не начинать с начала, не доводить до конца

у тебя есть красивая форма, завидное место под немецким солнцем и медали — доказательства твоего превосходства. ты можешь маршировать, посапывать в блаженстве и подохнуть за фюрера.

чего ж тебе ещё нужно?

***

—фридрих, открой глаза.       сознание вшатывается обратно в тело. неприятно, хочется скинуть с плеча аккуратно толкающую ладонь, мешает. или хочется оставить, ведь знает, чья.       стоило выспаться ночью. под вечер всегда есть чем забить голову, но разве во сне не было б поприятнее?       до ушей начинают доходить звук гудящего фольксвагена с улицы и голос фоглера в другом конце класса где-то у доски. скрипящий фон, не получается вникнуть в слова. во рту привкус дневного сна, ломит спину, а в нос почему-то лезет запах отсыревшей веранды.       фридрих неохотно голову нагретую поднимает; глаза тут же режет светом солнечным, долбящим по часам в окна ровно в девять утра, спасибоблятьбольшое, что именно «мне в ебало» и именно сейчас.       даже осенью в германии тепло по-летнему до раскалённого асфальта с высохшим на нём плевком. рейх последнее десятилетие стал очень уж педантичным, что даже солнце, кажется, подстраивается под расписание. фридриху тоже стоило бы.       в лучах его альбрехт ренессансно красивый по-божески, будто каждая его частичка светится чем-то белым до слепоты. фридрих порой думает, что штайн ему только кажется. ещё иногда он думает, сохраняется ли у слепых возможность видеть картинки в памяти, или что альбрехт похож на кота. всё в конечном итоге сводится к одному. нет, а всё-таки ведь. в этом что-то есть.       штайн выстроился центром вселенной, к которому льнёт сила притяжения. единственное объяснение, почему ваймер всё время где-то неподалёку. возможно, никакого объяснения и не должно быть. возможно, они просто одно целое.       фридрих затёкшей рукою глаза трёт, даже не стараясь изобразить из себя кого-нибудь, кому определённо не похуй на пару литературы и на то, сколько же книг было в домашней библиотеке предков гёте и как же это он учился в страсбурге. или сейчас по программе фосколо?       не похуй как раз-таки альбрехту. ему, знаете ли, положено — послушный сынок директора-гауляйтера, которого должно ставить всем в пример.       ваймер смотрит так, будто разбудить его было преступлением, что оправдано может быть только в случае особой необходимости или категорически острой нужды и только самим фюрером. —после отбоя отоспишься. —а тебе спасибо скажи.       сердобольная нежность на языке растекается в неозвученное. фридрих любит такие моменты. он часто делает что-то глупое, но безобидное, иногда — рискованное. типа проверяет волю случая. и ему всё время везёт, кстати.       пальцами на рукаве альбрехта начинает тыкать серую пуговицу и пытаться её крутить в рамках позволения держащих ниток. штайн взгляд поднимает как-то непонимающе и с лёгким недоумением. не так, будто не привык уже, а так, будто зачем-то пытается найти в этом абсолютный смысл.       на самом деле его нет. его почти никогда нет да и не должно быть. серьёзно, временами ваймер умиляет щенячьи. солнечный мальчик и дитя революции, ему бы коня да в фрайкор.       фридрих — одна сплошная бунтарская язва. у фридриха в глазах вера, а в сердце — напалм. он соткан из майского неба и сахарной безмятежности. на вкус как распоследнее усилие и терпкая радость.       чем-то похоже на счастье. альбрехт не знает, как это, но почему-то ваймер таким ему видится. почему-то заставляет это испытывать и заставляет оставаться.       фридрих правда похож на счастье, он хранит его в ладонях, за кадыком и застрявшим в рёбрах ножом. коснись, альбрехт. альбрехт отпускает фон, избавляется от груза и берётся за рукоятку-способ, отождествляясь с выражением несвершившегося себя. то самое, чего ты так хочешь. то самое, ради чего ты здесь на самом деле.       недоумение замечая, фридрих ухмылку приторную тянет и, глазами пройдясь, не смотрит ли кто, убирает руку под парту. ладонь штайну на колено кладёт, зная, что альбрехт не уберёт. знает, что будет заметно, поэтому и делает. творит свою волю самовозведённым законом.       ни стыда ни совести, маленький манипулятор с чертями на обоих плечах, как же. альбрехт, ну что же это?       и фридриху нравится. балуется так, будто не рискует ничем или это последний день его. пялится на краснеющее личико штайна и скользит по бедру выше, следя за реакцией.       чужая нервозность только подливает керосина в азарт, фридрих её чувствует и ей насыщается, хочет коснуться её материально. у альбрехта даже появляется несвойственное ему желание дать ваймеру пизды, чтобы следы на загривке от взбучки остались ребяческой. —фридрих, твою мать.       старается лицо попроще сделать и сквозь зубы не шипеть, словно всё в порядке. правда старается, изо всех сил. когти бы выпустил, только эволюция обделила. но даже если бы, то это всё равно не отменило б пушистых лапок и не нанесло урона. возможно, по собственной воле. а ваймер всё так же лыбится; развязно, нагло — не убедил остановиться, не-а.       усмешка въедливая — сахар, скопившийся на дне стакана. альбрехт от приторности морщится, но всё равно глотает, не запивая водой. ещё альбрехт, кажется, проигрывает.

признайся, ты негодуешь только из-за риска быть замеченным.

признайся, нравится.

—это немецкая разведка, полковник штайн.       химозная сласть, сводящая челюсть. по ощущениям, что-то противозаконное, за что непременно отхватишь. и правда отхватишь, если спалишься.       рейх, наверное, не особо приветствовал бы такие крепкодружеские подъёбки, но намеренно смущать альбрехта норовит стать любимым занятием. чем-то, что входит в привычку и происходит уже само. ступает в жизнь новой традицией. а ваймер чтит традиции.       фридрих как раз из тех, кто играл бы в карты на раздевание или в русскую рулетку за бесценок. всякая рискованная хуйня ему нравится до ломаного сердечного ритма, а подобная — тем более. непогашенное пламя дурашливости разгорается вспалённой рожью, не тухнет ни под дождём, ни на ветру. штайн иногда задаётся вопросом, как ваймер ещё не сломал себе где-нибудь шею и вообще дожил до своих лет в относительной сохранности с таким-то «сдвигом по фазе». —бля, прекрати, фридрих, я серьёзно.       нравится видеть альбрехта таким ненаигранно искренним. фридрих распробывает каждый оттенок этого милашного смятения, катает на языке, тянет, не глотая. в этом вся суть. на вкус как что-то противоречивое, но всё равно идёшь на поводу у соблазна, как наркоша за новой дозой «ну эта точно последняя».       один раз живём, ни к чему сдерживаться. по этому принципу фридрих длит каждый свой день и пока ещё жив.       сжимает бедро чужое ладонью, сминая ткань всегда идеально выглаженных брюк — штайн всегда старается быть приторно-аккуратным и с иголочки, перед отцом примерным сыном отмечаясь.       примерный сын, кажется, сбавляет обороты. ваймер, кажется, — социальная лестница куда-то вниз, где альбрехт на заднице съезжает по перилам.       ручку сжимает до белых костяшек, а фридрих ухмылкою скалится фосфорной. не упускает ни единой секунды, чувствует сквозь себя и целиком.       сладкое ты, альбрехт, создание. вылакать бы да всего сразу, иначе никак уж. —да не ссы.       как же? легко же ему говорить. у фридриха походу инстинкт самосохранения засбоил ещё при рождении. —да ты.. ты вообще...       осекается — рефлекторно. одёргивает руку и ловит укатывающуюся со стола ручку. фоглер расхаживает рядом и остаётся в проёме в паре метров. не заметил всё же.       не беда, фридрих повторит в другой раз. у них такая игра, где никогда не будет победителя. альбрехт тоже входит во вкус и встаёт в очередь. следующий черёд — его. осталось только подгадать момент, и он отыграется.       подсвечиваемая пыль плавает в воздухе и исчезает в тени, а нагретая парта жжётся прикосновением. возможно, фридрих тоже обожжёт, если коснуться.       хорошо, что такая возможность никогда не расстрачивается.       ваймер старательно изображает серьёзность, смотря в полупустую тетрадь, но всё же вновь улыбается. не умеет держать лицо, как не пытался бы, —неудобное свойство, наивная неосмотрительность. взгляд бросает на альбрехта — проверяет. тоже лыбится, зараза. весело ему, оказывается. друг на друга смотрят.       тепло приятное по телу подогретым метанолом растекается. непонятно: от солнца ли, или от сдерживаемого упоения. и фридриху непонятно: солнце снаружи сквозь стекло им в головы целится, или за одной партой сидит с ним.       верность одного утверждения не отменяет верности другого. по программе, кстати, всё-таки фосколо.

