Наутро

Первым ощущением был холодок на коже. Вторым — непривычная, но какая-то знакомая тяжесть на талии. Третьим — пульсирующая боль в висках, готовая расколоть череп пополам. Сознание возвращалось к Ричарду Окделлу медленно и неохотно, словно продираясь сквозь густой, липкий туман. Он попытался пошевелить рукой и понял, что лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую дорогими морисскими благовониями. Глаза открылись с трудом. Взгляд упал на складки роскошного одеяла, которого он явно не имел до этого. И тут как обухом ударило осознание, что он лежал не в своей комнате. Небрежный свет раннего утра пробивался сквозь тяжелые шторы, выхватывая из полумрака контуры гигантского ложа, массивной резной тумбы, темного дерева стен. Ледяная волна паники, острее похмелья, ударила в подложечку. Ричард резко замер, пытаясь восстановить в памяти хоть что-то. Пятница. Арно Савиньяк. Таверна «Три бочонка». Выпивка. Много выпивки. Злорадные или смешливые взгляды бывших однокорытников, желавших увидеть, как Ричард опозорится. И потом темнота. А в ней какие-то обрывки: сильная рука, впивающаяся в его бок, ощущение полета вниз головой, звонкие шлепки по мягкому месту, от которых горело не стыдно, а странно-приятно. Голос. Низкий, ворчливый, но без злобы: «Не вертись, мальчик, а то уроню». И собственный лепет, бессвязные обрывки фраз, сливавшиеся в одно признание: «Не уходите… с вами… люблю…». «О, Боже. Нет. НЕТ». Он осторожно, сантиметр за сантиметром, попытался отодвинуться, понять масштаб катастрофы. Простыня скользнула по спине, открывая тот самый факт, который его разум отказывался принять: он был абсолютно гол. Ни камзола, ни штанов, ни исподнего. Лишь кольцо с синим сапфиром, холодное и тяжелое на его пальце. Именно в этот момент тяжелая, мускулистая рука, лежавшая на его пояснице, резко сжалась, пригвоздив его к месту. Ричард ахнул, застыв в неестественной, напряженной позе. Позади него раздалось легкое, сонное движение. Одеяло зашуршало. И голос. Голос, от которого по спине побежали мурашки, а в животе похолодело и одновременно вспыхнул жар. — Уже уходишь, мой мальчик? — произнес Рокэ Алва. Его голос был низким, хрипловатым от сна, и в нем звучала такая неприкрытая, ленивая нежность, что Ричарду захотелось провалиться сквозь землю или немедленно умереть. Но рука, державшая его, не позволяла ни того, ни другого.

***

Рокэ, впрочем, был недоволен еще с вечера. Его плавное, уединенное распитие редкого вина в библиотеке было прервано взволнованным слугой: юный Окделл в таверне, совсем без сознания. Раздражение герцога было глубоким и тихим. Но когда он вошел в душную, прокуренную таверну и увидел своего юношу, беспомощно сползающего со стула с блаженно-глупой улыбкой на лице, раздражение сменилось чем-то другим. Чувством безграничной нежности. Острой необходимостью забрать своё неуклюжее создание домой, пока тот не навлёк на себя беду. Тащить его, отбивающегося и бормочущего, было мукой. В конце концов, Рокэ с раздражением и смутным удовольствием перекинул его через плечо, как мешок с зерном. И да, вид был отменный, и Рокэ не мог оторвать взгляд от его узких бедер в обтягивающих штанах, от той самой, вызывающе совершенной части его тела. А когда пьяная «ноша» начала ерзать, он не удержался — нанес несколько несильных, но звонких шлепков, чтобы утихомирить. Ощущение упругой, податливой плоти под тканью штанов вызвало такой прилив темного, запретного тепла, что Рокэ на мгновение задохнулся. Он не отрицал своих чувств. Он бредил этим мальчиком. Но тот был слеп, как крот. И тогда, уже в особняке, случилось чудо. Ричард зашевелился, и Рокэ приготовился к потоку пьяных оскорблений, к борьбе. Но вместо этого он услышал сдавленное, пьяное бормотание : «Эр Рокэ… тепло… люблю, когда вы…» Далее последовало нечто неразборчивое, но смысл был ясен. А когда герцог направился было к комнате оруженосца, Ричард вдруг ожил, начал брыкаться и хныкать, как ребенок: «Нет! Я хочу остаться с Вами! Не оставляйте!» Эти слова, произнесенные с пьяной, беззащитной искренностью, сломали последние преграды в сердце Рокэ. Сердце упало, замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Хочешь остаться со мной? Что ж, мой мальчик. Так тому и быть. Он принес его сюда, в свою цитадель. И, следуя смутному, пьяному желанию Ричарда быть ближе, раздел его, уложил рядом с собой под предлогом «чтоб не захлебнулся рвотой», и уснул, обняв, наконец, то, что считал своим уже так долго. Теперь же, наблюдая, как тонкая спина под его ладонью дышит часто и прерывисто, а ухо и шея заливаются ярким румянцем, Рокэ чувствовал невероятную нежность, смешанную с удовлетворением. Он мягко, но неотвратимо перевернул Ричарда на спину, не отпуская своей хватки. Юноша избегал смотреть ему в глаза, его ресницы отчаянно дрожали. — Ну что, — тихо спросил Рокэ, его лицо было совсем близко. — Ничего не помнишь? Ричард молча покачал головой, сжимая веки. — Жаль, — в голосе герцога прозвучала легкая, опасная усмешка. — Ты был очень откровенен. И очень настойчив. Насчет того, чтобы остаться. — Я… я приношу свои глубочайшие извинения, монсеньёр, — выдохнул Ричард, голос его слегка дрогнул. — Я не знаю, что на меня нашло… Я сейчас… я оденусь и… — Ты никуда не идешь, — Рокэ перебил его, и в его тоне снова зазвучала та самая сталь, что решала судьбы королевств. Его рука скользнула с поясницы на бедро, заставляя Ричарда вздрогнуть. — Ты заявил, что хочешь остаться со мной. Я выполнил твое желание. И сейчас, — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись пылающего уха, — мы обсудим, что это значит. Подробно. На трезвую голову. И Ричард понял, что выхода нет. Ни из этой кровати, ни из этой правды, что висела между ними тяжелым, сладким и абсолютно неизбежным грузом. И, к своему ужасу и восторгу, он понял, что не хочет иного выхода. Только — глубже под это одеяло. Ближе к этому теплу. К этому голосу. К нему.