Сказка о тете Саше, телевизоре и детишках

      Жила-была в сказочном городе Мухосранске тетя Саша, сказочная синячка, и детишков у ней тоже было по-сказочному: четыре сыночка да красавица-дочка.        Муж еще у ней имелся, Эдик, тоже пропойца. Он, слышь-ко, не только водку литрами глушил, но клей еще с дружбанами в подворотнях нюхал да герыч по вене пускал.       Накурились однажды Эдик сотоварищи да Митю, зазнобу Сашиного, детишкам ее отца всамделишнего, насмерть порешили, под кустом прикопали, а опосля в хату среди ночи ломиться начали, чтоб, значится, и тетю Сашу с детишками порешать.       Заплакали детишки, по углам спрятались.       Чего делать тете Саше?       Продрала она глаза с похмелья, схватила в одну руку бутылку початую, в другую — селедку недельную, что камень твердую, да принялась отбиваться.       Так отбивалась, что в телевизор ногою со всей дури и втемяшилась.       Заискрил телевизор, вспыхнул ярко да и взорвался с грохотом.       Эдика сотоварищи током ударило, а после их, тепленьких еще, в участок замели, дело принялись шить.       Детишков опека забрала, пожар потушили, а вот про тетю Сашу в суматохе вовсе даже запамятовали.       Только прав родительских сразу по суду лишили, заочным решением.       Долго лежала она подле телевизора без памяти, так долго, что облысела головою, что яйцо куриное сделалась. А селедку верную, в руке ее зажатую, мухи да тараканы до костей обглодали.       Тогда только тетя Саша, духа знакомого не учуяв, и пробудилась.       «Чегой-то наделала я? — подумала. — Как бы это мне взад все вернуть? Где ж искать мне теперь моих детишков? Откель телевизор новый брать?»       Засучила тетя Саша рукава и принялась хату генералить. Пыль вымела, шторы новые навесила, а за телевизором в ТЦ ближайший метнулась, но тотчас же закручинилась.       — А не ополоумели ли вы, часом, с честных людей такие деньжища драть? — спросила гневно, руки в боки уперев. — А совесть у вас имеется?       — Имеется, — отвечали ей, — но еще у нас инфляция туточки. И дефолт.       «Нет, так дело не пойдет, — сказала себе тетя Саша. — Вот что: возьму да украду я телевизор этот! Исцелю рану, мною дому нанесенную, пирогов напеку, и будем мы с детишками на кухне перед экраном сидеть, новости смотреть да радоваться!»       Хорошо стало тете Саше от мысли этой, улыбнулась она счастливо да пошла искать по свету своих детишечек.       Старшой сын ее и от опеки сбежал, и от полиции, все по лесам да подворотням прячется и мобилы у добрых людей отжимает. И партаки еще на лицо себе набил, в честь Эдика.       — Я, — отвечал он, через губу с презреньем сплевывая, — живу по заветам предков и иду их тропами! Вот откинется батя, буду с ним зависать, а ты, мамо, есть падла!       — Но я же… спасла вас! — сказала тетя Саша с дрожью в голосе. — Неужто запамятовал ты, сыночек, как плакал, в угол забившись, а я с Эдиком и корешами его насмерть билась!       Почесал сын затылок да лоб наморщил.       — Не было такого, мамо! Помню я только, как телевизор ты наш в пьяном виде разнесла да батю в тюрьму засадила, детей отца родного лишивши, и оттого мы, можно сказать, сироты теперича при живых родителях! Нет у меня к тебе потому веры, убирайся отсель, покуда цела!       Ничего не сказала ему тетя Саша, лишь ушла тихо прочь, слезами горючими заливаясь.       Второй сын ее в детдоме вырос, школу с грехом пополам окончил, а после курьером в доставку устроился. Бегает по Мухосранску, товары людям разнося, да ни о чем больше не думает, не приучен. Ему бы, того-этого, ипотеку за каморку свою вовремя погасить да за кредит на свадьбу рассчитаться!       Как услышал он про пироги да про телевизор — вовсе с лица спал.       — Это вы мне, гражданочка, ограбленье предлагаете? Я вам телевизор, а после — что, в колодки идти? Нашла дурака!       — Так не будет колодок, — втолковывала ему тетя Саша, — Только дом, только пироги, только семья, как раньше! Помнишь, сынок?       — Не помню, — сказал второй сын и дальше себе на самокате покатил.       Дочка тети Саши лучше всех устроилась — была при местном мэре советником.       На нее у тети Саши самые большие надежды имелись, да только и они пустыми оказались.       Не стала даже говорить с нею дочка, лишь бровки гневно нахмурила.       — Что мне твой телевизор, ежели мне и тут неплохо живется? Захочу хату — хоть дворец себе куплю, захочу пирогов — челядь и принесет, какие надобны! Да, не мэр я и никогда не стану им из-за родословной подлой, но… всякая ж собака в Мухосранске ведает, кто тут настоящая власть! А ну, — стражников кликнула, — схватить смутьянку да в темницу бросить!       Еле унесла ноги тетя Саша и двух последних своих сынков искать отправилась.       Долго искала.       Как уж случилось то — не ведаю, но попали те сынки из детдома прямиком за море, в рабство черное да горючее. И в наши дни такое ведь деется!       Один сынок с тетей Сашею говорить испужался, лишь плечом безучастно дернул.       — Рабами мы весь век жили да свободы не видели. Нечего и начинать! Какой в них, в телевизорах энтих, прок? Они ж для господ только сделаны!       И пошел себе дальше, кандалами гремя.       Другой же сын, меньшой самый, тетю Сашу признал.       Обнял ее крепко, слезами радости заливаясь, надсмотрщика своего порешил да ТЦ для матери брать отправился.       Он, слышь-ко, не простым рабом за морем числился, а бойцовым, и была в нем сила десятерых мужчин.       Однако охранников в том ТЦ были сотни, а потом еще тысяча набежала. Храбро сражался меньшой сын, пять десятков ворогов с собою забрал, но… разве ж один в поле воин? Погиб он в перестрелке.       Горько сделалось тете Саше, однако ж она покудова не унывает.       Так себе думает:       «Не надобно деткам моим ни телевизора, ни хаты чистой с пирогами, выходит. Ну и пусть! Молодые, глупые, сами не ведают, от чего отказываются! Ну и пусть! Все одно сделаю, как долг материнский мне велит! Телевизор поставлю, пирогов румяных напеку, приглашенья разошлю и двери настежь открою! Захотят детишки дар мой принять — хорошо, а нет — то уж не моя заботушка будет!»