веер. — Скорее пищит или тяжело дышит, пытаясь угнаться за хозяином, который ростом вдвое выше, а в плечах втрое шире. — И как такое ничтожество так далеко забралось? Кошечка моя, — Линьгуан хихикнул с брошенного на него злого взгляда, — слышал все те титулы? Советник Севера, консорт Севера, его величество, её величество, королева Севера, старший советник, молодой король, король по-меньше, тень Севера, гроза шпионов- — Аргх, заткнись уже.       Демон, словно довольный кот, улыбнулся шире, заправил прядь своих белоснежных волос за ухо и склонил голову в бок. — Ах, ты такой злой, моя змея. И этим, — он подлил им вина, — мне нравишься. — Хм.       Даже несмотря на то, что Шэнь Цзю всего лишь рассматривал роспись на бокалах, весь его вид источал небывалое высокомерие и гордыню. — Не сомневаюсь. Что бы с тобой стало, если бы не я? — О, и думать о таком не желаю, — промурлыкал Линьгуан-цзюнь, взяв его ладонь в свою и прижав к губам. — Злюка.       Шэнь Цзю удовлетворенно хмыкнул.       За окном с облаков спадали крупные снежинки, сияло, словно украшенное блестками, звездное небо, красками радовал «поцелуй ночи и снега». Почти каждый раз, когда Линьгуан покидал их небольшое, но вместе с тем нескромное жилище, чтобы раздобыть ему человеческой еды, найти красивые шпильки, достать откуда-то качественные веера, купить роскошные шубы или просто отдохнуть от своей змеи в кошачьей шкуре, Шэнь Цзю становился у окна и наблюдал за прекрасным, но вместе с тем угрюмым пейзажем. Вечная ночь, заполненная мглой и периодическим светом звезд — он даже успел запомнить названия некоторых созвездий: Хэйэр, Фэньлиэр, Сыкади, — от которого блестят снега и очертания гор вдали.       На хребте Цанцюн всегда… были красивые восходы. Когда он в последний раз видел солнце? — Ах, мой змей, не смотри в чашу так, будто обдумываешь, как отравить меня, — прервал его мысли демон. — Не неси чушь. Мне ли не знать, что на вас, животных, ни один яд не действует. — Твои слова сами по себе яд, дорогой. И давай-ка… — он подлил вина Шэню Цзю, и теперь его чаша была заполнена до края. — …направим его в нужное русло. На кого, как ты говорил, похож мальчишка моего племянника?       Цзю заправил прядь волос за ухо и сделал глоток, поморщился и ответил: — На мопса. Или, нет, стой, — он потер переносицу. Кончики его ушей уже покраснели от алкоголя, как и щеки, которыми с незыблемым восторгом любовался Линьгуан. — На хомяка. Щёки пухлые. Пугливый. Смешной до отвращения. — Так-то хомяки — хищники, — с хихиканьем напомнил ему возлюбленный, довольно переведя взгляд на свои превосходные украшения. На каждом пальце сиял хотя бы один дорогущий перстень. — Хотя, учитывая его учет пыток и казней…       Шэнь Цзю рвано усмехнулся, лицо его сморщилось в отвращении. — И чем он не хищник? Или, хотя бы, падальщик… — он прищурился. — Нет. Настоящий хищник рвёт глотку, глядя в глаза. Падальщик же ждёт, пока не почует сладкий запах смерти, и после осторожно доедает объедки за хищником. А это…       Его голос стал холодным и резким, как лед. — …существо, что лижет чужие когтистые лапы, сжимающие его горло, и с гордостью зовет это «верностью». Оно предало свой вид, свой пик, свою клятву… ради чего? М? Ради теплого, что иронично говорить, учитывая реальность, местечка? — Холодного скорее, ха. — Мне плевать. Это отродье, торгующее своими знаниями, своими людьми. Предательство у него в крови, как гниль в этих ягодах, что ты так любишь, — Шэнь Цзю указал на морозный плод, лежащий на тарелке, после чего разорвал один на две части. Линьгуан-цзюнь притащил их неделю так назад, и внутри уже успела образоваться тёплая гниль. — Снаружи, может, и сладок, и симпатичен, но стоит посмотреть глубже… И смрад всегда тянется от него… Вонь трусливой, расчетливой измены. Он не выбирает сторону, а просто ползет туда, где в данный момент теплее. — Холоднее. — Закрой рот! ох… и так вот… — Шэнь Цзю сделал еще один глоток. — Что я хотел сказать… Ах, да. Я ненавижу его. Просто терпеть не могу. Подобное… отродье ещё нужно найти.       