Dolor. Анатомия покорности

So what you trying to do to me

It's like we can't stop, we're enemies

But we get along when I'm inside you, eh

You're like a drug that's killing me

I cut you out entirely

But I get so high when I'm inside you

Baby, I'm preying on you tonight

Hunt you down eat you alive

Just like animals

Animals

Like animals-mals

Maybe you think that you can hide

I can smell your scent for miles

Just like animals

Animals

Like animals-mals

Baby I'm

Maroon 5 - Animals

🌒

Огонь взметался выше самых высоких деревьев. Яркие оранжевые языки пламени, танцующие на фоне фиолетово-чёрного неба. Удивительно, ведь ливень с самого вечера хлестал безжалостными потоками с небес. Колючий. Холодный. А огонь всё равно не гас. Не тушился водой. Только становился сильнее. Жаднее. Он гудел. Выл, как голодное животное. Пожирал особняк Маккиннонов и всех членов древнего чистокровного рода. Мёртвых. Убитых. Изувеченных. Всех, кроме Марлин. Она бежала через лес. Подальше от огня и смерти, оставив за спиной свой погибающий дом и бьющееся в агонии сердце. Лес был тёмный и опасный. Мрачный, мокрый, щерившийся на неё острыми скелетообразными ветками. Подошвы ботинок оскальзывались на размытом, склизком грунте. Она спотыкалась о корни, торчащие из земли. Нависающие над тропинкой ветки царапали тело, оставляли длинные, кровоточащие линии на коже. Кровь, впрочем, не задерживалась на ней слишком надолго. Её смывал дождь. Злые струи полосовали лицо, заливали глаза. Марлин то и дело утиралась рукавом, в другой ладони была зажата палочка, и она не могла позволить себе её потерять. Тогда — точно смерть. Сзади нарастал, гулом нёсся по пятам злой лай. То ли собаки, то ли оборотни. Она слишком устала, чтобы переживать об этом. Руки дрожали, ноги подгибались, тело тряслось от истощения и боли — кажется, какое-то из заклинаний её преследователей всё же достигло своей цели. Марлин хотелось упасть на землю, утонуть в грязи, погрузиться в болото и перестать существовать и чувствовать. Ей было слишком. Слишком больно. Слишком одиноко. Слишком плохо. Их больше не было. Никого. Ни отца, который в детстве катал её на спине и приносил леденцы в карманах «от зайчика». Ни мамы, готовившей для неё самые вкусные оладушки и певшей колыбельные нежным голосом. Она видела, как ОН убивал братьев. Её братьев, которые были веселыми, смелыми и добрыми. Которые любили громко смеяться над её шутками и защищали её. Всегда. Теперь Марлин было некому защищать. Она замерзла. От холода сводило пальцы на ногах и руках, а воздух вырывался изо рта белыми облачками пара. Она хватала его жадно, не могла дышать — лёгкие болели от перегрузки, от