***

      сожаление проникает в предсердие через аорту и хлюпает где-то внутри. непреодолимая тяга избавиться от этого. пустить по венам цианид или вовсе вскрыть их, чтобы вся скверна вытекла вместе с кровью. не получится. но не меняет того факта, что альбрехт думает об этом ежедневно и, может быть, даже ежесекундно.       неуютно и холодно, что деться некуда. у альбрехта, кажется, даже кровь холодная. как оружие или вода у берегов антарктиды, что-то в духе того. штайн точно не выжил бы в сибири или на северном полюсе. даже в германии ему не по силу.       альбрехт не вписывается в эти промёрзлые стены; не смотрится на сонных утренних построениях, на уроках с запыленными книгами на партах, на завтраках, когда касается неуверенно «хлеба насущного». даже руку он вскидывает как-то не так выверенно по-отцовски правильно, не как остальные. как-то криво и не от сердца.       академия ведь должна кормить тех, кто верит и верен. верит ли альбрехт? тяжело сказать. верен ли?       почему-то решительность с сопутствующей уверенностью, которые так старательно пытались вырастить в нём на протяжении всей жизни, позорно отсутствуют. штайну стыдно. правда.       может, не особо и старательно. может, альбрехт просто слишком ничтожен.       хотя, неуверенность в своих действиях побудила в нём отторжение. точно ли ты прав? существует ли универсальная верная позиция? альбрехт не уверен. ни в чём не уверен. мысли копошатся в сыром черепе, как черви, мало-помалу изгрызая всю нервную систему.       хочется залезть в крамольную голову и выпотрошить всё содержимое. не получится.       хочется поёжиться, зарыться под одеялом, не оставив щёлочки, выбежать и выбросить своё тело на улицу под снег, лишь бы не здесь да ещё один день. лишь бы не наедине со своими мыслями.       опасно быть одному, возрастает вероятность того, что разум победит тебя в моральные шахматы. альбрехт и не старается выиграть, позволяет растоптать себя и разорвать в клочья самому себе же. у судьи и обвиняемого одно лицо с одним и тем же именем.       не на той стороне. в первую очередь, лишний, конечно.       холод с козырей проникает под напряжённые пальцы и забирается под одежду, захватывая невесомое тельце и не собираясь капитулировать. альбрехт не обращает внимания. перестал обращать совсем, на любые вещи. не двигается, палит куда-то в пустоту или в пол. смотрит не «на», а насквозь. не замечает ничего вокруг себя даже, кажется.       попытка уйти туда, где никого не будет. разве это чем-то поможет?       секунды тлеют в пространстве и распадаются на безысходность. звенящая полутишина пытается обратить на себя внимание. возможно, звенит в ухе. возможно, в обоих сразу.       ничего непонятно. альбрехт не пытается понять. мысли смешиваются друг с другом и становятся похожими на безнадёжное что-то. сложно различить. что ты ищешь здесь, альбрехт? здесь проще.       возможно, ты видишь эти стены в последний раз. повод оглядеться и запомнить, как всё выглядит. повод задуматься, был ли твой поступок обоснованным. стоило ли того.       сжимается, напрягается. будто бы из тела рвётся вон ядовитое отчаяние с жаждой убить. угадайте кого. достаточно просто — альбрехт один.       как-то странно для человека, который не может выдерживать и минуты вместе со своим внутренним «я». внутреннее «я» сопливо ноет и говорит альбрехту прекратить. внутреннее «я» добивает до харкания кровью и выбитых зубов. внутреннее «я» повторяет одно и то же каждый день по тысяче раз. ты виноват. нужно прекратить.       и «прекратить» это не по принципу «перестать загоняться», а по принципу «сделай это».       давай, сделай это. не получилось в прошлый раз — получится в этот. просто выбери другой способ. и всё закончится. а альбрехт хочет, чтобы всё закончилось. ты здесь чужой. ну, если тезисно.       нет, нет-нет, нет. нужно ведь было избавиться от этого, не нужно было, ладно. нужно прийти в себя. закрыть глаза и сосредоточиться на дыхании, так ведь делают? ничего не помогает. нужно попробовать ещё раз. тогда точно всё закончится.       альбрехт везде лишний, только фридрих почему-то не думает так; не ведёт себя так, как будто в это верит.       как будто альбрехт — брошенная в дальний угол шмотка, пропитанная пылью и запахом старости, которую фридрих бережно выглаживает и почему-то не выбрасывает, не терзает на тряпки и по какой-то причине любит. это странно. сложно поверить.       альбрехт ему нужен. не знает почему, но нужен. каждый день и всё время. любым: довольным или обиженным, уставшим или размеренным, — счастливым, главное. наивно звучит, но разве не всё честное звучит наивно?       рассечь кожу — из альбрехта потечёт что-то тёмное, похожее на вину. всё вокруг заливается венозной кровью. альбрехт, что ты наделал? фридрих бы зажимал руками пробоины в штайне и захлёбывался сам.       хочется обнять, укрыть, прижаться, защитить, что угодно. просто по-человечески искренне. типа «всё хорошо, я здесь, никогда не брошу» и блаблабла. это всё равно ничего не изменит. хотя, может на пару мгновений успокоит. только мгновения заканчиваются: неприятное жизненное свойство всего, что происходит; всего, что слышали эти стены.

—не жмись так, я себя виноватым чувствую.

лёгкая усмешка с губ чужих срывается, но чем-то отдельным не становится, фридрих её перебивает неуклюже по-свойски. почему-то полурешительно, не так, будто по-детски. не так, словно через мгновение отстранится, осознав, что творит.

не сказать, что ваймер не осознаёт, хотя и не отстраняется.

по какой-то причине сортир становится для них тем местом, где можно вытворять всё, не думая. по правде говоря, альбрехта это слегка напрягает. конечно, в обычное время, не сейчас. разумеется, определённо не сейчас.

у ваймера выражены особенно клыки почему-то, будто на досуге он точит их вражескими костями, когда в полнолуние превращается в зверюгу с щенячьим лаем и милыми глазками. штайн скользит по эмали чужой языком, ненарочно сглатывает и почему-то дурацкую лыбу давит.

фридрих целуется неумело и намеренно полуразвязно как-то, чтоб поестественней. подумал бы, что альбрехт из-за того забавляется, но ответ заведомо знает. он счастлив просто или типа того, как это ещё назвать.