Линьгуан-цзюнь склонил голову в бок с тихим звоном длинных серьг, хитро щурясь. Шэнь Цзю вытер каплю вина с уголка губ — даже это по натуре пошлое движение вышло изящным донельзя, — и недоуменно уставился на партнера. — Я знаю этот взгляд… Что-то случилось? Ты тоже презираешь Шан Цинхуа. — Хах, безусловно, моя змейка, безусловно. Но… — его демоническая, клыкастая улыбка стала чуть шире. — Не думаешь ли ты, что вы в чем-то… похожи? — …Объясни. — О, моя радость, ты безумно, просто удивительно красив, настолько, что мои глаза слепнут от того неимоверного великолепия, что излучают твои личико и стан. Но по характеру, думаю, и сам понимаешь, тяжеловат, — он хихикнул, выглядя почти милым. — И это… Ничего тебе не напоминает?       Когтистый палец ткнул в сторону половинки плода.       Шэнь Цзю до того выбесило его ложно-счастливое хихиканье, что он почувствовал донельзя жгучее душу желание разбить что-нибудь об его красивую головушку. Однако мастер Шэнь, всегда известный невероятным хладнокровием, заставил себя успокоиться. — Опять провоцируешь меня? — Можешь ли ты меня винить, радость? Порой ты невероятный сухарь, надо же как-то заставлять тебя думать обо мне. — Будто тебя можно забыть… — Сочту за комплимент, — Линьгуан выпил. — Мне нравятся твои эмоции. А то создается ощущение, будто беседую с собственным недалеким племянником…       Шэнь Цзю посмеялся почти искренне. — Я заметил, что все дети Севера, такие… неразговорчивые. Кроме тебя. — Я всегда любил выделяться. — Не сомневаюсь.       Линьгуан-цзюнь еще раз поцеловал его ладонь. В этот раз Шэнь Цзю, будучи в меру пьяным, даже позволил себе покраснеть. — Кстати, о племяннике… Забудем о том, что он нашёл в твоём глупом дружке, интересно, что этот хомяк нашёл в нём? — То, что он молчит, а значит позволяет болтать без умолку. — Ха, точно. А вообще, ты видел их разницу в размерах? Боюсь, у хомяка от такого банана, — Линьгуан неожиданно решил вспомнить экзостический восточный фрукт, — точно болит челюсть.       Шэнь Цзю посмеялся. — Бесстыдник, у тебя лишь одно на уме. Но если серьезно… Представляешь, как выглядят их соблазнения? Никогда бы не подумал, что этого недотрогу может хоть что-то привлечь, но твоего маленького товарища он поистине сожрать готов. Смотрит, будто вот-вот убьет. — Хоть бы действительно убил. Но… — из-за алкоголя у Шэнь Цзю появилось неистовое желание посплетничать. — Представляешь, как он привлекает своего шакаленка к близости? Бьюсь об заклад, этого логиста ничего так не привлекает, как выполненная за него работа. — Хочешь сказать, он просто подводит его к кровати и начинает рассказывать: «Цинхуа, я заполнил все отчеты», «Советник мой, я провел все необходимые встречи», — а эта мелочь так и плавится от его слов, хаха? — демон рассмеялся. — Уверен, так и происходит. Либо он… — Что? — Либо мой дорогой племянник просто прижимает его к первой попавшейся поверхности и делает то, что хочет. А маленький супруг потом слезливо благодарит его, вне зависимости от обстоятельств. Ни один настоящий демон не будет ждать чьего-либо разрешения. — А ты, выходит… — Шэнь Цзю положил ладонь чуть ближе к собеседнику, почти игриво проведя тонким длинным пальцем рядом с его рукой. — Ненастоящий?       Уголки улыбки Линьгуан-цзюня приподнялись, а щёки покраснели. — Только с тобой.       Он наклонился через стол и поцеловал Шэнь Цзю.

