Побег от праздника

Новый год в общежитии героев 1-А обещал быть легендарным. И он им стал. Но не в том смысле, на который рассчитывали главные зачинщики. К концу декабря напряжение от учёбы, тренировок и постоянной готовности к опасности достигло пика, и волна безудержного, почти истерического веселья смыла все преграды. Общая комната напоминала поле боя после столкновения причуд, связанных с блёстками и конфетти. Мина и Киришима, объединив усилия, превратили пространство в сияющий, переливающийся всеми цветами радуги кошмар. Каждая поверхность, включая потолок и частично не успевших сбежать одноклассников, была щедро украшена глиттером, мишурой и светящимися в темноте наклейками. В центре бури, у импровизированной сцены, стоял Каминари с микрофоном в руке и огнем в глазах. Его попытки организовать караоке-битву наталкивались на хаотичное, но весёлое сопротивление. Джиро пыталась спасти положение, подключая колонки и настраивая звук, но её усилия тонули в общем гуле. Урарака и Асуи, держась за руки, подпевали чему-то энергичному, что кричал из динамиков Серо, в то время как Тодороки стоял в стороне с выражением лёгкого недоумения на лице, держа в руках бумажную тарелку с тонущим в соусе такояки. Шум был оглушительным. Смех, крики, спор о следующей песне, хлопушки, взрывающиеся конфетти — всё это сливалось в один сплошной, давящий гул. Воздух был густым от запаха еды, сладкой газировки и какого-то парфюма Мины, который она, видимо, на себя вылила полфлакона. Бакуго терпел это ровно сорок семь минут. Он сидел в углу, отгороженный от всеобщего безумия, скрестив руки на груди. Его взгляд, острый и недовольный, скользил по комнате, выискивая и мысленно уничтожая каждую причину своего раздражения. Идиотский блеск на его кроссовках. Дебильские гирлянды, мигающие в такт дребезжащему басу. Глупые, раскрасневшиеся от крика лица. Каждый новый взрыв смеха заставлял его пальцы непроизвольно дёргаться, как будто он с трудом сдерживал мини-взрывы на кончиках. — Бакубро! Иди споёшь дуэтом! — вдруг раздался прямо над его ухом голос Киршимы, дружески хлопнувший его по плечу. На лице красноволосого парня сияла улыбка во всю ширину, а в волосах застряла серебристая мишура. Это было последней каплей. Бакуго резко вскинул голову. Его глаза, узкие и горящие, встретились с добродушным взглядом Киршимы, и в них не было ни капли товарищеских чувств. — Ты охуел, дерьмоволосый? — прошипел он так тихо, что слышно стало только Киршиме, но от этой тишины стало только страшнее. — Отвали. Или я тебя этим микрофоном... — Он не договорил, лишь показал едва заметную искру между большим и указательным пальцами. Киршима, привыкший к его вспышкам, лишь рассмеялся, но отступил. — Ладно, ладно, бука! Сиди тут в одиночестве! Но Бакуго уже не сидел. Он поднялся с места так резко, что стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. На секунду в комнате воцарилась тишина, десятки глаз уставились на него. — Всё, — бросил он громко, не обращая внимания на молчание. — С меня хватит этого цирка. Кто полезет следом — взорву к херам. И, оттолкнув плечом занавеску из мишуры на дверном проёме, он вышел. За его спиной на мгновение повисла неловкая пауза, а затем шум возобновился с удвоенной силой, как будто его и не было. Это бесило ещё больше. Он шёл по коридору к своей комнате, его шаги отдавались гулким эхом в внезапной тишине. Даже здесь, за закрытой дверью, доносился приглушённый грохот баса. Бакуго пнул дверь ногой, она с треском распахнулась, и он завалился внутрь, хлопнув ею так, что стены дрогнули. Комната была аскетичной, чистой и тихой. Его личной крепостью. Он скинул кроссовки, отправив их в угол, и плюхнулся на кровать, уставившись в потолок. Но раздражение не уходило. Оно клокотало внутри, требуя выхода. Он ненавидел эту вымученную, истеричную радость. Ненавидел необходимость быть частью этого стадного веселья. Ненавидел ожидания, что он должен улыбаться, смеяться