а остатки осознания объективной реальности всё-таки у ваймера под коркой мозга истлевают, как сигарета; морщатся, как тепло от батареи при открытом окне. если увидит кто — расстреляют без следствия. фридриху преступно похуй.

так даже, наверное, было бы романтичней.

одной рукой пальцами врастает в холодную тошно-белёсую плитку, отчего капилляры под ногтями будто затвердевают, а второй штайна придерживает сильнее, большим пальцем на мягкой щеке оставаясь.

почему-то укусить желание появляется. не грубо — по-доброму. но фридрих не кусает всё же. хотя, альбрехт был бы не против.

—я надеюсь, про это ты тоже напишешь.

—в жалобе гауляйтеру?

—не, в стишках.

лёгкий смешок, лицо слишком далеко не отодвигая, но уже с ухмылкой в полуоткрытых глазах.

—типа ты шарль бодлер, а я твоя нотрдам-де-пари муза.

и ржёт.

после фридриха на губах кисло-сладкий привкус морального разложения.

придурок.

но не вслух.

      у фридриха светлость сидит где-то под ямочкой солнечного сплетения. хочется примкнуть поближе и прислонить голову — неозвученная потребность. и чтобы обязательно погладили — немая просьба.       желание быть нужным и чувствовать себя любимым, ведь этого никогда не было. позорно признаваться в этом себе. но разве в этом есть что-то плохое? разве это тянет на что-то постыдное?       ты не виноват. нужно перестать испытывать вину. не теряй самообладание. она ослабляет, это правда. не стоит.       в подклад пиджака спрятана розочка — самое ценное. то, что не началось с начала. у всего ведь есть какая-то завязка, какая-то причинно-следственная связь? любая связь отсутствует, ничего не вписывается в рамки и утыкается в предел понимания. альбрехт не знает, как всё вышло. иногда не нужно думать, нужно просто поддаться. особенно, если хочется.       фридрих, честно если, тоже не знает. никогда не думал об этом. он редко думает и поступает наугад, зная, что так правильно и так и должно быть.       и фридрих даёт альбрехту то, чего ему не хватало. фридрих похож на глоток колеблющегося воздуха сквозь ветер в лицо, или первое опоздание домой под вечер, когда отчитывают, но слишком серотониново пьян, чтобы разобрать что-то. фридрих — комок анальгетика под ложечкой и изобилие «а если».       не хочется ни умирать, ни отстраняться. всё продолжится и от этого проще.

—расслабься, не ссы.

      фридрих пиздит у фоглера сигареты, а альбрехт стоит на шухере, если честно, не зная, как в случае чего оправдываться.       преподам запрещено палиться с куревом, ибо неправильно это нихуя и фюрером такое порицается, но ваймер всё равно просёк фитчу и не посмел оставить без внимания и вмешательства.

—ты побыстрее давай.

—а что, очкуешь?

что-то с грохотом валится позади альбрехта и заставляет в искреннем ахуе обернуться, чуть не схватив сотню инфарктов подряд. фридрих, блять, сама аккуратность, что его бы в ювелиры.

—ебать, да у него тут закрома целые!

      всякий раз шкерятся в толчке, и фридрих мешкается с новороченной зажигалкой. какая-то дохуя мудрая и с выгравированным орлом. альбрехт, как правило, просто смотрит. ваймер незаконно охуительно красивый, когда перед ним настоящий и приземлённый, когда похож на горный воздух, когда пытается подкурить неумело.       ещё у фридриха красивые волосы.

—погоди, серьёзно?

—да. не важно, забудь.

—не, ты это... спасибо типа.

      всякий раз сваливают ночью из комнаты и по-шпионски палят обнажённую катарину, просто потому что непозволительно [было б можно — не так интересно], а потом впопыхах бегут обратно. фридрих почему-то всегда берёт альбрехта за руку и жмётся вплотную за углом коридора, если какие шаги.       адреналин бьёт в виски, живое дыхание рваное, а ваймер улыбается, противопоставляя себя всем и всему. в этом есть что-то инфекционное и заразное, потому что альбрехт следом всегда тоже.

—давай поцелуемся?

—бля, здесь?

—ага.

тёплые касания, знакомые руки. бег против ветра по мокрой росе. что? ты жив. да-да.

      всякий раз подолгу смотрят друг на друга, пока альбрехт снова не опустит взгляд. может, он окликнет его на выходе. пальцы касаются макулатуры и роются в хаосе букв. ты здесь и повсюду одновременно. фридриху почему-то не похуй.

—стрельну почитать, ладно?

—тебе правда нравится?

—ну, да.

      фридрих читал всё и по нескольку раз. даже бодлера, по которому альбрехт тащится. ему правда хотелось, не нужно было просить или даже упоминать. и фридриху реально нравится.       непривычно. возникает ощущение, что на самом деле этого не достоин.       и всякий раз альбрехту кажется, что он рождается заново против всех законов природы и ломая к чертям основы мироздания.       прошлое выветрилось через открытую сентябрьскую форточку и осталось только в виде воспоминания. все воспоминания похожи на сон — ощущение, что каждое не происходило по-настоящему. если этого нет сейчас, то какая гарантия, что это было?       имеет ли это значение, когда остался только осадок? что-то вроде пепла в молоке а-ля латте с корицей, приятного.       альбрехт на коленях перед разбившимся вдребезги будущим и уже не пытается собрать всё воедино. тонет потопленным кораблём и идёт на дно добровольно. выглядит, как аллегория.       фридрих под рукой затесался случайно и просится умереть вместе или вместе остаться жить. для ваймера варианта всего лишь два, и наебать систему увы не получится. переменные, которые не могут существовать друг без друга. это не вышло по стечению обстоятельств и [не]счастливой случайности, так было заложено изначально. связаны.       когда руки соприкасаются, сплетаются венозные пальцы. фридрих касается. часто. нарочно и случайно — всегда одинаково. одинаково необходимо. ваймеру что-то настукивает на морзе сонная артерия. не получается конвертировать в слова, но он всегда знает, что нужно сделать. чувствует и слушается.       у альбрехта кожа холодная до изнеможения, что тёплое тело пугается, но не вздрагивает. тёплое тело хочет согреть, а штайн не сопротивляется.       ему это нужно, как не хотелось бы думать о чём-то другом типа верёвки и мыла или вальтера. штайн знает, где находится портал в чистилище. всякий раз смотрит на кобуру и представляет, как кинематографично выхватит ствол и нажмёт у виска. или под подбородком. сложно выбрать, куда стрелять, особенно когда так много вариантов. благо каждый работает, какой бы ни выбрал.       а ещё штайн представляет, как всё сложилось бы при других обстоятельствах, типа если бы не было войны и если бы берлин не был увешан кровавыми знамёнами. они с фридрихом, наверное, могли бы остаться. просто остаться, просто где-нибудь, не важно. может, тогда бы у альбрехта была счастливая семья. может, тогда альбрехт был бы нужен кому-то ещё.       может, тогда альбрехт бы оправдал ожидания. если, конечно, было бы нужно.       фридриху в голову лезут ноющие мысли что-то вроде о беззаботном прошлом и неосуществимым будущим. фридрих верит, что оно действительно будет и что всё закончится. живёт в предвкушении и засыпает, держа в голове.       когда-то представления были слаще. хочет верить, что действительно верит. верит, что верит.       альбрехт — болезнь, проходящая бессимптомно. такая, когда накачивают морфием. фридриха окружают пустые предметы, и он называет их его именем, они молча стоят в ночной темноте, они как будто живые.       в другой вселенной они валялись бы на свалке — котом да собакой; грели бы на солнце пустые впалые животы и любя кусали друг друга за шеи, сплёвывая шерсть. один из самых безопасных и простых вариантов. только времени будет меньше.       ваймеру хочется, чтобы время не заканчивалось. альбрехт не знает, чего он хочет больше.       всё слишком сложно. нужно привести себя в порядок. макнуть лицо в ледяную воду и посмотреть в зеркало. в отражении никогда ничего не меняется. возможно, становится даже хуже.       если разбить стекло, тоже ничего не изменится. тогда зеркало станет более верным отражением его сущности. наиболее чётким, правильным.       на альбрехта из осколков смотрят нездорово красные глаза с блёклыми зрачками-истошной-ненавистью. отсутствие сил видеть это перед собой. в горле пересохло желание добить[ся своего]. недостаточно разрушено. это нужно исправить.       тело сводит вселенской усталостью, руки с разодранными костяшками не хотят слушаться. недостаточно. как быстро всё может измениться. почему это происходит. почему происходит с ним.