***

— А-а-а, мой король, мой король, я так ненавижу эти праздники! Ну, я люблю праздники, к тому же в Царстве Демонов, к тому же на Севере они являются очень большой редкостью, а ты знаешь, мне нужно иногда отдохнуть и повеселиться тоже чуть-чуть хотя бы, но, аргм, я так ненавижу эти подготовки к церемониям! Нужно столько всего подготовить, столько всего сделать, ужас-ужас-ужас, ты представляешь, мой король? Мой король, ты меня слушаешь? — Слушаю. Цинхуа говорил о работе. — Ой, отлично, спасибо, продолжай слушать! И, ну, так вот! А потом ещё, будь такова воля предков, во время торжества случится какая-то кровавая какофония, ну или, ой, демонические предки, разве это называется какофония, или как там… Да плевать! Случится какое-то дерьмо, и мне потом разбираться! А-а-а…       Цинхуа болтал без умолку, входя в их с Мобэем роскошные покои, а во время протяжного, полного жалости к себе стона он тряхнул головой: пушистые, собранные в пучок волосы немного растрепались и теперь падали на его, по мнению одного небезызвестного демона, безумно красивое, великолепное, самое очаровательное и совершенно идеальное в своей милоте личико. Шан Цинхуа сбросил свою дорогую шубу, на ткани коей серебряными нитками были расшиты традиционные символы двора севера, и та упала на пол. Советник давно перестал заботиться о подобного рода мелочах: слуги уберут. — Ах… Мобэй-цзюнь, — жалобно проныл он. — Представляешь, как я устаю?       Мобэй, зашедший следом, уставился на него спокойным взглядом. — …Цинхуа… — со стороны демона послышался тихий вздох. — Организация Празднества Снежных Лет — не твоя обязанность. Оставь другим. — А-а, тебе легко говорить! — хмыкнул консорт, беря его за руку. Усадив супруга на постель, он стянул с него сапоги, а затем вновь встал, теперь уже на ходу сбрасывая свои. — Прости, мой король, но все остальные в этом замке ужасны в своей работе! Абсолютно! Некомпетентны! Один из старейшин даже не умеет читать! Как он вообще попал в совет?! — …Цинхуа. Оставь это, — голос Мобэй-цзюня стал тверже.       Он не грубо, но крепко схватил мужа за руку и резким движением потянул назад к их супружеской кровати. Тот плюхнулся на мягкие меха, наблюдая, как шикарный демонический мужчина нависает над ним. Мобэй быстро подмял человека под себя, одной рукой притянув за талию ближе, а второй двумя когтистыми пальцами сжав его щеки. — Ты оставишь не свои обязанности в покое. Выспишься. Отдохнешь. И вместо бесполезной беготни уделишь внимание своему королю, — вкрадчиво сказал демон, уголки его губ едва заметно приподнялись к концу фразы. Он отпустил лицо Шан Цинхуа, напоследок проведя большим пальцем по его подбородку. — Цинхуа понял?       Тот в свою очередь раскраснелся и заулыбался то ли смущенно, то ли заигрывающе, поднеся одну ладонь ко рту и почти кокетливо прикусив кончик пальца. Выбравшись из чужих цепких объятий парой ловких движений, Шан Цинхуа отвернулся, скрывая раскрасневшиеся щеки, но кончики ушей все равно выдавали его чувства. — А, мой король, так нельзя делать! Кто устоит перед… перед этим?! — Цинхуа не устоит. — А, мой король! Где ты научился шутить?       Советник Шан посмеялся и, поднявшись на ноги, подошёл к своему столу (было тяжело убедить короля позволить ему превратить спальню в кабинет, но он справился! К тому же, Мобэй-цзюнь обожал смотреть на Цинхуа, в том числе и за работой. Его непрерывный взгляд порой был… почти пугающим, но Цинхуа успел привыкнуть), после чего перелез через него, вытащил «припрятанный» под деревянной поверхностью кувшин с вином и две чаши. Присев на стол, Шан Цинхуа налил себе алкоголя и отпил чуть-чуть, согреваясь и блаженно вздыхая. — Ох, кстати, что-то там я хотел сказать… Ам… А, точно, точно! Вспомнил! Цзюньшан поручил мне найти способ добраться до, э-э-э, ну, тебе необязательно вникать, но, короче, одного цветка особенного и бла-бла-бла, кто вообще придумал столько афродизаков или как они там называются, а, ой, точно, но в общем! Я, должен признать, не особо то и хорошо помнил… Пришлось обратиться к Шэнь-шисюну. — Мг.       