и веселиться, когда всё, чего он хотел, — это чтобы все наконец заткнулись и оставили его в покое. Он встал, подошёл к окну и резко дёрнул штору в сторону. За окном лежал тихий, заснеженный двор академии UA. Луна, полная и холодная, серебрила снег, на котором отражались разноцветные блики от гирлянд, развешанных на фасаде общежития. Было красиво. Спокойно. И от этого контраста внутри него что-то ёкнуло — не больно, но ощутимо. И тут он заметил его. На одной из скамеек во дворе, почти полностью скрытый тенью от голого дерева, сидел человек. Небольшого роста, в тёплой зелёной куртке с капюшоном. Он сидел, поджав ноги, подбородок почти уткнувшись в колени, и смотрел не на общежитие с его огнями и грохочущими стенами, а куда-то в сторону главных ворот. Его поза выражала такую глубокую, почти физическую усталость, что Бакуго узнал его мгновенно, даже не видя лица. Изуку Мидория. Болван. Задрот. Деку. Бакуго нахмурился. Что он тут забыл? Почему не там, внутри, со всеми, со своей сворой поклонников? Он должен был быть в центре внимания, лепетать что-то о традициях и смысле праздника, улыбаться этой своей дурацкой, искренней улыбкой. Но вместо этого он сидел один. Как отшельник. Как... Как он сам. Это открытие задело Бакуго за живое странным, противоречивым образом. С одной стороны, его бесило, что кто-то посмел вторгнуться в его личное пространство тишины, даже находясь за пределами здания. С другой — в его груди, поверх привычного раздражения, всплыло что-то похожее на... понимание? Нет, не то. Облегчение? Возможно. Знание, что он не единственный, кого всё это задушило. «Бежит от праздника, тряпка», — подумал Бакуго со злостью, но без обычной ядовитости. Злость была теперь направлена не на Мидорию, а на ситуацию в целом. На тупую вечеринку, на ожидания, на весь этот Новый год с его обязательным весельем. Он постоял у окна ещё несколько минут, наблюдая, как Изуку, не двигаясь, смотрит вдаль. Казалось, он растворился в темноте и тишине, стал частью этого холодного, лунного пейзажа. И Бакуго вдруг с абсолютной, кристальной ясностью понял, что не может просто оставить его там сидеть. Это было глупо. Нелепо. Но факт. Сохраняя на лице самое свирепое выражение, которое только мог изобразить, он натянул поверх футболки чёрную толстовку, сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурки, и вышел из комнаты. Он шёл по пустым коридорам, его шаги были быстрыми и решительными. Он не думал, что будет говорить. Просто знал, что должен быть там. Морозный воздух обжёг лёгкие, когда он вышел наружу. Снег похрустывал под подошвами. Шум из общежития отсюда доносился как отдалённый, неприятный гул. Бакуго направился прямо к скамейке. — Чего торчишь тут, как привидение? — его голос прозвучал резко, нарушая тишину двора. Изуку вздрогнул и резко обернулся. Его большие зелёные глаза, широко раскрытые от неожиданности, в лунном свете казались ещё больше. На щеках играл румянец от холода, а по кончику носа уже начинал сбегать предательский холодный след. — К-Каччан! — выдохнул он. — Я просто... — Всё видно из окна, — отрезал Бакуго, кивнув в сторону своего окна на третьем этаже. — Все там ржут, как гиены, а ты тут в снегу ковыряешься. Что, надоело притворяться мистером «Всегда рад помочь и повеселиться»? Изуку опустил взгляд, снова укутавшись в куртку. Его плечи слегка сгорбились. — Не... не надоело. Просто... иногда всё слишком. Слишком громко, слишком много людей, слишком... много эмоций сразу. — Он говорил тихо, почти шёпотом, словно боясь спугнуть тишину вокруг. — Я люблю их всех, правда. Но... я устал. Бакуго фыркнул, но в этом звуке не было прежнего презрения. Он скорее напоминал короткое, резкое согласие. — Ну конечно устал. С таким-то количеством идиотов на квадратный метр. — Он помолчал, глядя куда-то поверх головы Мидории. Потом резко повернулся к нему боком. — Ладно, хватит тут сопливить. Вставай. — А? Куда? — Ты что, оглох от их воплей? Вставай, сказал! — Бакуго