того, насколько быстро приходилось бежать, от того, насколько долго... — но она пыталась. В груди тянуло так, что ей казалось, будто кто-то влез ей в нутро и полосует там всё острыми, как бритва, когтями. Сил не осталось. Марлин остановилась у дерева, прислонилась к нему спиной и сползла медленно вниз. Шершавая неровная кора продёрла по спине, добавляя новый оттенок боли к радужной палитре её страданий. Холодная вода тут же промочила юбку и добралась до бедер, ягодиц, обжигая стужей. Ей было плевать. Она только дышала надсадно, урывками, закрыв глаза. Пару минут. Всего лишь пару минут передышки. Совсем немножко. Чтобы она снова могла бежать. Тьма сгустилась вокруг неё, потянулась липкими щупальцами, заползла под кожу. Угнездилась в мозгах, ослепила, обездвижила. Марлин забилась в истерике, в приступе паники, задёргала руками по себе, по собственному телу. Свои же ногти, словно изогнутые лезвия, заскользили по коже, царапая шею, грудь, раздирая одежду. Чёрное строгое платье, украшенное лишь кружевом по подолу, с пуговицами под горло, и так разорванное почти в клочья от этой бешеной гонки по лесу, разлезлось еще больше, расползлось, открывая бледную тонкую кожу, кажущуюся сияющей в свете полной луны. Полнолуние. Марлин посмотрела в небо, серебряный диск смотрел на неё в ответ с безразличием. А она не понимала, почему так темно? Почему темно, если луна же вон она — вверху, прямо над нею. Зеленые глаза потускнели и закатились, оставляя видимыми только белки, пальцы всё слабее и слабее елозили по грудной клетке то ли в попытке разодрать её, чтобы впустить хоть немного кислорода в отказывающиеся дышать лёгкие. То ли в усилии хоть немного облегчить сводящую с ума боль — Марлин казалось, что её внутренности просто горят огнём. Она не могла говорить, задыхалась, корчась на мокрой земле в грязи и агонии. И только когда почти потеряла сознание, увидела. ЕГО. Он вышел из тьмы, окружающей её плотным коконом, как её органичное продолжение. Силуэт без лица. Воплощение её кошмаров. Его худощавая жилистая фигура в чёрном костюме и такой же мантии прошла меж деревьев спокойной ленивой походкой уверенного в своем превосходстве хищника. И Долохов остановился напротив неё, окидывая брезгливым взглядом холодных льдистых глаз её дрожащую сломанную фигурку у своих ног. Как подношение. Его палочка мирно покоилась у бедра. Не угрожая, не обещая возмездие. Он молчал. В тишине ночи и леса Марлин слышала только отчаянный рев дождя и свое собственное угасающее сердцебиение. И она поняла, почему ей так больно. Он владел невербальной магией. И ему не нужно было произносить никаких слов, чтобы заставить её страдать.