Мобэй-цзюнь напрягся, уже зная, что его ждёт. — «Ох, опять нужна моя помощь? Так и сдал, и месяца не пройдет, как вновь прибежишь», — бе-бе-бе! То же мне! Нашелся важный, а сам дрожит от любого упоминания Ло Бин-гэ.       Короля Севера всегда смущало, как порой… вольно его дражайший супруг говорил об императоре, но он не находил в этом ничего особо странного. В конце концов, тот ведь когда-то был учеником его брата? Возможно, это нормально для людей. Главное, чтобы цзюньшан не услышал, но о защите своего возлюбленного Мобэй бы позаботился. — Ах, как же он меня порой раздражает! Безусловно, он и умный, и красивый, и взгляд его холодный приманивает, и возможно иногда он не так уж и плох- — Цинхуа, — рыкнул Мобэй.       Тот вздрогнул и неловко рассмеялся. — Ах, прости-прости, мой король! Не волнуйся, в мире для этого скромного консорта нет мужчины лучше, чем ты! Но, так, о чем я говорил… Да, точно! Этот придурок порой меня так бесит! Зазнайка! Разрушил весь мир из-за собственного неконтролируемого желания бить детей…       Мобэй-цзюнь, всё ещё сидящий на постели и непрерывно глядящий на возлюбленного, приподнял одну бровь, недоуменно отметив, что Шан Цинхуа как-то странно, почти виновато осекся. Но тут же его болтливый муженек продолжил свою тираду, иногда отвлекаясь на вино. Одним движением руки человек расплел собранные в пучок волнистые волосы, и те свободным, растрепанным водопадом легли на тонкие плечи. Король чуть прищурился и едва-едва улыбнулся, оглядывая относительно небольшую фигурку, одетую в ханьфу настолько дорогое, что вряд ли даже император дарит подобное своим наложницам: на всех не хватит. Но у Мобэя был лишь один супруг, и ради него он был готов на всё на свете. Как бы тот ни ругался, ни смущался и ни просил не расстрачивать казну. — …легко отделался, благодаря мне, между прочим- — Мг. — И ещё что-то корчит! Да кому он сдался! О-о-о, а насчет этого!       Шан Цинхуа засмеялся, наклонившись вперед и продолжая активно болтать ногами в воздухе. — Помнишь ведь, что Шэнь-шисюн теперь… в некотором роде наш родственник? Кажется, они с твоим дядей даже поженились по-настоящему… Или нет, я не помню, — Мобэй слегка поморщился от упоминания демона, что не раз раньше пытался навредить ему и его любимому супругу. — Я даже представить себе не могу, как выглядит их нежность. «Ты сегодня ужасно выглядишь, Линьгуан», «О, маленький Цзю, ты еще хуже!», «Нет, я настаиваю, ты сегодня просто отвратителен!»       Консорт допил вино и спрыгнул со стола. Взяв кувшин, он вновь налил напиток, но теперь уже в обе чаши, попутно продолжая ворчать, а закончив, схватил их и пошёл к демону. — Ой, интересно, сколько Линьгуан-цзюнь на него тратится? Ха, полагаю, на одних только веерах уже разорился. Ты бы знал, сколько денег на них ушло за те года, что мы были лордами! Это ужас! На такую сумму… Хотя, ладно, это не моя забота теперь…       Он сел на постель и всучил одну чашу мужу, который согласно ему поддакивал. Потом отдал и вторую, чтобы временно получить возможно активно пожестикулировать в такт словам. — Нет, действительно?! Куда, куда можно столько деть?! Они либо вечно пропадали, либо, возможно, Шэнь-шисюн откладывал их спустя неделю на отдельную полочку с коллекцией, или, вероятно, в целый сундук «использованных» вееров! Ох, как бы я хотел тогда ему все высказать, но этот скромный, эм, ну… — Боялся? — Нет, нет, что ты, мой король! Просто… не хотел ссориться.       Мобэй-цзюнь склонил голову в бок. — Цинхуа стоило попросить этого короля о помощи: я бы просто убил его. — Ха-ха, ну, муж мой, не волнуйся, в твоих… радикальных способах решения финансовых трудностей не было нужды. Но! Сейчас-то я могу ему нагрубить правильно? При следующей встрече обязательно попрошу Линьгуан-цзюня засунуть ему эти веера в задницу!       