нетерпеливо дёрнул головой. Изуку, всё ещё не понимая, но привычно подчиняясь его резкому тону, поднялся со скамейки, отряхивая снег с коленей. Бакуго огляделся по сторонам, убедившись, что во дворе больше никого нет, и сунул руки в карманы толстовки. — Если хочешь посмотреть на нормальный фейерверк, а не на эту мишуру и идиотские гирлянды, — он бросил взгляд на переливающиеся огоньки на фасаде, — то пошли. — Он сделал паузу, и его взгляд стал опасным, колючим. — Но слово скажешь кому-нибудь — умрёшь. Понял? Изуку замер, глаза снова округлились, но теперь не от страха, а от изумления и вспыхнувшей в них крошечной, тёплой искорки надежды. — Понял, — прошептал он, кивая с такой серьёзностью, будто давал клятву героя. — За мной, и не отставай. Их путь был похож на секретную операцию. Бакуго, знавший территорию академии лучше, чем свои пять пальцев, вёл Изуку не по основным дорожкам, а через учебные корпуса, мимо тренировочных площадок, по заснеженным тропинкам, где их следы были единственными. Он шёл быстро и уверенно, не оглядываясь, но как-то точно зная, что Мидория следует за ним в двух шагах, не отставая и не задавая вопросов. Они подошли к главному зданию UA — высокому, величественному, с тёмными в эту праздничную ночь окнами. Бакуго подвёл Изуку к неприметной служебной лестнице в одном из боковых крыльев. — Лифты, конечно, отключены, — пробормотал он, — поэтому вверх пешком. Не ной. Лестница была узкой, крутой и освещалась лишь аварийными лампами. Их шаги эхом отдавались в бетонной шахте. Изуку, хоть и был в отличной физической форме, к концу подъёма начал слегка пыхтеть. Бакуго же шёл, словно натренированный горный козёл, не сбавляя темпа. Но на последнем пролёте он всё же остановился, делая вид, что проверяет дверь на крышу, давая Изуку пару секунд перевести дух. Дверь открылась без скрипа — Бакуго, видимо, позаботился о замке заранее. На них пахнул свежий, ледяной ветер, и перед ними открылся мир. Крыша главного здания UA была плоской, с невысоким парапетом по краям. Отсюда, с этой высоты, открывалась панорама всего Мацутофу. Огни мегаполиса растянулись до самого горизонта, мерцая, как гигантское, усыпанное драгоценностями покрывало. Вдали виднелось тёмное пятно леса, окаймлявшего академию, и серебристая лента реки. Небо было чёрным, бархатным, усеянным бесчисленными звёздами, которые в городе никогда не были видны так ясно. Воздух был чистым, морозным и невероятно тихим. Только далёкий, приглушённый гул города и редкий шум машин на трассе нарушали эту всеобъемлющую тишину. — Вау... — вырвалось у Изуку, и это было единственное слово, которое он смог произнести. Он подошёл к парапету, осторожно положил на него руки в тонких перчатках и замер, впитывая вид. Его глаза бегали от одной точки к другой, широкие, восхищённые. Бакуго же, скрестив руки на груди, прислонился к стене вентиляционной шахты, наблюдая не за городом, а за ним. За тем, как свет далёких огней играет в его зелёных глазах, как ветер теребит его непослушные тёмно-зелёные волосы. На лице Бакуго не было привычной злобы. Было выражение сосредоточенного, почти отстранённого спокойствия. — Вот, — сказал он наконец. — Никаких идиотов. Никакого шума. — Это... невероятно, Каччан. Спасибо, — прошептал Изуку, не отрывая взгляда от горизонта. — Ничего невероятного. Просто крыша, — буркнул Бакуго, но в его тоне не было привычной едкости. Они стояли так несколько минут, наслаждаясь тишиной, каждый своей. Бакуго в конце концов сполз по стене, усевшись на очищенный от снега бетонный выступ, и Изуку, после секундного колебания, осторожно присел рядом, но на почтительном расстоянии. Внезапно вдалеке, над сияющим центром города, вспыхнула первая, ярко-золотая россыпь. За ней — синяя, рассыпающаяся на сотни мерцающих искр. Потом красная, зелёная, белая... Фейерверк начинался. Это было не хаотичное шоу, а чёткое, величественное представление, синхронизированная симфония света