🌓

Дождь. Чёртов дождь. Он не любил слякоть. Слишком противное ощущение капель, скользящих по коже. Будто маленькие насекомые перебирают лапками, стремясь пробраться внутрь и выесть весь мозг. Долохов запрокинул голову вверх и посмотрел в чёрное небо с упрёком. Оно словно оплакивало жертву Маккиннонов. Это было жалко, на его взгляд. Предатели не заслуживали сочувствия. Антонин усмехнулся. Позади него догорали остатки семейного особняка этих убогих идиотов. А последняя представительница провинившегося рода бежала где-то там, через лес, в ничтожной попытке от него спрятаться. Он провел ладонью по тёмным волосам, смахивая с них брызги. Откинул пряди от лица назад, оно было бледным, угловатым. Не красавец, вот уж точно. Долохову было плевать на привлекательность. Трэверс сбоку заорал, посылая по следу девчонки гончих. Он взглянул на него краем глаза. Порывистый, злой, идеальный Пожиратель. Только даже идеальные никогда не могли на равных тягаться с ним. — Не трогать, — он сказал тихо, не повышая голоса. Но все гончие разом застыли на месте, будто пришпиленные. Даже Трэверс замер, с подобострастным выражением лица, от которого его тянуло блевать. Долохов поморщился. — Я сам поймаю. Остальные, словно каменные изваяния оцепенели у пожарища. Послушные. Покорные. Долохову нравилось, когда ему подчинялись. Её он тоже научит смирению. Как бы малышка Маккиннон не сопротивлялась. Он пошёл через лес по её следам. Отголоски её магии пульсировали в воздухе, словно мерцающие дорожки из звезд. Она пахла фиалками. Он пах тлением и опасностью. Деревья мрачными тенями расступались перед ним, будто помогали охотнику загонять свою жертву. Он увидел её ещё издали. Нет, не так. Не увидел даже — почуял — внутренним чутьём хищника. Маленькая, хрупкая и такая никчёмная. Он был старше её лет на тридцать наверное и во много раз опытнее. Неужели она действительно думала, что сможет от него сбежать? Антонин остановился перед её корчащейся в грязи фигуркой. Его магия ломала сейчас её изнутри. Безмолвная и безжалостная. Уникальное заклинание. Единственное в своём роде. Оно вызывало внутренние повреждения без внешних следов — идеально для его пыток. Потому что он хотел — нет, он жаждал — причинить ей адскую боль. Но портить «товарный вид» малышки Долохов не хотел. Ему нравилось её милое личико. Оно бы служило хорошим украшением для его особняка. Он слегка пошевелил палочкой. Едва заметно, но этого хватило, чтобы чары перестали раздирать её изнутри на ошмётки. Малышка смогла вдохнуть. Задышала на надрыве, жалко. С хрипами. Мокрые рыжевато-пшеничные пряди волос облепили шею, змеились по ключицам. Он посмотрел, как ходит ходуном её аккуратная спелая грудь под платьем. Ткань, украшенная дырами, отошла лоскутом в сторону, и он увидел молочно-белую кожу округлости и твёрдый от холода вишнёво-тёмный сосок. При взгляде на него Антонин почувствовал укол тепла в паху. Шевеление похоти. Он хотел её, но не в привычном смысле. С самого начала охоты, там в особняке, когда он убивал её семью, он уже тогда знал, для чего желает её использовать. Её тело возбуждало его, это правда. Но не само по себе, а факт того, что она — враг, которого он сломал и заставит в будущем вынашивать его продолжение. Это была высшая форма победы над Орденом Феникса: превратить их бойца в инкубатор для Пожирателя. Долохов улыбнулся краем губ, глядя но то, как зелёные травянистые глаза его пленницы пылают ненавистью.