—ты не заслуживаешь этого.

      точно? всё происходит не так, как должно. этого реально не должно было быть. всё не так. вообще этого не было на самом деле. нужно прийти в себя. альбрехт ненавидит себя. кажется, за каждое действие.       с каждым разом становится хуже.

каждый раз страшно, хотя нужно. без этого никак, верно?

прикладывает лезвие к коже, надавливает. убеждает себя, что готовится, вот-вот — и снова решится. и каждый раз, как в первый.

секунда. вторая.

все ещё бездействует, от отвращения к себе морщится и продолжает ныть, как сопливая сука.

стыдно.

не способен даже на такие простые вещи.

теперь он заслуживает большего, парой раз не отделаешься.

рывком небольшим рассекает кожу, но вкладывая в него всё, что накопилось,а накопилось многое. и оно почему-то всё не заканчивается. кажется, даже пополняется.

какое-то время на кровь, просачивающуюся сквозь дерму, смотрит, пальцы разжимает. в этом есть что-то красивое и похожее на жизнь.

разрушение — акт творения.

ещё раз. ещё. сбивается со счёта и уже не задумывается, будто рука его — тетрадный лист, который в истерике уродуешь из-за непишущей ручки.

легче?

нихуя, нет. недостаточно.

не хочет никогда в такие моменты думать, что это позорно.

это нуж-но. не важно, что будет потом. важно то, в чём ты нуждаешься сейчас.

не слишком эгоистично? ты ведь знаешь, как фридриху больно. он же умолял тебя больше так не делать, зачем продолжаешь?

не в состоянии совладать с собой.

на пол капают постыдные слёзы и на плитке мешаются с кровью. животное. потом ведь убирать за собой.

и руку после крутит, рассматривает, как кровь стекает и с кожи срывается, вниз падая. кровь сбегает из кровли и совершает самоубийство, разбиваясь о кафель.

оценивает собой сделанное.

хочется упасть вместе с ней и разлиться по полу алым бессилием.

он заслужил это.

—ты не заслуживаешь этого.

это не так.

нет, нет, не сейчас. точно не в этот раз. в этот раз всё совсем по-другому.

да?

      слишком много всего, мысли стакаются в голове и подкожно зудят. что-то произошло? альбрехт не заметил. не заметил, как фридрих оказался рядом почему-то. но даже когда замечает, внешне не придаёт внимания.       ощущение никчёмности и своего излишества с кислотной виной всё более неприятно сковывают и изнутри жгут нехуже бензола с плавающей внутри переломленной спичкой. скверна альбрехта обволакивает влажной утробой. так, что липнет к телу и пальцам, когда пытаешься высвободиться.       высвободиться. снаружи нет свободы, альбрехт. её не будет, даже если выйти за пределы алленштайна или границы дозволенного.       и её, кажется, не существует вовсе. хочется отрицать и испробовать все способы, но ведь штайн всё ещё здесь.       не нужно пытаться и искать себя где-либо. не стоит. не получится извлечь то, что находится в голове, оставшись в живых.       даже взгляд поднять сложно, хотя вроде и нужно. хотя бы из вежливости или просто по каким-то условным правилам поведения.       стыдно. стыдно смотреть в глаза тому, перед кем успел так проебаться.       но фридрих поймёт. знают, но молчат. с виду общаются телепатически будто, понимая с полувзгляда и с непроизнесённого слова. связаны. перед фридрихом не придётся оправдываться.       и фридрих появляется всегда предугадываемо и успокаивающе. появляется, затмевая всё вокруг и разгоняя ненависть по углам. врывается альбрехту в жизнь любимым блицкригом. почему он здесь? почему ему не всё равно? ты давно понял это, незачем задаваться лишними вопросами.       шаг небольшой, после которого ваймер оказывается чуть ближе, а уголок лица со светлыми волосами загорается полоской фонарного отсвета из окна. у фридриха зрачок сужается, из-за чего он становится похожим на кошку. приблизиться он тоже старается по-кошачьи бесшумно и осторожно, только заметно, что он едва ли не так же мнётся и ломается.       в его голове это выглядело гораздо проще. может, немного попроще. эти блядские случаи, когда продумываешь свои слова заранее да чуть ли не перед зеркалом репетируешь, а на деле и звука издать не можешь. возможно, сейчас лучше действительно помолчать.       или фридрих боится приблизиться слишком близко, спугнуть заглюченное пространство, создавшее слишком реалистичного альбрехта. иногда страшно ложиться спать.       у тишины тоже есть свой голос, похожий на предсмертный звон или белый шум. хотя нет, белый шум ведь появится только через лет тридцать.       стискивает зубы, пытаясь собрать себя воедино, смыкая и без того напряжённые челюсти с выточенными желваками. всё-таки ваймер больше похож на собаку. и язык у него, как у собаки, не шершавый совсем. альбрехт считал бы так, даже если не узнал бы на деле.       ваймер рядом встаёт и поясницей о подоконник опирается, руками за спиной за него держась. не далеко, но достаточно близко, чтобы можно было дотронуться. у окна холодно. возможно, это альбрехт просто источает холод и одним своим присутствием понижает температуру. возможно, после того раза он всё ещё не может отогреться.       находиться рядом кажется долгом или необходимостью. страшно выпускать из виду, не держать всё время на привязи взгляда. будто штайн вновь решит совершить какую-нибудь глупость. фридрих если не предотвратит её начало, то точно вытащит. как в тот раз дрожащего и едва живого из ледяной воды.       воспоминание пытает и всегда не вовремя мельтешит перед глазами. если честно, даже снится иногда. наверное, именно в тот день всё окончательно пошло по пизде.       возможно, тогда он всё-таки умер, а всё происходящее — проекция мозга. сложно выбрать, что из этого хуже.       альбрехту стыдно до кома в горле и боли под ногтями. даже снова бы попробовал и выпотрошил бы себя всего, только б от обёртки этой с минорной мордашкой избавиться и от этого блядского чувства. и забыл всё, что было после, если была бы такая возможность. глупо, так ведь?       после этой выходки он убедился, что именно на нём эволюция выдохлась, согнувшись преломлением света. отец убедил его в этом, заехав ему по ебалу. альбрехт, ты заслужил это. серьёзно, в этот раз точно.       из-за своей тупости теперь отправишься на восточный фронт, может там прекратишь пресмыкаться, как чумная крыса, по-скотски разносящая вокруг принципы дезертирства с антиобщественными сочинениями.       возможно, отцовский расчёт не только на то, что ему там вобьют в голову правильные мысли. может, ещё и пулю. хотя, наверное, это не так плохо. да, пап?       ничего не будет исправлено. процесс уничтожения всего, что тебе дорого, уже был запущен. остаётся только наблюдать, как жизненные выборы могут повлиять на будущее.       собирай хавчик и смотри кино. насладись же своим грехопадением в деформированном очертании. ты обтянут кожей-только-лишь-человеческой-оболочкой.       нужно было контролировать себя. альбрехт сам довёл до этого. фридриху не стоит убеждать его в обратном, он просто не понимает. нужно успокоиться, да?       в толчке сыро, как в подвале каком-то. странно, что плесень по углам не расползается. больше на морг похоже или газовую камеру в освенциме. где-то звук истощённо капающей из крана воды с долгими промежутками тишины. иногда даже слышно, как этажом выше/ниже кто-то ссыт в служебном. —ты правда поедешь? —я не хочу.       если б штайну дали возможность всё исправить и не совершать сделанных им ошибок, он бы скорее сошёл с ума. в смысле, не целенаправленно или выборочно, — стихийно, как следствие. черта не пиздеть самому себе бывает крайне неудобна.       ещё одно доказательство того, что альбрехт должен был быть задушенным ещё при рождении, как неудавшееся дитя. может, с особой ненавистью и отвращением. может, руками собственного отца.       страшно видеть, как на глазах у тебя отнимают волю к жизни, а дни глотает какая-то чернь вроде нефти. ты становишься её частью и единым с ней целым.       шаги по коридору где-то приглушенные, фонящий приёмник с перебоями. будто кто-то каналы переключает и останавливается на миловидной певичке с приторным голоском и модной завивкой с лаком для волос, пахнущим жидкостью для чистки стёкол. наверное, сидящей где-то в берлине или мюнхене в модном рестике с бархатными шторами, смеющейся рядышком с каким-нибудь дядькой в пиджаке, который тратится на самое дорогое вино и хочет её трахнуть сегодня вечером, пока фридрих здесь умирает, даже не добравшись до фронта.       умирает всё же не только фридрих. альбрехт тоже. только чуть медленнее и тише. неуверенно как-то и с оглядками назад типа «точно ли».