и цвета, отражающаяся в стеклах небоскрёбов и в широких глазах Изуку. Взрывы были далёкими, приглушёнными, больше похожими на раскаты далёкого грома. Они не оглушали, а лишь подчёркивали тишину, царившую между ними. Каждая новая вспышка освещала их лица — заворожённое, открытое лицо Изуку и суровое, но смягчённое в эти мгновения лицо Кацуки. — Красиво, — наконец сказал Изуку, когда в небе начали распускаться огромные, похожие на хризантемы, огненные цветы. — Да уж получше блёсток енотихи, — согласился Бакуго, и в его голосе прозвучала тень усмешки. Он засунул руку в глубокий карман толстовки и, покопавшись там, вытащил два небольших, аккуратно завёрнутых в прозрачную плёнку брусочка. Белые, слегка приплюснутые. Моти. Изуку увидел это и снова уставился на него с таким изумлением, будто Бакуго только что вытащил из кармана целую Вселенную. — Ты... принёс моти? — спросил он, не веря своим глазам. — А что? — Бакуго нахмурился, сунув один брусочек ему в руки, а второй разворачивая сам. — Круглолицая на кухне впихивала всем. Сказала, «чтобы удача в Новом году была». Тупая примета. Но выкидывать еду — ещё тупее. Он откусил кусок от своего моти, старательно жуя. Изуку посмотрел на свой брусочек, потом на Кацуки, и на его губах дрогнула самая настоящая, тёплая, сияющая улыбка. Он развернул плёнку и тоже осторожно откусил. Сладковатый вкус бобовой пасты и нежная, чуть тягучая текстура рисовой лепёшки заполнили рот. Это был вкус детства, вкус дома, вкус Нового года. — Спасибо, Каччан, — снова сказал Изуку, но на этот раз тише, интимнее, глядя не на фейерверк, а на него. — Да хватит уже благодарить, надоело, — проворчал Бакуго, но не отвернулся. Внезапный порыв ветра, более сильный, чем предыдущие, заставил Изуку вздрогнуть и инстинктивно прижаться к тёплой, твёрдой спине Бакуго. А потом, словно решившись на что-то очень важное, он очень медленно, с почтительной осторожностью, склонил голову и положил её на плечо Кацуки. Щекой он чувствовал плотную ткань толстовки и твёрдые мышцы под ней. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый, успокаивающий запах — древесный шампунь, чистый пот и что-то неуловимо пряное, что было сущностью самого Кацуки. — Прости, — прошептал Изуку в ткань его толстовки. — Я... У меня ничего нет с собой. Ничего, чтобы дать тебе в ответ. Я даже не подумал... В суматохе... Он чувствовал себя виноватым. Бакуго привёл его сюда, в это прекрасное, тихое место, показал фейерверк, поделился традиционным угощением... а у него не было ничего. Ни подарка, ни даже слов, кроме этих жалких «спасибо» и «прости». Бакуго замер. Он не отстранился. Не оттолкнул. Он сидел неподвижно, глядя вдаль, где в небе гасли последние вспышки салюта. Его дыхание было ровным, но чуть более глубоким, чем обычно. Потом он резко, почти грубо, повернул голову. Его алые, острые глаза встретились с зелёными, полными смущения и нежности. И прежде чем Изуку успел что-то сказать или отпрянуть, Бакуко наклонился и прижался губами к его. Это был не нежный, романтический поцелуй. Он был твёрдым, требовательным, быстрым. Горячим, как искра, и таким же внезапным. В нём не было ни капли сомнения или неуверенности. Только констатация факта. Только утверждение. Он отстранился так же резко, как и начал, и снова уставился вдаль, будто ничего не произошло. Но его ухо, которое Изуку мог видеть, было ярко-красным — не от мороза. — Этого хватит, — отрывисто сказал Бакуго, и его голос был чуть хриплее обычного. — Так что заткнись уже. Изуку не мог говорить. Он чувствовал, как жар разливается по его лицу, шее, заливает всё тело. Его губы горели. