Под дулом воображения

— Все, понял. Жду. Оледеневшая рука отрывает мобильник от шарфа, что покрывает всю макушку, точно капюшон. Затвердевшая шершавая кожа нажимает по яркому экрану телефона несколько раз, еле как скидывая трубку звонка. На обратной стороне линии собеседник давно уже молчит. После прощальных слов, слышно лишь шорохи и скреб железа друг о друга. Вероятно, чужой телефон уже лежит в кармане куртки, теснясь с ключами. Светлый экран в мгновение гаснет, стоит ему нажать на кнопку выключения. Темно-серые глаза тут же теряют блики от ярких уведомлений. Их, казалось, глянцевый необычный вид превратился в смуту усталого матового цвета. Они отдаленно чем-то напоминают лондонский дым  — такие же мутные, грязные и в то же время настолько необычные и особенные. Кажется, что из глубин волн этого чарующего и опасливого тумана грянет сплочение рук, утягивая тебя полностью в них, пленя своей загадочностью. Прикрывающие их ресницы идеально гармонировали своим лунным цветом с потухшими глазами. Они были схожи с голыми ветвями деревьев, чьи сучья покрыты чистым белым снегом. Они укрывают, прячут этот дым от яркого и несуразного мира. Резкий ветер безжалостно бьет по лицу,  засталвяя щеки слегка потемнеть от мороза. Бледная, серая кожа из-за своей физиологической особенности покрывается легким черноватым румянцем, перебегая к кончику носа и носогубке, затмевая собой еле заметные черные веснушки. Ветер играет с одной из прядей челки, укладывая ее то на правую часть лица, то на левую, словно примеряя как лучше. В темных переулках улиц, меж старыми домами и пустыми площадками, под зимний вой ветра и медленно падающих снежинок пепельные пряди волос были кляксой на черном полотне. Куртка цвета смолы, такие же зимнее ботинки, испачканные в снежных сугробах и темный рюкзак, надетый на одно плечо, делали его невидимым в этот поздний вечер. Он не любил зиму. А живя в городе, где малейшая прохлада чувствуется как северный холод только подпитывают чувство отвращения к этому времени года. Для него время в зимнюю стужу особо неизмеримо. Темнота с небосвода уходит поздно с утренних часов, но так же рано появляется под вечер. Появляется странное ощущение, что день длится жалкую пару часов, пока ночь все двадцать оставшихся. Любые попытки выйти на улицу не во время солнцепека, которого при зиме и так не было, всегда были провальны — дувы мороза, как бы кто не был укутан в сто слоев одежды, все равно просачиваются к коже, словно оголяя тело. Природа верно шутит с каждым, кто живет здесь, заставляя сидеть дома и не выходить, чему он был бы чрезмерно рад. Но людям отчего-то нравится этот мороз, знойная стужа, высокие шансы слечь с болезнью. А есть те, кто вовсе находит зиму романтичной. Может на то есть причины? Сам он их не видел. Еще больше он ненавидит зиму по другой причине. Он похож на нее. Эти меловые волосы как снег, лежащий на дороге, выделяющее его из толпы всех людей. Эта грифная кожа была точно чернота самого неба. Его пустые, туманные глаза выражали тот же холод, тот же дубак, что и сама зима. Он был так же мрачен, так же эгоистичен и морозок со всеми, не видя смысла в общении. Дрожащая от холода рука вместе с мобильником быстро направляется в карман, чувствуя тепло меховой прокладки с внутренней стороны куртки. Кожу медленно берет дрожь от резкого перепада температуры. Ощущение, что на заледеневшую руку резко полили только что вскипяченной водой. Но этот мандраж костей был приятен. Он не был чем-то болезненным, убивающим. Наоборот — в этом чувствовался свой комфорт, своя душевность, своя атмосфера тепла на сердце. В какой-то степени ему даже жаль, что это чувствует лишь рука, было бы приятнее получить такие ожоги по всему телу равномерно, ощутить этот "кайф" полностью, лежа под обогревателем в собственной постели, упиваясь теплом и избавлясь от оставшегося дубака в крови после улицы. Обнимая подушку под боком, что будет нарушать его личное пространство, которое он никому не дает пересечь. А может и не подушку. Он