прикосновения выравнивают дрожь, а дыхание ровное успокаивает. ваймер в слова не умеет, но это не имеет значения. ничего не имеет значения, когда всё рушится на глазах. небо хочет разверзнуться, пизанская башня рассыпается в клочки жертвенности.

альбрехт в разрушающемся колизее гладиатором воюет с осознанием. раненный и мироточащий рубит тянущиеся к нему руки, что норовят затащить с собой под землю в кровавое месево.

тише. слышишь?

фридрих прощает и обещает, что всё будет хорошо. ты не веришь, но близость внушает фальшивое чувство безопасности. фридрих тоже не верит.

—тише, всё хорошо.

не бойся, альбрехт, фридрих здесь, рядышком. это не твоя вина, просто так вышло. фридрих спасёт тебя ещё раз и закроет своим телом от любой угрозы. всё хорошо, видишь?

фридрих умрёт [из-]за тебя.

      ничего не хорошо, всё только хуже. штайн виноват в этом. нужно было поступать по-другому. видишь, что ты натворил? смотри, не отводя взгляда. постарайся запомнить это, может хоть тогда ты в следующий раз подумаешь, прежде чем делать. —давай свалим. похуй, куда и как. всё равно один хер. —это не... это нереализуемо. ты же понимаешь, что...       что? альбрехт сам не понимает. не знает, что хочет сказать. знает только, что всё тщётно. уверен в этом заранее и слишком сильно, чтобы разубедиться. возможно, слишком погряз в этой хуйне. возможно, фридрих знает лучше. ты ведь ему доверяешь? —я без тебя здесь не останусь.       у фридриха в глазах что-то высокое и нематериальное. смотрит как-то порывисто и искренне, с искренней верою и искренней резкостью. накалённый до красноты бунт у него под языком, в лёгких и стекает по стенкам мозга плавленной сталью с кроваво-металлическим привкусом. наверное, в какой-то момент всё просто вышло из под контроля.       но этого достаточно, чтобы поверить. достаточно, чтобы послать всё нахуй и поддаться. у всего есть своя цена. хотя нет, подождите, не стоит делать затравку раньше времени.

***

      на вкус день — выдержанная усталость с закатанными в эйфории глазами. тот самый отрезок времени, который происходит всегда одинаково выученно, отчего привыкаешь и всякий раз ждёшь. фридрих не противится стабильности, в такой форме она ему даже нравится —валяться под боком у любимого олицетворения слова «нежность».       альбрехт — субтильная мягкость с пасторальными внутренностями и херувимским лицом. в грустных глазах покоится что-то осторожно спокойное. или ваймер пытается найти себе оправдание, почему так часто что-то в них ищет.       падает на хрупкие колени и устраивается на них поудобнее. штайн — солнечная безопасность с бархатными касаниями. любимое место с любимым значением. —ты во франции был когда-нибудь? —нет.       альбрехт отзывается с подозрением и предвкушением какой-нибудь новой безумной идеи, которые ваймер хаотично генерирует в случайные моменты времени и спешит озвучить. —а хочешь?       фридрих не особо шарит, в его представлении это страна багетов, эйфелевой башни и место, где придумали гильотину. ещё там вроде похабно целуются. когда-то там бесновался любимый штайном бодлер достопочтительно жрец упадочной литературы и наверняка пил какое-нибудь пиздатое вино под парижским небом, пока демон похоти нашёптывал ему на ухо цветы зла.       альбрехт горит написанием чего-то настолько же охуительного, а фридрих не против быть его личным демоном похоти, который потом обязательно прочитает и скажет искренне «охуенно», хотя, если честно, мало что понимает в этом всём. —будем жить в парижсбёрге и отгрохаем там себе домик. берет тебе свистнем, усы отрастишь.       штайн косится недоверчиво, но улыбается.       этого достаточно, чтобы поверить. и достаточно, чтобы заухмыляться сахарно.       осталось только подождать, когда война закончится. париж станет частью великого, а вся правильная область на картах соединится и будет оборачиваться на первый окрик «volksgenosse». тогда мир станет всеобщим отцом, а землёй, по меньшей мере, — мать. не будет ни боли, ни горя и ничего из того, что внушает страх и несёт смерть. одна сплошная лишь размеренность, по весу — свет или свято место минимум.       тогда фридрих станет почётным солдатом, может быть, получит железный крест, и наконец вернётся домой. дом встретит его с любовью, которую он заслужит, при приветствии с верою вскинет «heil hitler». отец тогда обязательно поймёт, что был не прав, и пожмёт фридриху руку. может, ещё и обнимет. фридрих часто об этом думает, каждый раз представляет в деталях, дорисовывая картинку. хранит её у себя где-то около сердца. тебе сложно, но оно того стоит. ничего ведь не даётся просто так.       может, под старость лет будет рассказывать пиздюкам, как брал белград, или что-то в этом роде. а впрочем, не стоит заглядывать в слишком далёкое будущее. главное, что мама и брат будут гордиться им, возмужавшим, охуительно сильным и крутым, с накаченным прессом, наградами и всё такое. малой вымахал наверное уже с фридриха ростом. фридрих скучает по ним. когда он вернётся, всё будет так, как он мечтает. так, как должно быть. ничего, нужно просто подождать. годик-два. —и модифицировать в подвале фиалки размером с борщевик, да. —точняк, ещё собаку заведём. сечёшь? —ты сам как собака.       ваймер не обижается и в ответ кусает по-доброму, но после всё равно извиняется с щенячьей осторожностью. ты ждал этого, да? тебе в глаза улыбается небо со звёздами и всей солнечной системой.       альбрехт светлые волосы треплет мягко и трепетно-нежно, заглаживает вину бережно. ваймер в чужих ладонях какой-то нереально податливый и несвойственно невинный. смотрит на штайна с какой-то стокгольмской любовью и верою в честность.       небрежный, взъерошенный, с расстёгнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами по принципу «пары кончились, типа отдых» — настоящий и непревосходимо живой, с синяками на руках после нового боя, из которого вновь вышел победителем конечноакакже. альбрехту кажется, что они похожи на космос. или просто на ночное небо, не так важно.       фридрих похож на ночное небо. чистое, что даже созвездия видно. тогда, когда жизнь ощущается по-другому и воздух холодный бьёт в голову свежестью недостижимой.       под ласками нежится и тает апрельским снегом. под солнцем альбрехт выглаженно красивый до тепла в висках. ваймер к лицу нежному тянется пальцами, касается нагретой кожи, проверяя — настоящий ли. возможно, у фридриха солнечный удар или в духе того. возможно, это просто отёк мозга или сотряс. аддикция с тонкими пальцами и любимым именем, на которое оборачиваешься уже почему-то сам. —у тебя руки тёплые. —а у тебя личико смазливое, солнц. —как ты меня назвал? сладкое недоумение с блаженством в уголках губ. альбрехт чертовски милый. альбрехт чертовски твой.       фридрих усмехается слащаво и по-детски глупо. открытая честность и искренность, которую ни с кем другим бы себе не позволил. это высшая степень доверия и близости, если искать в этих понятиях границы. —не нравится? да ладно, конечно же нравится.       размашистые касания бесцельные, без какого-либо намерения. просто подкожная тяга, альбрехт сам к рукам магнитится незаметно.       ваймер и штайн — разноимённые полюса, две неразъединимые молекулы кислорода. найдут друг друга за тысячу вёрст и в любой вселенной. неизбежное соединение. у них одно тело и одно название — сингулярность. —нет, просто... это мило типа. —можешь начать мурчать. —а не лопнешь?       милая мордашка с хаосом в волосах, позволяет себе быть таким, какой есть. альбрехт всегда до истомы нежный. гладит своё личное кислородное голодание с серафимовой аккуратностью. где-то на дне лёгких угарным газом оседает спокойствие. убеждает позволять и просто наблюдать. может быть, медленно убивает.       тёмные волосы на свету золотятся церковно, фридрих их заглаживает как-то даже заботливо. ебаная слабость с ебаным счастьем.       альбрехт — уличный кот, которого весной встречаешь под вечер. фридрих — озорной щенок, бегающий рядом с виляющим хвостиком.       альбрехт. ааальбрехт. имя где-то в горле ютится мягкостью перьев. самое податливое соединение самых бархатных букв. хочется повторять, пока не потеряешь значение слова. фридрих не потеряет, оно всегда перед глазами и в бронхах.       альбрехт здесь только для него, заполняет собою всё пространство наркозом перед операцией на сердце. фридрих доверил бы ему скальпель. штайн никогда не сделает больно. не отстраняйся, хорошо?       альбрехт — героин в сиропах от кашля, ангел, запертый в смертной оболочке, вспалённая полуденным солнцем до блеска саркома лёгкого. фридрих теряет остатки трезвости. эфедриновое ненастье, сакральное изваяние.       не стоит бояться, это не может закончиться. ты будешь всегда здесь. летним ветром и выцвевшим пятном на обоине.