🌔

— Экспульсо... — смогла выдавить из себя Марлин, едва шевеля губами. Перевернулась на четвереньки, как только его чары немного ослабли. Палочка была зажата в кулаке намертво, словно срослась со своей хозяйкой. Она не была уверена, что сумеет даже рукой взмахнуть, чтобы бросить в него заклинание. Но... смогла. Резкое движение съело почти все остававшиеся в ней силы, но как только слово сорвалось с её языка, она выбросила ладонь в его сторону. Синий луч вспыхнул пульсирующим светом. Отбрасывающее заклятие, чтобы отшвырнуть его от себя. Чтобы было хоть немножко времени... чтобы спрятаться. Марлин с отчаянием увидела, как её чары рассыпались прахом, столкнувшись с его щитом. Это был конец. Она была обессилена. И больше в её измученном теле не оставалось ресурсов, чтобы с ним бороться. Она почти заплакала, когда палочку вырвало из её руки потоком его магии, и она разломилась напополам, падая теперь уже бесполезными обломками дерева в грязь. А магия Антонина оживилась, повинуясь хозяину. Светящиеся фиолетовые щупальца выползали из кончика его палочки и подкрадывались к жертве у его ног. Марлин дёрнулась, попыталась отползти. Попробовала отогнать от себя наглые плети огня, но они жгли ей руки похлеще кислоты. Она зашипела от боли, завыла, а щупальца оплели её тело веревками и подтащили к Долохову. Она больше не распоряжалась своим телом. Теперь им целиком и полностью владел ОН. Его магия волочила её вперёд. Юбка задралась на бёдрах, колени стесались об остроугольные камешки, прячущиеся в грязи. Марлин вскрикнула — ещё больше ссадин, ещё больше кровотечения. А щупальца приподняли её вверх, так что она оказалась распятой перед своим главным врагом и мучителем, как изысканный дар. Она стояла на коленях перед ним теперь. Тело чуть выгнуто в дуге назад, руки сплетены за спиной, скованы плетьми его магии, которые стали для неё оковами. Марлин казалось, что её мышцы сейчас просто лопнут от натяжения, настолько сильно его чары её подчиняли и удерживали. Она не могла пошевелиться, не могла сдвинуться с места. Могла только смотреть на то, как Антонин протянул свободную от палочки руку к её подбородку, сдавил его, словно тисками, и рывком приподнял её голову вверх, заставляя смотреть в глаза. — Как... захватывающе... — произнес Долохов тихо, скользя изучающим взглядом по её лицу. И от его ледяного тона по её коже пробежали мурашки и озноб спустился по позвоночнику. Внутренним чутьём жертвы, встретившей более сильного, смертоносного хищника, она ощутила удушающую волну опасности. — Сопротивляешься, даже когда нет надежды... В тебе есть дух, малышка Маккиннон. Марлин дёрнула головой в сторону, пытаясь освободиться. Злые слёзы обжигали глаза. Она не могла смотреть на него. Она не хотела смотреть на того, кто с хладнокровной безжалостностью психопата потрошил её братьев. Он только нахмурился и сжал её подбородок сильнее, не позволяя вырваться. — Да... В тебе есть дух, определённо. Но ты должна уяснить, девочка. Здесь я решаю, куда тебе смотреть и что делать. Не ты, — щупальца, повинуясь его воле, впились в её тело сильнее. Взрезали платье, вспороли кожу. Марлин задохнулась от острой боли, и слёзы всё-таки пролились. А Антонин удовлетворённо кивнул, даже не то чтобы наслаждаясь её мучениями, просто... находя их необходимыми. Для дрессировки и обучения. — Твой род прервался, Марлин. Ты — последняя. Ты слаба, раз позволила им умереть. Но твоя кровь чиста. Я окажу тебе честь. Ты родишь сына, который будет носить мою фамилию и обладать твоей силой. Ты не исчезнешь, Марлин, ты станешь частью меня. Я сохраню тебе жизнь. Спасу ценный генетический материал. Взамен от тебя требуется такая малость... Быть послушной хорошей девочкой для меня. — Нет... — прошептала Марлин, раздавленная и униженная тяжестью его слов. А если она и правда такая слабая? А если это из-за неё умерли её родные? Потому что она не смогла их защитить. К боли внутри добавилось и жгучее отчаяние, смешанное с горькой виной, подтачивающей её сопротивление. — Нет! — Нет? — Долохов выгнул бровь в удивлении. — Значит я плохо старался. Марлин заорала. Громко и пронзительно. Когда его невербальное опять вцепилось в неё клещами агонии. Ей казалось, что её внутренности сейчас лопнут он нестерпимой боли, от которой нельзя было спастись или спрятаться. Она попадала раньше под Круциатус. Это было невыносимо, невозможно ужасно. Но то, что делал сейчас с ней ОН... Такого она до этого ещё не чувствовала. Ей казалось, что её органы просто перемалываются жерновами. Казалось, что её пожирают изнутри. Что лёгкие сейчас истлеют, а сердце взорвется. Звуки исчезли. Мир вокруг исчез. Мысли исчезли. Осталась только она. Абсолютная. Всепоглощающая. Боль. Которая выжигала её саму из её собственного сознания.