усмехается, оттягивая уголки губ в нежной легкой улыбке, оголяя зубы. Ему больше не нужна охапка подушек, скомканное одеяло в переплет с простыней. И не нужно ему личное пространство. Он готов был отдать его Альфедову. Терпеть его редкие, но порой внезапные объятия со спины, когда Джаст моет посуду, терпеть его разбросанные руки и ноги по всей кровати во время сна, терпеть чужие мраморные пальцы на своих плечах, когда тот пугает его так, что Джаст чуть ли не пробивает от неожиданности потолок. Нет. Не терпеть. Тонуть. Он тонет в этих моментах, чувствуя теплое, до мурашек приятное чувство внутри грудной клетки. Альфедов. Именно этот парень стал тем человеком, из-за которого сердце бессильно просит видеть каждый вечер. Бакалаврская рутина высасывала силы, особенно после дневных занятий во вторую смену, когда ноги едва слушались, а мысли путались в бесконечной усталости. А зима, тлеющая еще хоть какое-то дневное солнечное тепло, превращало улицы в тускнеющий хладный мир. Но всякий раз, переступив порог квартиры, звонкий голос спрашивал лишь одно слово: «Джаст?», будто кто-то помимо их самих, когда-то приходил в эту квартиру. Нет, приходили, конечно, но они оба знали, что это другое. Это иная их связь. Это душевное переплетение. Один задает вопрос, зная ответ, другой — устало мычит от тяжелой учебы.И ведь такие моменты ценятся больше всего. Особенно, когда кто-то отбрасывает свою работу и идет на кухню разогреть ужин и приготовить свежий чай, пока ты снимаешь верхнюю одежду. Особенно когда за одним столом, напротив кто-то сидит, листая ленту в социальных сетях. Не ест, не пьет, ничего не допрашивает зная, что ты устал. Просто сидит. Просто рядом. Без причины. Ведь для кого-то это тоже своего рода отдых от почти десятка часов за монитором компьютера, с тяжелыми задачами выстроить в программе новый образ или эскиз одежды. Когда-то Джаст жил без этого "кого-то", заставляя себя гнить в одиночестве, сморкая вечно пыльный воздух и питаясь едой из быстрой доставки. А сейчас эту позицию занимает Альфедов. А вместе с тем, занимает отдельную позицию во всем его сердце. С губ не спадает улыбка. Сердце частит ударами, умножая пульс в десятки, а может в сотни раз. Ноги ускоряют темп шага. Его ждут дома. Ждет дома не абы кто, а человек, что будет играть по нервам, как по струнам гитары, жаловаться на заказчиков, навязывая свое ненавистное отношение к ним так, что ему тоже станет от них противно. К единственному человеку, которому он позволит быть рядом. Шершавый снег, выпавший утром, хрустит под ногами. Может этот звук напоминал бы ему хруст костей, словно он в неком хорроре под канун Нового года, но ведь это не так? Нет, не так. Он его не слышит. В ушах на репите была мелодия из того же самого "Джаст?". Холод отпрекает от кожи, будто его и вовсе не было. Уличные белые, яркие фонари, что все время светят ему дорогу домой, сверкали ярче, чем прежде. Они сейчас были похожи на божий свет, освещая дорогу к ангельскому существу. Альфедов был воплощением небесной чистоты, ангельской красоты, доведенной до совершенства. Его белокурые волосы, словно сотканные из солнечного света, мягко обрамляли лицо невинным очарованием. В его взгляде отражалась душа, настолько чистая и незапятнанная, что казалось, будто он только что сошел с небес. Обычные ангелы — это лишь подобие его совершенства. Их красота, хоть и божественна, но ограничена земными представлениями о прекрасном. Альфедов же превосходил эти рамки, его внешность и внутренний мир являлись единым целым, излучающим свет и гармонию. Он был не просто красив, он был чарующе прекрасен. Его присутствие успокаивало и вдохновляло, дарило надежду и веру в лучшее. В его улыбке таилось тепло, способное растопить лед в самых холодных сердцах. Он был больше чем ангел, он был воплощением божественной любви и милосердия на земле. И Джаст знал это. Он никогда не говорил ему этого и не скажет. Наверняка Альфедов будет подкалывать его за такие комплименты, но что точно он увидит — как на