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже поверх тишины. Он снова осторожно прижался головой к его плечу, на этот раз крепче, и кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он понял. Не нужно подарков. Не нужно слов. Этот поцелуй, этот жест, это место, эта тишина — это и был подарок. Самый ценный из возможных. Они так и сидели дальше на крыше. Фейерверк давно закончился, городские огни продолжали мерцать внизу. Луна сместилась по небосводу. Стало ещё холоднее, но они этого почти не чувствовали. Изуку, с головой на плече у Кацуки, почти дремал, убаюканный ритмом его дыхания и абсолютным, всеобъемлющим покоем. Бакуго сидел прямо, бодрствуя, одной рукой опираясь на бетон, другой... через некоторое время она медленно, почти нерешительно поднялась и опустилась на зелёные, вьющиеся волосы Изуку. Он не стал их гладить, просто оставил свою руку там, тяжёлую и тёплую, как подтверждение, как якорь. Никаких слов больше не было нужно. Всё, что нужно было сказать, они сказали взглядами, тишиной, поцелуем и этим простым прикосновением. Они сидели в своей личной, выстраданной тишине, вдвоём против всего шумного мира, и этого было более чем достаточно. Это было идеально. Далеко внизу, в общежитии, вечеринка постепенно затихала. Уставшие от веселья студенты расходились по комнатам. Они и не подозревали, что где-то высоко над ними, под холодными зимними звёздами, двое их одноклассников встретили Новый год так, как им и было нужно. В тишине. Вместе. А когда до них донёсся далёкий, чистый звук колокола, возвещающий о наступлении полуночи, Бакуго лишь тихо фыркнул. — Ну, вот и всё. С Новым годом, Деку. — С Новым годом, Каччан, — прошептал в ответ Изуку, и его голос был полон безмерного, тихого счастья. Рука в его волосах слегка сжалась, а потом Бакуго поднялся, потягиваясь. — Ладно, хватит. Замёрзнешь тут до смерти, и я за тебя отвечать буду. Пошли. И они пошли обратно, вниз по тёмной лестнице, через спящий двор, оставляя за спиной крышу и звёзды, унося с собой в сердце тишину, тепло и сладкий привкус моти на губах. ——— Возвращение было далеко не таким скрытным, как побег. Когда они, притихшие и всё ещё отогревающиеся после часового сидения на крыше, подошли к дверям общежития 1-А, их уже ждали. А если точнее, ждал барьер в лице Киршимы, Урараки и Яойрозу, которые, судя по всему, как раз убирали остатки праздничного хаоса в общей комнате. Дверь открылась с тихим скрипом, и три пары глаз уставились на входящих. На мгновение воцарилась тишина, полная красноречивого недоумения. Изуку замер на пороге, будто олень в свете фар, его лицо мгновенно залилось ярким румянцем. Бакуго лишь нахмурился ещё глубже, пытаясь пройти сквозь них с видом человека, которому совершенно нечего здесь делать. — Бакубро! Мидобро! — проревел Киршима, разбивая тишину. Он вытер руки о фартук с новогодним символом (работа Момо) и широко улыбнулся. — А мы вас ищем! Куда вы пропали? Весь обратный отсчет до нового года пропустили! — Да мы думали, может, вы на улице подрались или что, — добавила Урарака, её круглые глаза блестели от любопытства. — Но там никого не было. Где же вы были? Момо не сказала ничего, но её изучающий взгляд скользнул с покрасневших ушей Мидории на необычно спокойное, но всё ещё хмурое лицо Бакуго, а затем на крошечные кристаллики инея, ещё не растаявшие на подошвах их обуви. Её брови слегка приподнялись. Изуку открыл рот, чтобы что-то сказать — вероятнее всего, какой-то бессвязный, запутанный лепет, который только всё выдаст, — но Бакуго был быстрее. — На крыше, — отрезал он грубо, проходя мимо них к лестнице. — Смотрели на ваше идиотское салютное шоу. Без вашего вопящего сопровождения. Всё. Отстаньте. Его прямоту, как часто и бывало, никто не ожидал. Киршима заморгал. —На... на крыше? Главного здания? Но как вы туда... —Есть мозги — не нужен пропуск, — огрызнулся Бакуго, уже поднимаясь на первую ступеньку. — Деку замёрз и ныл. Повёл его греться. Всё объяснил? Отвалите. Он бросил взгляд на Изуку, полный немого приказа «двигайся». Мидория вздрогнул и кивнул, стараясь не смотреть в глаза одноклассникам. —Да! Всё... всё так! Очень красиво было ссверху! Спасибо, Каччан, что проводил... — «Проводил», — фыркнула Урарака, и в её голосе зазвучал знакомый, игриво-подозрительный