🌕

Когда Антонин перестал, Марлин не могла сосредоточиться. Её трясло, как в припадке, из носа и ушей пошла кровь, во рту она ощущала горечь рвоты. Она не понимала, сколько прошло времени. Сколько он её мучил. Час? Сутки? Месяц? Но дождь всё так же падал с небес холодными каплями. Луна всё так же наблюдала за ними сверху с равнодушием. А Долохов погладил её ледяными тонкими пальцами по щеке, и она посмотрела сквозь слёзы в его лицо. Такое же холодное и бесстрастное, как окружающая их ночь. Он не был таким безумным, как Беллатриса. И не таким сумасшедшим, как Крауч. Он получал удовольствие не от хаоса, а от доминирования. Ему нравилось видеть, как гаснет надежда в глазах сильного противника. И сейчас он сполна наслаждался этим видом в её глазах. Потому что Марлин была окончательно раздавлена. — Хорошо, — кивнул он с видом хозяина, дающего заслуженную похвалу питомцу. — Ты начинаешь понимать положение вещей, девочка. Смирись, и боли больше не будет. Я же не стану просто так мучить мать моего будущего дитя. Марлин всхлипнула и замотала головой. Она хотела его убить. Прикончить. Уничтожить. Выпотрошить так же основательно, как сделал это он с её братьями. Она хотела бороться, сражаться до последнего. Но она больше не могла выносить боль... Долохов, не обращая внимания на её слабые копошения, откинул в сторону полу мантии и расстегнул брюки, освобождая член. Он был уже возбуждённый и твердый. Марлин рассмотрела в серебристом свете, лившемся с небес, его длину и внушительность. Она хотела бы думать, что он не будет блистать размерами, но всё было совсем наоборот, и она поняла, что ей опять будет больно, и тело запротестовало от этой перспективы, захотело сжаться в клубочек, спрятаться. Действительность ударила осознанием — ей некуда было больше бежать. Толстый, увитый синими венами орган завис у её лица. Неожиданно горячий посреди окружающей зимности. Она чувствовала его тепло у своих плотно сжатых губ. Он пульсировал желанием, сочился предсеменем, мутная капля зависла на его кончике, и Марлин не могла отвести от неё глаз. Её замутило с утроенной силой. Перед взором поплыло, она бы пошатнулась и повалилась опять в грязь, если бы не фиолетовые щупальца, продолжающие крепко её держать на ногах. — Ну же, Марлин, покажи мне, что ты готова сотрудничать, — сказал Долохов вкрадчиво, и она сглотнула вязкое отвращение, понимая, что больше всего ей сейчас хочется заорать от безысходности. — И я надеюсь, что ты не собираешься кусаться. Не хотелось бы, чтобы моя прекрасная собственность осталась без зубов. Она бы соврала, если бы сказала, что об этом не думала. Сделать это, бороться хоть так с этой навязанной близостью. Если бы он после этого убил её, она бы скорее всего так и сделала. Обрела бы покой, встретилась там, за гранью с родными и близкими. Но она знала, что он не станет её убивать. Сначала исцелится сам чарами. А потом причинит ей такие страдания, что смерть будет казаться недостижимым благом. Марлин не могла... Боль сломала её окончательно. И она высунула язык и провела им по головке его пениса, едва касаясь её.