мраморных щеках изящной кожи будет узорами выгравировываться румянец, а смольные глаза забегают по всей комнате в поисках темы свода разговора. Одинаковые дома, отличающиеся лишь отсутствием лавок или мусорок у входа в подъезд, быстро сменяли друг друга. Низкий забор, беспечно огораживающий покрытые снегом клумбы, сменяется поочередно проходом к самим подъездам. Он заворачивает влево, почти доходя до конца переулка. Глаза сами бросаются к верхним этажам, выискивая свое квартирное окно, которое вечно под вечер светилось пастельным белом светом. Под всеобщий новогодний праздник Альфедов вынудил Джаста повесить на железный отлив их окна синюю гирлянду, которую он заранее купил на маркетплейсе. В общем, прошел год с того момента, про нее они оба забыли на долгое время, но привычка включать ее по ночам, озаряя глухую улицу мрачных серых многоэтажек, осталась. Но сейчас ни окно, ни ультрамариновая вывесь не отсвечивали бликами. В последний месяц он стал замечать, что из окна их квартиры по вечерам, как он приходит домой, не горит вообще ничего, кроме отражающих на мутном, пыльном стекле бликов от фонарей. Раньше он этого не замечал, но сейчас этот моменты прокручивались в воспоминаниях раз за разом, словно заезжая пластинка, играющая угрюмую мелодию. Альфедов не любил работать без света. У него и так проблемы со зрением, портить глаза еще больше он не рисковал. Ему хватает суточных работ за гаджетами, вымеряя каждую идеальную складку для нового платья в программах для эскизов или горбясь в спине саморучно проходя по шву иглой, выплетая свой фирменный стиль вышивания – это ежедневная работа дизайнера выматывающая больше, чем восьмичасовая учеба в бакалавре у Джаста. Он выдыхает небольшое облако дыма из рта в морозный воздух, молясь про себя не наступить на иглу, заходя в их комнату. Хотя он в последнее время не натыкается на такие сюрпризы. Оно и к лучшему. Левая рука в куртке все время сжимала ключи, нагревая железные гривы теплом сжатого кулака. Он достает их из кармана, поднося пошкребанный белый, почти сероватый брелок к специальной панели. Давно сломанный передачик сигнала лишь меняет цвет алой лампочки на зеленый, позволяя войти. И без того приподнятое настроение из-за такой мелочи становится лучше, не слыша того пусть и тихого, но мерзкого писка. Холоднокатаная стальная дверь плавно открывается наружу, придерживая ее правой рукой он входит в подъезд, пропитанный запахом штукатурки, свежей краской и сыростью бетонного пола. С черной подошвы ботинок мелкими кусками отпадает снег на пол, оставляя за собой мокроватые следы обуви. Он подходит к лифтам, нажимая на кнопку вызова. Двери с шумом открываются, желтый свет лампы и обои в виде дерева делают из лифта точно деревянную коробку для перевозки. Чтож, отчасти она таким и является. Он заходит в слегка пошатнувшийся коробок и нажимает на один из этажей, указанных на панели. Створки дверц скрипят друг о друга, закрывая Джаста в четырех стенах, после лифт плавно дергается и он поднимается наверх, наблюдая как этажи сменяются друг другом первым, вторым и прочим. Оставляя женский голос за спиной, что оглашает номер этажа хриплым и перебивчивым тоном, он шагает к последней двери, что стояла крайней справа. Тяжелые подворды обуви монотонно раздаются эхом по подъездному коридору, переплетаясь с шумом соседских квартир, где играют новогодние передачи на сегодняшний рождественский праздник. Коврик у входа в квартиру мокнет пятнами от пришедшей грязной обуви. По ту сторону двери стоит лишь тишь. Уже как месяц он наблюдает только ее при входе в коридор. Ее и темень вечера и выключенного света, будто вовсе не включали ни одну лампочку после его ухода. Альфедов в этом году был сильно завален работой, а под конец осени навалило еще больше заказов, от чего режим сна был сбит полностью. Как сам он говорит — спит днем, а ночью работает. А на попытки Джаста начать лекции о важности правильного режима сна тот лишь отмахивался или игнорировал. В этом был весь Альфедов. Упрямый, как