***

      теперь ты добился того, чего так хотел и о чём грезил. свободой с морозной свежестью и ощущением отделённости своего «я». ты там, где хотел быть. конечно, ты хотел счастья, но стоит же быть более приземлённым. и разве оно не должно прийти само после того вожделенного?       свобода в лёгких, свобода под рёбрами, свобода перед глазами.       альбрехт вжимается в ствол дерева, под шинелью драповой кора промёрзлая изламывается, цепляясь за спину штайна и оставаясь на ней крошками. дышит судорожно и со стороны страшно, глотает холод теперь не задумываясь и до боли в лёгких. ваймер пытается трясущимися то ли от холода, то ли от страха руками запихнуть в винтовку оставшиеся патроны, будто транквилизаторы в пасть бешеному психбольному.       фридриху страшно. искренне и не понарошку. типа по-настоящему. до в глазах потемнения и ног подкашивающихся. возьми себя в руки.       свинцовые убийцы выскальзывают сквозь пальцы в побеге от магазина одноствольного ультранасилия. возьми себя в руки, ты, блять, не тряпка. совсем не вовремя. всё не вовремя. успокойся, ты справишься, ты ведь обещал.       несколько выстрелов рассекают воздух со свистом и дают понять, что это значит. по крайней мере дают понять, что всё вышло за грани одних только мыслей. это ведь дезертирство по сути, да? у всего существует своё последствие. ты знаешь это наверняка.       за таким же хуёвым укрытием в двадцати метрах таится возмездие. стреляет и предвещает, просит задаться вопросом. это было верным решением? фридрих где-то ошибся, так не должно было быть.       возмездие матерится по-грубому и сплёвывает ядом. ты не вернёшься обратно, ты знаешь это. ты ведь знаешь? ты ведь так решил? фридриху следовало выбрать другой вариант. альбрехту следовало выбрать другой способ. этого могло не случиться и не случилось бы. как глупо. невыносимо осознавать свою глупость. всё кажется таким очевидным. всё ведь было так просто. —сука.       фридрих на рычание срывается томное, пытается угрожать своему страху, выгнать из тела куда-нибудь прочь и запереть все входы. страх будет выламывать двери, а фридрих держать их спиной. выдержит? мешает. мешает, чёрт, блять. ты дрожишь. руки дрожат.       дрожат, как в пиздючестве, когда кидаешься снежками в кентов после школы. тебе холодно. мама ведь просила надеть перчатки, но ты не стал.       мама. она, наверное, скучает. она, наверное, не может спокойно спать. фридрих, ты так на неё похож. почему ты бросил её?       дрожат, как после выбора зигфрида спасти тех, кому было на него похуй. бедняжка зигги не увидел минуты молчания в честь него и не узнает, что он оказывается герой. какой рост — из ссыкливой сволочи в гордость рейха. ваймер лицо рукой вытирает и видит то, что когда-то гоняло оксиген в теле беззащитного гладена. ты не помог ему.       ничего страшного, теперь ему ничего не угрожает. теперь он в безопасности и его больше никогда не опозорят публично. теперь он в статусе, до которого ты не доберёшься, увы. ваймер мечтал об этом. что же стало? как же? всё совсем не так. сплошное разочарование.       глупость. ты веришь в это? зигфрид не выбирал никого спасать, он выбрал умереть. для себя, не для кого-то. никто не при чём здесь. кроме тех, кто довёл его до этого. во всяком случае зигфрида больше не существует. во всяком случае это больше не имеет значения.       дышит судорожно, загнанно, на ладони смотрит так же, как тогда. тебе страшно. но чистые, значит, всё нормально. иррационально «нормально». руки привыкли к ударам и наизусть выучили стены. тебе не составит труда нанести следующий.       тише, не нужно выдавать животный страх. все ведь знают, что главное — его не показывать. хищники его чувствуют и воспринимают как приглашение к себе между челюстей с окровавленными клыками, что норовят сомкнуться степлером или стиснуться штандартенциркулем, раскрошив мокрые кости.       возмездие никогда не имеет чувства жалости. очень некстати, что оно тебе присуще. альбрехт слишком сильно на тебя влияет. если действительно хочешь жить, то придётся пересилить себя.       драматично. на самом деле, мир очень красив, нужно было чаще обращать на это внимание. розовый закат заливается смехом азартным. ничего не слышно. слышно только, как альбрехт скулит под боком. —это всё из-за меня.       сжимает в руках поцарапанный чем-то вальтер. со стороны непонятно — отстреливаться собирается или застрелиться. ни то, ни другое.       нет, о последнем он всё ещё думает, просто не делает. неподходящая ситуация и неудобное положение. всё точно происходит на самом деле?       штайн виной давится, мотает головой в отрицании. у альбрехта лицо как с иконы. безвинная скрошенность, великомученник без долга и достижений. что-то ноет под рёбрами и вырывается наружу с психосоматической болью.       ты оставил свои стихи в той комнате? будь уверен, твои старания были напрасны, ими растопят печь или набьют мусорку. ничего не выживет. всё истратится, как после пожара, догорит собором богоматери.       можешь считать, что ты чего-то всё же добился. в одном списке дегенеративной литературы наряду с бодлером. предел твоих возможностей.       что-то запаздывает. удача, везение, долгожданный катаклизм. ты не умрёшь от пули ведь — свезёт. всегда всё заканчивалось, никогда не было безвыходным. вот же кусочки случайности — оглядись. тысячи путей к свободе в побеге от поражения. ты хочешь стать свободным? свобода у тебя меж пальцами и перед глазами. ты можешь даже её коснуться.       ваймер привык смотреть наперёд, будто происходящее сейчас временно и закончится. как урок с невыполненным домашним заданием или боль под лёгкими после проёбанного удара на ринге. нужно только перетерпеть. солнце поцелует в темечко и спрячет от наказания. впереди ничего нет.       