Мобэй слушал данную тираду совершенно невозмутимо, не дрогнув ни одной мышцей лица. Это был не самый странный монолог с Цинхуа, да и сейчас он еще ни разу не упомянул непонятную «Систему». — О, если говорить о веерах, то кстати! Кстати. На самом деле… Подумай, а какого это вообще лежать с веером внутри? Все-таки дерево и, ух, наверное больно, да и смотря как глубоко засунуть… Но! С другой стороны, можно смазать свой задний проход так хорошо, что даже дерево, в теории, легко зайдет. Ой, занозы же можно будет получить? Ух, интересно. — Цинхуа хочет попробовать? — Ай, мой король, в меня твой небесный столп едва вмещается и так, даже не предлагай! Хотя… — Хватит.       Шан Цинхуа аж вздрогнул: не так уж и часто его величество прерывало так его речь. Мобэй-цзюнь вернул ему одну чашку и протянул руку со своей вперед. Консорт застенчиво-радостно улыбнулся, и эта спокойная улыбка, в глазах Мобэй-цзюня освещающая и без того светлый лик человека, была настолько искренней, что даже её обладатель, в двух жизнях бывший и являющийся, возможно, главным лицемером и лжецом, порой не верил, что способен быть настолько… честным.       Рядом с правильным человеком. Или, стоит сказать, демоном. Кто знал, что он способен на такое? На что-то большее, чем вылизывание чужих ног ради еще одного дня жизни, чем постоянные унижения, вечная нужда играть меж двух огней, бесконечная терпимость к неизменным унижениям? Способен… Просто быть любимым. Со всеми странностями. — Ах, мой король…       Их руки переплелись. Когда-то давно Шан Цинхуа рассказал Мобэй-цзюню об одной человеческой традиции: на свадьбах жених и невеста переплетают руки и пьют так вино. Тот, восприняв всё слишком буквально, повторил данный ритуал на их бракосочетании. И очень любил повторять в дальнейшем, особенно когда Цинхуа взял за привычку выпивать немного вина перед сном. — Решим проблему с веерами потом. Цинхуа следует поспать.       Они синхронно выпили всё до дна. Затем Шан Цинхуа протер рукавом рот и, бросив посуду куда-то на пол, в сторону, обнял супруга за шею, пересев на его колени. — Сна ни в одном глазу, мой король. Поэтому, думаю, этому скромному консорту нужна помощь его величества, чтобы… устать.       Мобэй-цзюнь, прекрасно осознавая столь прозрачный намек, наклонился и прижал своего симпатичного любимого к постели. Ему спать, впрочем, тоже не хотелось.

***

      Шэнь Цинцю и Линьгуан-цзюнь лежали в одной постели. Демон сперва хотел обнять своего партнера, но тот, сославшись на усталость после близости, отвернулся на самый край к нему спиной и укрылся одеялом почти с головой. Удивительно, но в этот раз Линьгуан настаивать не стал.       Он полулежал на постели, пустым взглядом осматривая комнату, вещи, украшения. Дорого, но безвкусно. В чем-то красиво, но лишено смысла. Полученно за огромное состояние, но совершенно бесполезно.       Сын Мобэй-цзюня, но всего лишь второй. Силён сам, но не в сравнении с братом. Официально — одна из важнейших личностей Севера, на деле — никем не вспоминаемый бывший «запасной вариант». Потомок короля, но от наложницы-простолюдинки.       Никогда не наследник и никогда не гордость.       Линьгуан-цзюнь посмотрел в сторону Шэнь Цзю, вспоминая всю его холодность, отстраненность, гордыню. Прикрыв глаза, он ласково провел по темным волосам, намотал прядь на палец и прижал ее к губам.       «Я буду выводить тебя, буду трогать тебя, буду лезть к тебе. Бесить, кусать, мучить, пока ты не откроешься мне полноценно. Пока моя гниль не станет твоей. Пока ты не назовешь меня лучшим, пока не признаешься, как я важен тебе».       Шэнь, в свою очередь, на самом деле не спал. Когда ему в последний раз удавалось нормально поспать? Давно… очень давно.       Возможно тогда, когда Ци-гэ был жив. Возможно тогда, когда, стоило ему дать волю чувствам хоть на несколько минут, в голове не возникали образ демона с кровавой меткой и крики его учеников. Возможно тогда, когда…       Возможно, никогда. Ни на улицах, ни в поместье Цю, ни в бамбуковом домике, ни в Царстве Демонов.       