🌖

Долохов зашипел от удовольствия. Которое ему доставляли не эти неумелые, нелепые ласки, а осознание того, что она наконец сдалась. Он запустил пальцы в копну влажных кудрей на её затылке. Сжал в кулаке, направляя движения. — Вот так... Умница. Открой рот, Марлин, — прошептал, толкаясь бёдрами вперёд. Марлин подавилась его членом сразу же. Выгнулась от рвотного позыва, но путы на теле не позволяли маневрировать. Губы болезненно растянулись на объеме, заполняющем её рот, и она почти вырвала. Было мерзко, противно. Его вкус, расплывающийся у неё на языке, доводил её до головокружения от отвращения. Долохов насиловал её рот, а она пыталась приспособиться. Ерзала коленями по грязи, дышала урывками, через нос, сжимала его губами. И где-то там, на периферии сознания, вдруг мелькнула предательская мысль: а что, если она сделает ему хорошо, может быть всё на этом и закончится? Может быть он не будет её потом... и в неё... может быть... Долохов бы наверняка рассмеялся, если бы применил к ней Легилименцию в этот момент и услышал эти простодушные чаяния. Она оставалась всё ещё такой наивной маленькой дурочкой. И он бы с рвением показал ей насколько реальность отличается от глупых мечтаний. Впрочем, для этого ему не нужно было влезать ей в мозги. Он был намерен продемонстрировать это и так. Он вытащил член из её рта. Она тяжело задышала, закашлялась. Он позволил ей пару мгновений насладиться воздухом. Затем щупальца его магии снова сжались на её теле и перевернули её в более удобную для него позу. Марлин застыла на коленях, но теперь уже спиной к нему. Чары заставили её нагнуться, практически прижаться грудью к земле в положении покорности. Руки её, всё еще скованные фиолетовыми нитями у поясницы дрожали. Она была обессилена и опустилась лицом на почву, почти захлёбываясь в лужах воды. Но Антонин не стал ей помогать расположиться удобнее. Её комфорт не представлял для него никакого значения. Главным была его цель — евгеника. Он протянул руку, небрежно зацепил пальцами подол её платья и задрал его вверх, ей на спину, оголяя стройные бедра и округлые ягодицы, обтянутые белым хлопком трусиков. Взмах палочки — и трусики, располосованные на части, упали в грязь к её ногам. А Долохов шагнул ближе, опустился на колени позади неё, выравнивая позицию, и схватился пальцами за её талию. Член уперся в половые губы Марлин, и она снова заплакала. Стройное тело содрогалось от рыданий под его рукой, Долохов подождал несколько мгновений, давая ей успокоиться, продолжая сжимать стальной хваткой её талию. Пока что он не входил в неё. Марлин задышала глубоко, на пределе, чувствуя, что ещё немного, и она просто потеряет сознание. Его плоть, касающаяся её там, вызывала отторжение на уровне физиологии. Промежность словно онемела, будто кто-то смазал ей там всё ядом. Она хотела содрать собственную кожу с себя, чтобы не чувствовать на ней его. — Я проясню некоторые моменты, девочка, — Долохов произнёс размеренно и погладил ладонью её живот. Марлин вздрогнула от этого извращенного подобия ласки, а потом обмерла, как замороженная, от его следующих слов. — Мне не столь важно просто оплодотворить тебя. Мне важно, чтобы ты в этом участвовала. Потому что если ты не участвуешь, то ты не более, чем сосуд. Ходячая матка. Понимаешь ход моей мысли? А зачем тогда сохранять в целости остальное тело, если ценность представляет только утроба? Зачем тебе руки, ноги, глаза, язык? Я могу отсечь всё ненужное. Оставить тебя слепым, глухим, немым, безногим и безруким вместилищем для моих детей. Если ты только не захочешь стать этим вместилищем добровольно. И тогда я позволю тебе сохранить это прекрасное тело таким, каким его создала природа. Я даже разрешу тебе принимать участие в воспитании наших детей. Что скажешь, Марлин? Ты же умная девочка? Так выбирай с умом. Марлин застыла от ужаса. Она с пугающей ясностью понимала, что он это сделает. Он с жестокостью гениального художника рисовал ей самый кошмарный вариант будущего из возможных. Быть запертой в собственном теле без возможности двигаться, слышать, видеть и говорить. Она не сможет сбежать. Она сможет только чувствовать. Бесконечную боль, страх и агонию. Непрерывный цикл разведения, в котором не будет конца и выхода. И это будет её персональный ад.