а как же стать героем? фридрих, ты станешь героем, солнышком гитлерюгенда? тебе это всё ещё нужно? быстро же меняются приоритеты. не верится, что всё, в чём ты был так уверен, разрушается. на самом деле ты просто предал себя.       ужасно. тебе, наверное, должно быть стыдно. смотри, до чего ты докатился. разве этого ты хотел, когда сваливал из дома?       ты виноват в этом. посчитал себя дохуя фортовым? думал, получится спокойно съебаться? нихуя. это всё из-за тебя.       фридрих ставит на кон всё, как что-то возобновляемое. даже чужие жизни: хоть свою, хоть чужую. будто после смерти можно будет выпросить для них новую пару.       может, такую где они уже будут в парижсбёрге. париж весь станет частью великого, да? ведь вся правильная часть мира соединится и будет оборачиваться на первый окрик «volksgenosse»? не надо будет бежать и прятаться, сможешь вернуться домой и ощутить объятия, которым не придавал раньше такого значения. не будет ведь ни страданий, ни зла? тебе напиздели. теперь ты понимаешь. только теперь уже поздно.       хочется психануть и разныться, разнести всё вокруг, боксовать с воздухом. ты отчаялся, так? ты можешь всё изменить. нельзя сдаваться, иначе в чём был твой смысл? нужно найти себе новый. смысл в борьбе. стреляй. стреляй, фридрих, ты убьёшь их. ты сделаешь это, и всё закончится. возьмись покрепче, прицелься. ты сможешь. воздастся.       от резкого выстрела у ваймера в одно ухо звенит вселенским реквиемом. настолько, что последующих не слышит. ощущение, будто прямо перед лицом воздух с тесно жмущимися и ютящимися частичками кислорода рассекли палкой с характерным звуком скорости.       подожди, ты стрелял несколько раз? фридрих не помнит. он точно спускал курок? вновь не помнит. в голове пусто и пресно, ничего не ясно. нужно напрячь память. нужно что-то сделать. нужно всё изменить.       внутри тела шипит троекратная паника кровью, на которую брызнули перекисью, ноет в стенках черепной коробки. всё не происходит на самом деле.       тело перестаёт себя контролировать, мозг отказывается верить в происходящее. у штайна из замёрзших ладоней с до крови потрескавшейся кожей валится вальтер, который тут же присыпает съехавшим снегом. как же так. как же ты допустил это.       фридрих не верит, привык проверять и относиться ко всему с подозрением. голову набок бы наклонил по-собачьи, если б напуган так не был.       ты ведь так любил его. как это могло произойти. ты подстроил это специально, да? ты ведь знал, что ничего не проходит безнаказанно.       руку к и без того холодной щеке прикладывает, надеясь, что альбрехт на него посмотрит. пускай с недоумением привычным, пускай с резкой грубостью, мол не вовремя тут, хотя бы даже со страхом. хоть как, лишь бы только. зрачки могут быть такими широкими? альбрехт, ты всё ещё не согрелся. нужно было надеть перчатки, но ты не стал. нужно было просто проплыть подо льдом, но ты не стал. почему, альбрехт?

      альбрехт, блять, ты хотел бросить меня? да как же я без тебя, альбрехт? куда же мне? почему ты обо мне не подумал?

прости.

ничего непонятно. нужно прийти в себя. нужно срочно прийти в себя. почему всё в крови?       из виска ритмично вытекает густая эссенция сожаления, похожая на раздавленные вишнёвые внутренности, как на какой-нибудь картине ван гога или давинчи, как будто внутри что-то всё ещё бьётся. даже сюрреалистично. определённо нереально. точно неправда. посмотри на меня. —альбрехт. посмотри. больно. почему так больно? ты ранен? нет, всё в порядке, тебя не задело. как же невыносимо больно. больно смотреть, что-то жжёт влажные глаза. фридрих не может закрыть их или вытереть.

ты не заслуживаешь этого.

      касается пальцами алой субстанции, проверяя, настоящая ли. будто только тронет — и она сразу исчезнет вместе с пулей, как видение или типа галлюцинации. ничего не изменилось.       кровь тёплая, с запахом металла и грецкого ореха. разве его можно почувствовать? нет, кажется. конечно же нет, точно нет. глупость.       смотрит, как стекает сквозь пальцы и падает в снег, добираясь до промёрзлой почвы, на которой нихуя никогда не вырастет. марается в ней и не может ничего понять. промёрзлая почва тяжело дышит. промёрзлой почве на грудь давит снег, она умирает. наклонись, прислушайся.       почему ты не пытаешься ничего сделать? предотвратить непредотвратимое. тебе всё равно? конечно, как же. —альбрехт.       альбрехт немецким самолётом летел к свободе, собираясь комочком совести. опалённым мотыльком стремился к солнцу, попутно сгорая и зная, что не дорвётся, но ведь не удержаться.       ты ведь тоже. непринятый обществом снег в мае, нафевраленая горечь с аритмией. у вас одно лицо и общая болезнь.

альбрехт, ты не заслуживаешь этого, правда, прошу, прости.

      мороз стискивает изнутри, стягивает кожу, анальгизируя плоть. что-то смазывает зрение, стекает по глазным яблокам белой пеленой.       рассыпанное на земле — обломки судного алюминия. стучит в висках, не получается вдохнуть. что происходит, пустили газ? альбрехт разбился.       приглушённый фон, бесконечный скрежет трётся пенопластом о стенки сознания, громкая тишина, закладывает уши. фридрих, ты тонешь. перед лицом только штайн недвигающийся с простреленным черепом и стекающей по лицу кровью. чертит дорожку по бледной шее, напоказ высунувшейся из под куртки, и соединяется с кожным люверсом возле незадетой сонной артерии.       ваймер едва не отшатывается, будто вытекающее из альбрехта нутро поглотит его кровавой чернью и хлестнёт мозговой жидкостью. так не бывает. всё заливает кровью, фридрих захлёбывается.       нет, так не бывает. точно нет. всё не происходит на самом деле. ничего не происходит. всё так же, как и было. нереально.       вселенная издаёт щелчок, переламывается пополам, стирая границы реальности и ваймеровским сердцебиением отбивая похоронный марш обратного отсчёта. рассоединение черевато разрывом действительности ведь.