баран. На что отвечал всегда "Ну, а ты осел тогда", не объясняя причин такого выбора. Но Джаст не против. Это было еще одной нитью, связывающая их сердца, что и без того были сшиты воедино. Он даже часто представлял, как одна половина сердца перламутровая, а другая — жемчужная, полностью олицетворяющая их. Дверь с щелчком закрывается за его спиной, оставляя в коридоре песни знаменитых новогодних песен, запах приготовленной курицы и сырость улицы. Стоило ему снять ботинки со ступней, как по коже ног пробежался сквозняк. Было холодно. Альфедов не был любителем тепла, всегда сидел с открытым окном или под сплитом с почти нулевым градусом воздуха. Наверняка опять открыл окно, чтобы проветрить квартиру, а после забыл его закрыть. — Джаст? — со стороны спальни звучит сонный голос. — Ага. Эта традиция не упускает возможности снова повториться. Мысли о рутине научных знаний, что раскалывали голову до боли, только что уплыли, улетучились, ушли, стоило ему снова услышать то, что он так хотел. Он встает с колен, отодвигая ногой обувь к низу гардероба, где чужие зимние сапоги, покрытые черным лаком, уже успели забродить пылью. Когда-нибудь он стукнет Альфедова по затылку, заставляя их помыть. Пусть тот и не любит выходить из дома, сидя в четырех стенах неделями, а то и месяцами, но дышать пылью никто не горел желанием. — Ты чего в потемках сидишь? — набитый учебниками рюкзак с глухим шумом падает на пол рядом с обувью. Джаст снимает куртку, через плечо посматривая на Альфедова, что скрестил руки на груди и, вороча носом, опирался о дверной косяк. Глаза слипаются, голова слегка маячит из стороны в сторону, будто сам парень в тот же миг упадет на пол. Но он быстро приходит в себя, потирая глаза пальцами левой руки. Левша. Эта маленькая особенность, но насколько она была приятна Джасту. Он мог часами сидеть и смотреть лишь на его левую ладонь, что плавно бегала по клавиатуре, печатая какие-то заметки или как он держал левой рукой карандаш, изящно вырисовывая витые фигуры, делая из них после фантастические узоры. А в особенности Джаст затаивал дыхание, когда Альфедов, сидя за столом и задумываясь над чем-то, прокручивал пальцами стилус для рисования на планшете. Казалось, что он в воздухе вырисовывает орнаменты. Редкий и необычный дар. — Да я проснулся только. Щас снова засну. Джаст вешает куртку на петлю прихожего шкафа и наконец поворачивается к нему лицом. Он пристально смотрел на Альфедова совершенно нежным взглядом. Тот стоял, закрыв глаза, слегка прислонившись головой к дверному косяку, словно отдыхая от невидимых глазу мыслей. Этот взгляд длился всего мгновение, едва уловимую долю секунды, однако Джасту казалось, что даже столь короткого промежутка достаточно, чтобы ощутить всю искреннюю силу своей привязанности к этому человеку. Альфедов выглядел удивительно, почти мистически, стоя там, среди полутьмы спальни, озаренный мягким светом единственной включенной лампочки в коридоре. Его фигура казалась едва заметной, чуть мерцавшей в тусклом свете, словно незримым образом источала внутренний сияющий свет, какой-то особый блеск, наполняющий пространство загадочной теплотой. Словно именно этот свет является отражением самой души Альфедова, воплощением внутренней гармонии и совершенства. Но выразить словами подлинную суть красоты Альфедова было невозможно. Никакая картина художника, никакой талантливый поэтический образ не смогли бы передать ее целиком. Эта мысль немного печалила Джаста, ведь сознание собственного бессилия перед лицом невероятной прелести иногда кажется досадным, несправедливым ощущением. Но сам факт существования подобного волшебства вокруг дарил радость и надежду, уверенность в правильности выбора, в правдивости чувств, которыми была наполнена душа Джаста. — Новый год через час почти, собираешься спать? — Хули нет? Ну или я могу упасть в обморок. — Альфедов отстраняется от дверного косяка, проходя внутрь спальни, не став включать свет. — Так хочешь? — Не стоит, спасибо. Я бы лучше перекусил