🌗

— Умница, — верно истолковал её молчание Долохов, и его пальцы переместились на её бедро, а головка члена ввинтилась в сжимающееся от паники влагалище. — Ты послушная девочка, и всё делаешь правильно. И ты будешь двигаться сама. Ты же хочешь стать матерью моих детей? — Да... — Марлин не услышала собственного дрожащего голоса. — Да, хочу... Ей было не нужно слышать, достаточно, что всё, что необходимо, услышал он. И удовлетворился её покорностью. Она сглотнула, пытаясь избавиться от колючего кома в глотке, закрыла глаза. Стук собственного пульса в ушах нарастал, как набат, как рокот чего-то губительного и неизбежного. Громче и громче, пока в её голове что-то не лопнуло и не воцарилась звенящая тишина. Марлин двинула бедрами, подалась назад и насадилась на член Антонина до основания. Он одобрительно зашипел, втянул воздух сквозь зубы, но не позволил себе двигаться. Она должна была делать это сама. Его пальцы на её бедре придерживали её, пока она, тяжело дыша, толкалась тазом к нему и погружала в себя его член всё глубже. Было больно, он распирал её слишком сильно, слишком основательно растягивал. Но боли она уже почти не чувствовала. Её заменил собой страх, и психика Марлин наконец-то не выдержала. Она словно разделилась на две личности, и сама спряталась где-то глубоко внутри своего подсознания. Это не она стояла сейчас раком в грязи перед своим насильником. Это не её тело сдавливали до синяков его пальцы. Это не она двигалась всё быстрее, насаживаясь на его член. Это не в её влагалище скользила чужая, горячая, твёрдая плоть, подчиняя её себе и присваивая. Она была где-то в другом месте, спокойном и безопасном. А здесь, под ливнем, под безразличной луной была другая Марлин. Другая Марлин позволяла себя брать, владеть, трахать. Другая Марлин принимала в себя член своего врага. Не она. Другая. Не она... Долохов зарычал и посмотрел вниз, туда, где прекрасное, юное тело растягивалось вокруг его проникающего органа. Великолепное зрелище, лучшее, что можно было себе представить. Фиолетовые полосы его магии змеились по ней, подсвечивая кожу и удерживая распятой для его проникновения. Ещё красивее было то, как её теплая, влажная плоть скользила вот так вдоль его ствола. Стенки её влагалища трепетали, сдавливали его внутри, пытаясь сопротивляться, но всё равно сдавались на милость победителя, как и сама его пленница, и это было самое кайфовое, что только вообще он мог испытать. Она отдавалась ему сама. Двигала своими шикарными бедрами, толкалась к нему, пока её мягкие ягодицы не упирались в его пах, и он не исчезал внутри неё полностью. И потом снова скольжение назад, до головки, чтобы через мгновение опять принять его в себя. Ему не понадобилось много времени, чтобы дойти до края. — Давай же, девочка, принимай всё, что я тебе дам, — прохрипел он сдавленно. Зрение размывалось, член стал просто каменным от напряжения. Долохов увидел, как она послушно подалась назад, насаживаясь до конца и одобрительно зарычал. Марлин же почувствовала пульсацию его плоти внутри, то, как подрагивала его головка прямо у шейки её матки. Она знала, что должна это сделать. Теперь у неё не было своей воли. Не было права выбора. Она была просто его вместилищем. И она покорно застыла, прижимаясь как можно теснее. Готовя себя к принятию его семени сама, как он и хотел. Долохов кончил, и она взяла всё до последней капли, как ей и было велено.

🌘

Она обмякла, когда он отстранился. Член Долохова выскользнул из неё, Марлин почувствовала, как вслед за ним потянулись дорожки спермы по бёдрам, и сползла на землю, распластавшись в грязи. Его магия больше её не удерживала. Ему больше не нужно было её заставлять, потому что в ней совсем не осталось сопротивления. Антонин сломал её и подчинил окончательно. Он с удовлетворением посмотрел на её тело у своих ног. Она лежала там, маленькая и покорная. С его семенем, сочащимся из её лона. И это делало её принадлежащей ему. Он поднялся на ноги, застегнул штаны. Мантия окончательно промокла и мешала движениям, и он отбросил её в сторону, а потом нагнулся, легко поднимая Марлин на руки. — Умница, Марлин, — сказал он, смотря в её пустые глаза, без слёз уже и без ненависти. — Сегодня ты меня порадовала. Я не ошибся, выбрав тебя в качестве матери моих детей. Послушная, хорошая девочка. А хорошие девочки получают вознаграждение. Пространство дрогнуло и размылось вокруг них, пошло рябью. Все звуки схлопнулись, когда он аппарировал. Его поместье было таким же мрачным, как и он сам. Чёрным и пустым вместилищем смерти и ужаса. Марлин было всё равно. Он опустил её на кровать, и она легла там, где он сказал. Он очистил её тело чарами и исцелил травмы, и она приняла это с покорностью. Он лёг рядом, и она прижалась к нему, ища утешения. Это была её клетка. Её тюрьма. И он был её пленителем. Но внутри неё уже пускало корни его семя. И это меняло её. И привязывало к нему навсегда.

🌑