      альбрехт, посмотри на меня, пожалуйста.

      окружение рассыпается в опожаренные крошки и сливается с летящим снегом. снег? пепел разорванного в клочья самолёта. частицы всего, что составляло окружающую действительность.       кажется, всё по-настоящему. всё-таки жить с простреленной головой и дырой в черепе вряд ли представляется возможным.       стекающая по рукам плазма лишает всех мыслей и физических ощущений. не остаётся ни холода, ни какой-либо сознательной жилки. фридрих сам убил его.       будущее было на поверхности непотопленным в рейне каноэ, но только сейчас предстало изгаженной реальностью.       с этой смертью нить вашей судьбы обрывается. загрузите предыдущее сохранение дабы восстановить течение судьбы, или живите дальше в проклятом мире, который сами и создали.       фридрих сам это создал. единственный творец проклятого мира с проклятой совестью. она всегда приходит и сжирает невовремя. тогда, когда ты меньше всего готов. что ты наделал?       розовое небо. розовое полотенце на кухне. фридрих помнит дом до мелочей, в деталях. запомнил, когда уходил. или нет? какого цвета были обои? не помнит. да какая сейчас вообще разница? розовое небо. майское счастье. улыбка брата. он бы расстроился. стеклянное осознание.       розовое небо подсвечивает кровоточащие облака. розовое небо глотает солнце, оставляя привкус незавершённого. всё недействительно. ошибка бинарного кода. вселенная стакается бесконечными нулями, всё сыпется.       это солнце когда-то грело их в выжженой светом комнате с полосами отблесков на потолке и штайновских пальцах. какое солнце? солнца больше нет и никогда не будет. ты не застанешь его возвращения. но всё можно вернуть назад. ваймер сгорает дотла. может, он и есть солнце? фридрих, это ты убил его. вселенная распоролась на бесконечность. рассечение сингулярности. всё рушится. ты виноват в этом.       вальтер. вальтер, возьми его. на нём остались его прикосновения. возьми же быстрее. сталь сохранила холод чужих рук — единственное оставшееся. это не физическое свойство и не следствие низкой теплопередачи, в этом живой смысл. вальтер всё ещё дышит альбрехтом. альбрехт и есть вальтер, может.       не важно, возьми. твоё самое ценное и последнее, что осталось. хватаешь судорожно. чувствуешь?       что происходит? всё остаётся прежним. почему ничего не заканчивается? ты должен это исправить. ты ведь знаешь, что делать? ты точно знаешь это. лучше, чем кто-либо.       фридрих взгляд вскидывает, пытаясь найти несостыковки. какое-нибудь доказательство, что всё только в его голове и происходит понарошку. легче было бы окончательно сойти с ума и ловить глюки, чем осознавать, что это правда. ты спишь, и тебе нужно проснуться.       сверху одна лишь бесконечность с вершинами сосен. бесконечность просит что-то исправить. нужно что-то исправить. ты знаешь, ты всё понимаешь.       ты же так любишь его, ты же так любишь. никто не может любить сильнее, никто никогда не сможет. ты же так любишь его голос и серый взгляд, ты же любишь, верно?       я так люблю его, я же так люблю его. никто не может любить сильнее, никто, блять, никогда не сможет. я же так люблю его голос и серый взгляд, люблю мягкие волосы и заспанное лицо, люблю синяки под глазами и сотни шрамов. я же люблю, я же так люблю. сосны говорят, что ты виноват в этом. ты виноват, всё из-за тебя.       нет, это совсем не так, откуда им знать? разве это они так страдали? разве они теряли хоть что-то? им же так просто: нечего любить и терять. разве это справедливо?

      не нужно, не нужно. прекрати.

ты знаешь, как всё исправить. ты исправишь.       прикосновения дула а-ля жерла смерти к подбородку не обжигает и не ощущается. неясно, от холода ль или от потери способности к осознанию объективной реальности. похоже, ваймеру кислотой под кожей выжгло все нервные окончания. чувствуешь? сохранившийся холод зацелованных тобой рук и хрупкого тела. чувствуешь?       мама бы расстроилась. и брат тоже. хорошо, что фридрих не увидит последствий и не будет за них отвечать. фридрих всё исправит, ничего страшного. никто не узнает, как же сильно ты проебался. ничего страшного.       продроглыми пальцами сжимает вальтер и жмурится, будто боится смотреть. будто сможет что-то после того, как нажмёт, увидеть. ресницы мокрые и холодные. ничего страшного. всё неправда и вот-вот закончится. сейчас, немного ещё, решиться осталось. ничего страшного, только пара неприятных минут, которые вот-вот и закончатся. обхватывает ствол поудобнее, чтобы точно не промахнуться. подожди, постой. ты уверен? ты точно этого хочешь?

да.

всё снова станет, как прежде.       тебе была дарована жизнь на одном колене и на багровой подушечке. в этом процессе были задействованы тысячи людей, некоторые из них тратили себя ради того, чтобы ты сейчас сказал себе «да»? ты серьёзно?

да. пожалуйста, хватит.

      свинец под лобной костью — ключевой этап соприкосновения. как кнопка, нажмёшь — снова всё вернется назад и станет таким, как было. нереальное останется здесь, а фридрих вернётся обновлённым. туда, где был всё время. осталось только нажа

***

      альбрехт под солнцем нежится, как кошка, вытянуться хочет.       фридриху хочется забыться — и он забывается. обнимает руками голодными его со спины с выпяченными позвонками, тыкается носом в шею с сахарной бережностью.       этот момент продлится бесконечно и закончится только когда солнце заебётся и сожжёт планету дотла или ваймер глаза приоткроет. смотря что произойдёт раньше. они останутся маленьким пятнышком на германии, как жертвы ядерной атаки.       от штайна несёт кофем и промокшим самобичеванием. фридрих растворяется в нём, как в щёлоке. хочет задохнуться и отравиться, зная, что альбрехт только делает вид, что лечит. морфин тоже делает вид, что обезболивает. нерождённые слова и вопросы оседают на языке. это лишнее.       подтягивается ближе, в руке прокручивает чужую ладонь, пальцы обводит своими. тонкие такие. не верится как-то, что оружие иногда держат, пускай и стреляют неумело.       поворачивает осторожно, рассматривает под солнцем. на свету кожа светится ангельски, а пальцы просвечиваются, будто насквозь. безгрешное изваяние.       ваймер ждёт, когда все закончится и в воздухе над германией не будет запаха сожжённых волос. разлягутся так же в парижсбёрге, когда все будут откликаться на «volksgenosse» и когда мир станет им отцом, а земля — матерью.       тогда, когда фридрих достигнет всего, о чём грезил, а альбрехт никогда и нигде не будет лишним. альбрехт всегда будет под рукой и точно никуда не исчезнет. потерпеть только. годик-два. —пообещай, что мы всегда будем.       альбрехт сквозь закрытые веки чувствует солнце. иногда его тянет спрашивать что-то инфантильное, пробивает на сентиментальность. фридриха это всегда почему-то трогает. и фридрих снова обещает. даже поклянётся, если попросить. —да, обещаю. конечно, солнышко.       притягивает поближе, рук чужих не выпуская и не желая отпускать. лишь бы подольше остаться.       оторвутся друг от друга, расцепятся — растворятся в частицах кислорода с соседствующим озоном, став сингулярностью, разломившей фундамент сущего. только бы не кончалось. —фридрих, открой глаза.