чего. — Он проходит за ним вглубь квартиры. — Я ничего не готовил, если хочешь можем заказать че-то. Серые глаза пытаются привыкнуть к чарующей и родной темноте. В последний месяц он только ее и видит, в особенности из-за ранних зимних вечеров, что уже укутывают их город плотным одеялом не только снега, но и темени. Попытки хоть что-то разглядеть во мраке безуспешно, из-за чего, пробегаясь по стене еще не успевшими согреться пальцами, он находит выключатель, и, наконец-то, освещает комнату в желтоватом свете лампочек люстры. Альфедов — дизайнер, от чего почти вся их квартира была выведена до идеала во внешнем виде. Комнатные обои были кремовые и желтые ободки люстры делали из них приятный цвет, будто создавая из стен безе. Белый небольшой ковер у кровати был похож на чью-то шкуру. Иногда Джасту кажется, что она оживет, превращаясь то ли в норку, то ли в песца. Он не помнит откуда она. Когда Джаст переехал сюда та уже была здесь. Да и он не спрашивал о ней толком. Сама постель покрыта коричневым специальным пледом, пряча от лишних глаз постельное белье с такими же подушками цвет корицы. На ней уже лежал Альфедов, свисая ногами от колена к полу, опираясь о него новогодними носками. Кровать выглядит так, словно вовсе нет на ней не одной складки, хотя может это играет усталось мозга и его зрение, что тоже было не идеальным, но все таки лучше, чем у блондина. По углам комнаты развешаны специальные ночники, про которые они оба забыли. Включают их лишь когда есть желание включить телевизор, выводя на нем какой-либо фильм. Они и фильмы смотрели в последний раз летом. Надо будет предложить Альфедову включить что-нибудь новогоднее, может комедию в виде Одного дома, или что-нибудь мелодрамное, как Нарния. За окном, выводящим на балкон, падают хлопья снежной пелены. Медленно, плавно, словно создавая романтичность и без того семейному празднику. Джаст подходит к шкафу, смотрять в зеркало, пытаясь привести электролизованные волосы в порядок после шарфа. Замечая пустующий стол дизайнера, где, кажется, все нетронутое еще с самого раннего утра. Видимо Альфедов уже прибрал его. — Ты что будешь? — Я не голоден, наверное ничего. — Даже мак не хочешь? — Закажем пиццу? — Ты же не любитель такого? — Джаст поворачивается к собеседнику, в последний раз убирая прядь отросшей челки за ухо. — Мне непринципиально что есть. Можем и мак. — Да нормально, я не хочу. — И все же- — Его перебивают. — Моя карта на столе. Альфедов приподнимает руку к верху, опираясь локтем о мягкую постель. Пальцы сжаты в кулак, поворачивая оттопыренный палец в сторону журнального столика, на котором Джаст часто вечерами работает за ноутбуком, печатая свою дипломную работу и совместно с этим повторяя пройденный материал программы Python. На стеклянном пыльном столе виднеется зеленая банковская карта, предположительно самого Джаста, что сегодня забыл ее дома. Рядом с ней черная пластиковая карточка, которая принадлежит Альфедову. Пепельновласый достает из кармана штанов телефон, включая экран, чья яркость была выведена до минимума и подходит ко столу. Взяв карту в руки и садясь рядом с лежащим парнем. На месте черной карты остается чистый след, что бросается в глаза среди укрытых пылью разводов. Чистоплотный Альфедов, увидев это, наверняка снова начнет кидать нотации, что дом нужно держать в чистоте, а не в пыли и грязи, но не сможет тот закатать этот скандал перед самим рождественским праздником. — Ну, я тогда пиццу беру. — Го. — Маргариту? Пеперони? — Он поворачивает лицо к постели, пытаясь встретиться с родным взглядом и погладить белокурые волосы, что будут щекотать кожу рук. — Я ж говорю, мне все равно. — Альфедов уже встал с постели. На месте, где он лежал, не было и следа, наверняка тот уже вывел свой перфекционизм настолько, что лишние складки на белье кажутся ему преступлением. — Ну выбери для меня хоть, че как не родной? — Давай Пеперони. Код от карты помнишь? — Ага. Ждем час. — Прям под двенадцать что ли привезут? — У кого-то нет личной жизни.