оттенок. — Как мило. А я и не знала, что ты, Бакуго, такой... внимательный к тем, кто мёрзнет. Бакуго остановился и медленно обернулся. В его глазах зажглись знакомые опасные искры. —У кого какие мысли в голове, Круглолицая? Хочешь, я помогу им материализоваться? Прямо в стену? — Эй, эй, спокойно! — Киршима поспешил встать между ними, хоть и продолжал улыбаться. — Просто удивились! Всё же Новый год, компания... Ну ладно, ладно! Раз греться пришли — идите грейтесь! Только... смотрите, не простудитесь там на крышах! Его подмигивание было настолько преувеличенным и идиотским, что у Изуку от стыда и смущения, казалось, пошёл пар от головы. Бакуго лишь презрительно щёлкнул языком и продолжил подъём. Мидория, пробормотав ещё одно смущённое «спокойной ночи», пулей помчался за ним. — Интересно, — тихо произнесла Момо, когда их шаги затихли на лестнице, — а почему у Мидории в волосах... блестки? Такие же, как те, что Мина клеила на потолок в углу? Они же вроде оттуда давно ушли... Урарака прикрыла рот рукой, стараясь скрыть довольную улыбку. —Да не глупи, Момо! Наверное, просто с потолка упало, пока они... э-э-э... проветривались после духоты! Киршима засмеялся, потрепав себя по затылку. —Ну, Бакубро и правда не любит шум. А Мидория, он всегда за компанию. Всё в порядке! Главное — вместе встретили! ——— Наверху, уже на уровне своих комнат, Бакуго и Изуку слышали этот смех. Изуку съёжился. —Каччан, они что-то подозревают... — Пусть подозревают, — проворчал Бакуго, останавливаясь перед дверью своей комнаты. Он не пошёл к своей сразу, а стоял здесь, будто что-то обдумывая. — Всё равно доказывать ничего не будут. И болтать не посмеют. Он клюнул головой в сторону своей двери. —Заходи. Раз уж начали эту идиотскую новогоднюю эпопею, доведём до конца. Я голоден. Изуку лишь кивнул, сердце учащённо забилось в груди. Он вошёл первым. Комната Бакуго была, как всегда, безупречно чистой и аскетичной. Ничего лишнего. Постель заправлена, учебники аккуратно сложены на столе, на полке стояли несколько книг по тактике и тренировочные дипломы. Пахло чистотой, древесным ароматом и едва уловимым запахом нитроглицерина. — Сиди, — коротко бросил Бакуго, указывая на кровать, а сам направился к небольшому холодильнику. Он достал оттуда две банки с соком, а затем, к удивлению Изуку, вытащил из-под кровати пластиковый контейнер. — Сохранил с кухни, пока круглолицая не раздала всё этим обжорам. В контейнере оказались онигири, аккуратно завернутые в водоросли, несколько кусочков жареного куриного карааге и даже два маленьких пирожных с кремом. Настоящий новогодний пир. — Каччан, ты это специально? — прошептал Изуку, глядя на это богатство. — Сказал же — выкидывать еду тупо, — повторил Бакуго, как мантру, отводя взгляд. Он поставил контейнер на небольшой прикроватный столик, достал ноутбук и, устроившись на полу спиной к кровати, начал что-то искать. — Фильм какой-нибудь включим. Чтобы время убить. Через пару минут он нашёл что-то — старую комедию про то, как семья встречает Новый год, полную нелепых ситуаций и тёплого юмора. Звук он сделал тихим, почти фоновым. Это было не для того, чтобы смотреть, а для того, чтобы заполнить тишину, сделать её менее звенящей, более уютной. Они ели в тишине, лишь из ноутбука доносились смех и позвякивание посуды. Изуку сидел на краю кровати, стараясь не проронить ни крошки. Бакуго — на полу, облокотившись о матрас. Их плечи почти соприкасались. Напряжение от встречи с одноклассниками постепенно уходило, растворяясь в этой странной, мирной атмосфере. Когда еда была закончена, а фильм добрался до середины, Изуку, движимый внезапным порывом смелости, осторожно подвинулся и сполз с кровати на пол, чтобы сидеть рядом. Потом, после долгой паузы, он медленно, будто проверяя разрешение, склонился и положил голову на колени Бакуго. Кацуки замер. Его пальцы, лежавшие на собственном колене, дёрнулись. Он посмотрел вниз, на эти тёмно-зелёные, вьющиеся