А этот… Шан Цинхуа… Спокойно ли он спит по ночам? Или, как Шэнь Цзю, мучается? Или наслаждается вниманием своего королька, не думая больше ни о ком?       Когда они были боевыми братьями, Шэнь Цинцю никогда не обращал на него большого внимания, а сейчас просыпался и засыпал только с мыслями о нем. О единственном выжившем из пиковых лордов. И не просто презирал, но и… Страшно завидовал. Что и годы назад, зависть съедала его изнутри.       Потому что он, Шэнь Цзю, сгорал в огне своей гордости, своей одинокой, непоколебимой позиции — и проиграл, обреченный до конца дней прятаться от охваченного злобой и жаждой мести ребёнка. А тот, кто ползал, — выжил и даже стал счастлив. И в этой несправедленности была самая горькая отрава.       Он ненавидел это. Ненавидел всех. Ненавидел работорговцев, этих мерзких, омерзительных мужчин, ненавидел других мальчишек-рабов, ненавидел дом Цю, ненавидел этого мерзавца Цю Цзяньло, ненавидел хребет Цанцюн, ненавидел Юэ Цинъюаня, ненавидел демонов, ненавидел своего ученика, ненавидел тупоголовых собратьев, но…       Но больше всего… Больше всего он ненавидел…       Себя.       Окружен сиянием или повержен в грязь — неважно, он ненавидел, ненавидел себя, и ныне делал это в сотни раз усерднее, чем когда-либо.       Ощутив необычно нежный для демона поцелуй в лоб, Шэнь Цзю едва сдержал нервный вздох. Послышался шорох. Линьгуан лег спать.       И Цзю всё же позволил себе расслабиться. Он не заслуживал любви. Никогда не заслуживал. Но помимо этого являлся эгоистом, не желающим погибать.       Ему то было противно от любви демона, то он жаждал ее, как утопающий жаждет сделать глоток воздуха, даже если вода почти полностью заполнила его легкие и верно тянет ко дну. Умел ли он показывать любовь? Определенно, нет и никогда. Любил ли?..       Шэнь Цзю зажмурился, надеясь уснуть.       Кто знает, смогут ли две сломанные души однажды обрести покой…

***

      Шан Цинхуа проснулся глубокой ночью (хотя на Севере всегда ночь). Медленно сев на постель, он с обреченным вздохом потер переносицу.       Кошмары.       Большую часть жизни как Сян Фэй, так и Шан Цинхуа в царстве Мэнмо видел лишь темноту, а если сны и были, то они не запоминались, либо представляли из себя что-то бредовое.       Но после всего случившегося…       «Все нормально. Обычные NPC и пара второстепенных персонажей… Ты их не знаешь, они тебя не знают. Ты просто писал роман. Ты ни в чем не виноват», — каждый раз повторял он про себя, как мантру.       Но голоса не исчезали.       Он начал пить вино перед сном, чтобы крепче спать.       Лица его учеников, застывшие в агонии, их пустые, лишенные жизни глаза не исчезали.       Начал ещё больше работать, чтобы перестать обращать внимание на это.       Крики не утихали, а грызущий сердце червяк ненависти и вины не давал покоя.       Шан Цинхуа вдохнул побольше воздуха и тяжело, медленно выдохнул, пытаясь прийти в себя, пальцами одной руки нервно царапая до красноты предплечье другой. Слегка повернув голову, он посмотрел на великолепное лицо спящего супруга и слабо улыбнулся. — Мой король…       Медленно, осторожно, всё ещё слегка дрожа, консорт наклонился к королю и прилёг на его широкую грудь. Ровный ритм сердца, холодного рядом с другими, но бесконечно теплого лишь с ним одним, медленно успокоил бушующие мысли самобичевания.       «Я лишь хотел выжить. Не знаю, заслужил ли я того, что имею сейчас, но… я хочу, хочу быть рядом с ним. Хочу, чтобы меня хвалили, обнимали. Любили. Хочу есть вкусную еду и спать в мягкой постели, хочу, чтобы слуги слушали меня. Может, я этого не заслужил, но и без того был всю жизнь бит, как собака. И может…»       Мобэй-цзюнь сквозь сон что-то промычал и обнял мужа за талии. Цинхуа слегка покраснел. — Спокойной ночи, мой король…       Может, однажды, с ним он найдет покой, какой тот уже нашел со своим глупым, грустным, болтливым, но бесконечно верным слугой…