***

На балконе царила тихая, личная и отчасти интимная атмосфера. Альфедов и Джаст лежали бок о бок на полу, их ноги кокетливо свешивались между перилами, позволяя снежинкам танцевать на кончиках пальцев. Белые хлопья невесомо касались их лиц, словно нежные поцелуи зимы, но тепло, исходящее от обогревателя, предусмотрительно установленного Джастом, окутывало их мягким одеялом уюта. Мерцающий свет города внизу создавал причудливый фон, раскрашивая заснеженные улицы в оттенки янтаря и сапфира. Вышедшие семьи во всю кричали, готовя салюты под те самые заветные двенадцать часов, что будут через пару минут. Где-то слышатся искры бенгальских огней, с этажей повыше неразборчивым эхом раздаются признания друзей друг другу. Уличные собаки радушно лаят вышедшем ребятам, что кормят их выпяченной в духовке курицей. Давно знакомые друг другу соседи желают хорошего праздника и наступающего Нового года. Джаст повернул голову, чтобы взглянуть на Альфедова. В полумраке его и без того идеальное, мифическое лицо казалось еще более мягким и безмятежным. Он улыбнулся краешком губ. Сердце трепещет теплом, сравнимым с пламенем маленького камина. Они молчали, но в этом молчании было больше слов, чем в самых красноречивых речах. Они делили момент, дышали одним воздухом, ощущали биение сердец друг друга. В эту секунду мир сузился до размеров этого балкона, до двух силуэтов, лежащих в объятиях ночи, до двух душ, нашедших утешение и тепло в компании друг друга. Снежинки продолжали свой танец, город продолжал жить своей жизнью, но здесь, на этом балконе, время замерло, оставив лишь их двоих наедине с вечностью. В воздухе витало напряжение, сотканное из предвкушения и волнения. До Нового года оставались считанные минуты и для Джаста они тянулись словно вечность. Год знакомства, год совместной жизни, и год тайно хранимых чувств — все это закручивалось в вихрь эмоций внутри него. В мягком свете гирлянды, которую он решил включить, оплетающей балкон, его лицо казалось умиротворенным. Он такой красив. Чарующе красив. Пленительно красив. Бесподобен. Прошлый год он отпустил, испугавшись возможного непринятия, но теперь, после стольких месяцев близости и понимания, он был уверен — чувства взаимны. Он видел это в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждой мелочи, из которых складывалась их жизнь. Больше он не мог молчать. Как только раздастся последний, двенадцатый удар часов, знаменующий наступление Нового года, Джаст произнесет эти три слова, вложив в каждое всю глубину своих плетущих тепло чувств. Он хочет чтобы Новый год начался у Альфедова именно с Джаста. Чтобы первым, что увидит его пассия был Джаст. И первым, что он увидел тоже был Джаст. Первым, что тот услышит — биение сердце Джаста. Он хочет чтобы первым в следующем году Альфедов почувствовал любовь Джаста. Только Джаста. Часы на руке минуют две минуты до самого страшного и при этом ожидаемого события в его жизни. Может стоит сказать раньше? И если он получит сомнительный ответ или что еще хуже — отказ, он начнет жизнь, так сказать, с чистого листа? — А — Не успев произнести и имени, как в коридоре раздается звонок во входную дверь. Видимо приехал курьер. А может сама судьба спасла его, желая оставить самое приятное на самое сладкое. — Иди открывай. — Альфедов шепчет, еще сильнее убаюкивая в собственном тепле. — А может ты? — Он шутит, уже приподнимаясь на локтях. Он сам сходит, может переведет дух от наводящейся паники. — Давай-давай, пиздуй, пока не уехал. — Злодей. —Дурак. Джаст медленно поднялся с пола балкона, оставляя за собой отпечаток тела на тонком снежном покрывале. Снежинки слегка засыпали его границы тела, словно оставляя память о его присутствии. Он украдкой взглянул на Альфедова, который лежал с закрытыми глазами, словно погрузившись в глубокий сон. В свете ультрамариновых огней гирлянды и беловатого света царящих на небе звезд его черты казались неземными, почти нереальными. Джаст невольно улыбнулся. Чтож, он прощает ему эту нечеловеческую красоту. Каждый раз, глядя на него, он заново влюблялся. Преодолевая