волосы, на расслабленную линию плеч Изуку. Он ничего не сказал. Просто через минуту его рука поднялась и опустилась на голову Изуку. Сначала просто лежала там, тяжёлая и тёплая. Потом пальцы начали двигаться. Медленно, почти неуверенно, он стал перебирать пряди, касаться кожи у виска, гладить голову. Это было неловко, лишённо всякой грации, но невероятно искренне. Изуку прикрыл глаза. На его губы, скрытые от взгляда Кацуки, легла блаженная, безмятежная улыбка. Он чувствовал, как каждый нерв в его теле, до этого напряжённый и настороженный, расслабляется под этим грубоватым, но таким бережным прикосновением. Он украдкой, сквозь полуопущенные ресницы, посмотрел вверх. Бакуго смотрел на экран, но взгляд его был расфокусированным, будто он видел что-то далеко за пределами комнаты. Его лицо в мягком свете экрана было лишено привычной гримасы злобы или раздражения. Оно было... спокойным. Почти мягким. Сильные линии скул, прямой нос, чуть поджатые губы — всё это казалось теперь не символом агрессии, а чертами человека, который наконец-то позволил себе просто быть. Без масок, без необходимости что-то доказывать. Это зрелище было настолько интимным, настолько доверчивым, что у Изуку перехватило дыхание. Он никогда не видел Кацки таким. Таким... беззащитным в своей силе. Любовь, тёплая и всеобъемлющая, нахлынула на него с такой силой, что стало больно в груди. Он не смог сдержаться. Нежно, чтобы не спугнуть момент, он приподнялся, опираясь на руки, закинутые назад. Его движение заставило Бакуго опустить взгляд. Их глаза встретились. В зелёных — бездонная нежность, благодарность и вопрос. В алых — мгновенная вспышка чего-то дикого, признательного, такого же тонущего в этом чувстве. Бакуго не стал ждать. Не стал строить из себя недотрогу или делать саркастичное замечание. Этот момент, этот тихий, тёплый вечер, эти доверчивые глаза, смотрящие на него снизу вверх — всё это действовало сильнее любого алкоголя, любого заклинания. Он наклонился вперёд, его рука переместилась с головы Изуку на его щёку, грубовато, но бережно фиксируя его в этом положении. И поцеловал его. На этот раз поцелуй был другим. Не быстрым и утверждающим, как на крыше. Он был медленным. Исследующим. Глубоким. В нём не было спешки, только постепенное, взаимное погружение. Губы Бакуго, обычно поджатые в усмешку, теперь были удивительно мягкими и настойчивыми. Он вёл, но не доминировал, а приглашал. И Изуку ответил. Опустив опорные руки, он приподнялся на коленях, чтобы быть ближе, и ответил на поцелуй со всей страстью и нежностью, которые годами копил в своём сердце. Его руки поднялись и запутались в колючих, светлых волосах Бакуго, притягивая его ближе. Это был не просто ответ — это было согласие, отдача, полное растворение в этом чувстве. Они целовались, пока в ушах не зазвенело от нехватки воздуха, пока фильм на экране не перешёл к финальным титрам, заполняя комнату весёлой, но уже никем не воспринимаемой музыкой. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы остались соприкасаться. Дыхание было сбившимся, тёплым, общим. Бакуго приоткрыл глаза, и его взгляд, чуть затуманенный, был прикован к запрокинутому лицу Изуку. —Ну что, — прохрипел он, и его голос звучал непривычно низко и хрипло, — теперь хватит? Изуку, всё ещё держась за его волосы, покачал головой. Его улыбка была лучезарной, чуть смущённой, но абсолютно счастливой. —Нет, — прошептал он. — Не хватит. Никогда не хватит, Каччан. Бакуго фыркнул, но в этом звуке не было ничего, кроме глубочайшей нежности. Он не стал спорить. Просто снова притянул его к себе, и на этот раз поцелуй был ещё глубже, ещё слаще, полный молчаливого обещания. Они так и не посмотрели фильм до конца. Им было не до этого. У них был свой, собственный, тихий и бесконечно тёплый Новый год. В комнате, где пахло едой, деревом и счастьем, под тихие звуки забытого кино, двое героев нашли своё самое главное, самое личное убежище — в объятиях друг друга.