внезапное желание игриво пнуть Альфедова ногой по плечу, он развернулся и направился к двери. Холодный воздух обжигал щеки, но он этого почти не замечал, поглощенный мыслями о признании. Пройдя через спальню, он оглянулся на Альфедова еще раз, словно пытаясь запечатлеть этот момент в памяти. Альфедов лежал, окутанный не просто тенью, а каким-то потусторонним сиянием. Его кожа казалась фарфорово-белой, почти прозрачной, а от тела исходило мягкое, призрачное свечение, делающее его похожим скорее на духа, чем на человека. Он словно светился изнутри чистым, невинным светом, как ангел, спустившийся с небес. Его контуры расплывались в полумраке и Джасту казалось, что он смотрит не на живое существо, а на привидение, сотканное из света и тени. Выйдя в коридор, Джаст уже начал проклинать звонок, что настойчиво разрывает ночную тишину и такой важный момент. Может вовсе не стоило ничего заказывать, а вот после признания, на ряду со счастьем или горем, заказать целый пир? Звонок судорожно трезвонил с какой-то требовательностью, словно за дверью ждало нечто неотложное. Он становится серыми носками на входной коврик, проводя замочную скважину ключевым застоем. В двери срабатывает механизм, слышаться два щелчка, после дверь отворяется. — Наконец-то, блять. Я думал пройдет век! — Или же год? В проходе за дверью, разрушая тишину коридора, принеся с собой холод, стояли Альцест и Секби, тащя в руках по паре полностью заполненных пакетов. В них была куча продуктов, где-то уже сразу готовых салатов с магазина, а где-то фастфуда. Альцест демонстративно поднимает один из пакетов, в котором цокают друг о друга стеклянные поверхности. — Вы... — Он делает шаг назад, но все еще не впускает пришедших к себе. — Чего тут? — Да ебать тебя в сраку, Джаст, я тебе и звоню и пишу, а ты игнорируешь. Не видел что-ли? — Секби демонстративно, будто готовый к заданному вопросу, показывает общий чат в мессенджере, где виднеется куча сообщений, которые адресат проигнорировал. — Впускай давай, пока те двое пидарасов не прибежали. — Альцест смотрит в коридор, уже слыша крики и матерные высказывания на нижних этажах. — Кто? — Джаст смотрит туда же, пытаясь понять, кого еще принесло. — Да Хевил Сантоса на гонки вызвал, вон по лестнице бегут. Дай Бог не наебнутся. Джаст, хоть и с сомнением, все же впускает нежданных гостей в квартиру. Он настороженно приоткрывает дверь, задерживая дыхание, но не находит в себе сил отказать. Альцест и Секби, не теряя времени, ставят пакеты с едой прямо на пол у входа, создавая легкий беспорядок. На бороде Альцеста нежно мерцают небольшие снежинки-заколки, будто хрупкие ледяные разводы в ее шерсти, добавляя ей праздничной и одновременно загадочной атмосферы. Секби выделяется ярче — на голове у него красуется новогодняя шапка, придающая его облику игривость и настроение праздника. — А че ты в темноте сидишь? — Альцест растегивает пуговицы на куртке. — Я- ... Э-э.. Ну хочу. — Пизде-ец. Я же говорил, он один с ума сходит. Надо его к Модди. — Секби крутит пальцем у виска. — Вы про что? Один? Че? — Не напоминай ему, дебил! — Альцест по-отцовски дает подзатыльник Секби, еле как дотягиваясь до него из-за высокого роста парня. — Щас, я Альфедова позову. — Что? — Оба пришедших в один голос кидают вопрос в тишину, заставляя Джаста замереть на секунду и кинуть на них взгляд. — Что "что"? Секби вдруг замер, глаза широко раскрылись, выражая искреннюю тревогу и растерянность. Его плечи немного поджались, а новогодняя шапка будто потеряла прежнюю игривость, сместившись на бок. Вся его поза словно кричала о страхе и внутреннем беспокойстве — будто услышанное имя пробудило в нем старые, болезненные воспоминания. Альцест тоже напрягся. Взгляд остался стойким, но в нем проглядывала глубокая обеспокоенность и немой упрек. Небольшие снежинки-заколки в его бороде казались холоднее, отражая внутреннее напряжение. Легкая тень огорчения омрачила его лицо, а неуверенный вздох выдавал душевное смятение — услышанное имя словно нарушило его восприятие текущей ситуации. — Джаст. Альфедов погиб месяц назад.